Halker 2

— Прошлое тяготит тебя, Коль. Ты думаешь, что прав, что тебе нужно изменить что-то в этом мире, но это не так. Я не говорю, что тебе нужно изменить себя, но это не так. Ты должен понять, что это всё тебе не нужно, что ты не обязательно. Проблема внутри тебя, и это нужно вытащить. Если ты расскажешь хоть немного о своём прошлом я клянусь — обещаю: обязательно помогу тебе. Облегчу твои страдания. — Да как?! Как вы поможете? Вы — не я. Вы не поймёте меня. — Лебедев схватился за голову, злобно, с яростью рвя себя за короткие волосы, свисающие до ушей. Глаза уже были красные, они лопались от напряжения, капилляры даже начинали болеть. Больно, слишком больно. Хотя это, скорее, внутри. — Теряете время с этой своей экзистенциальной терапией. К чему это всё? Че вы хотите узнать? Может, хватит копаться в моей голове? — Я не трогала твою голову. — Жанна Аркадьевна небрежно встряхнула головой, поправляя чёрное каре ниже плеч, и внимательно уставилась на своего пациента. — Мне нужна лишь твоя душа.       Ей и до этого приходилось разговаривать с такими людьми. Людьми, больными частично разными дефицитами: алекситимией, нарциссизмом, низкой экстраверсией, да чем только угодно. Казалось, будто Лебедев болел всем и сразу. И ничем одновременно.       Он был похож на нормального — но только со спины. На самом деле, в этих до жути чёрных зрачках плескалась дикая боль, разящая настолько сильно, что начинала болеть своя же голова. В ней копилось, копилось, и копилось столько детской обиды и ненависти, что на языке потом ощущался привкус тины. Терпкая, грязная… Структура его личности давно сломалась, физическая гибель пожирала его по крошкам, по маленьким граммам, с треском превращала в протухшую рыбёху. Только вот пока в чужих глазах всё ещё было кое-что. Настоящие чувства. Там был страх. Как бы не показывал то, какой он умный, осознанный — всё равно было видно, насколько тот сломан. Маленький ребёнок, оставшийся в прошлом. — Вы что, сам дьявол? — подкол прозвучал издевательски, с насмешкой, чтобы собеседник смог хорошо прочувствовать его пренебрежение. Сам дьявол… Только ведь он перед ней.       Человек, что с брезгливо показной миной отрицает футуризм, живёт в прошлом, лелея свои факсимиле. В его голове столько мыслей, но зациклен он лишь на своих травмах, не имеющий хотя бы малейшего желания идти навстречу. Вот в этом то вся и проблема — его огромная, железная стена, что не даёт пробиться сквозь неё. Боится показать свои чувства, лишь иногда выпуская злость. Холодная расчётливость в одночасье, завтра же — ярость. Жгучая, заставляющая делать глупости. — Ты же был в таком месте, не правда ли? В холодных стенах, заставляющих и так пульсирующий мозг страдать все больше, мешающий нормально жить. А ты ведь думал… Пытался думать. И тебе было больно. Так ведь? Ты же был в месте подобном этому? Когда это было? Не бойся, расскажи. Как всё к этому привело… — Блять, куда вы лезете?! — хакер открыл глаза так широко, с такой ненавистью, что будто внутри от страха что-то хрустнуло. Жуть. Нереальная, невыносимая жуть. И как это перетерпеть, не накручивая нервно на палец свои чёрные пряди? — Как вы узнали, что я так жил?! Как?! Кто вам сказал. Улыбка тронула её губы. Нежная и спокойная. — Я же психотерапевт, не забывай. — И всё? Всё так просто? — после этих слов чужой гнев сразу же поубавился, и Коля выдохнул, пытаясь говорить чётче своим хриплым тоном. — Был я… в одном месте. Изолятор, знаете о таком? — дождавшись лёгкого кивка, сразу же продолжил. — После одного случая, связанного с моей мамой, — о нем я не расскажу, не просите даже, — меня заключили в детский изолятор для таких случаев, как и у меня. Для таких, как я. — он оскалился, показывая этим, как же ему смешно с того времени и происшествия. Как же ему весело, и это всё глупое, аморальное, бредовое — недостойное даже его внимания. — Так вот, именно там, в этих холодных, как вы говорили, якобы стенах, я и пробыл чуть ли не месяц, два, три, — я совсем не помню, сколько был в этом ужасном месте, но точно знаю, что мне там не понравилось. Меня никто не бил, не насиловал, никто мне не угрожал — но всё равно, я чувствовал себя ужасно. Вы понимаете, я, в детском возрасте, маленький мальчик, и нахожусь в таком убогом месте один, никому не нужен, ко мне никто не приходит? Было плохо. Я не помню, что ещё было в этом месте, но когда я выбрался оттуда — это было просто самое лучшее, что вообще случалось в моей жизни. А вот после было не так уж хорошо, не так уж мне и хотелось жить. Потому что я-…и парень опустил глаза вниз, нерешительно утыкаясь взглядом в пол, и больше не поднимая лица. — Я лишился самого дорогого, что было в моей жизни. Всё. Простите, больше я ничего сказать не могу.       И Лебедев, быстро вскочив стула, умчался прочь из кабинета, поддерживаемый медбратом, и, ни разу не оглядываясь на женщину, удалился, оставив за собой лёгкий шлейф безумия, что явно всегда окутывало других людей, которые находились рядом. После разговоров с этим человеком хотелось… Да много чего хотелось.       Поэтому, лучше поскорее выйти из этого кабинета, где всё ещё оставалось это его мрачное, тоскливое до ужаса присутствия. Не хотелось его ощущать, хотелось забыть это всё, забыть этого человека, хотя на самом деле она действительно хотела его вылечить, как бы другие не реагировали, как бы ненавидели хакера. Кажется, она была единственной, кто мог бы ему помочь. Потому что явно видела в этих чёрных глазах отблески разума, когда женщина произносила те слова, что вытаскивали из этой пучины, что делали лучше, вырывали из прошлого — глушила те неудачи, которые больно били по бедному темечку, переворачивая чужие, несчастные мысли. Жанна показывает желание оказать помощь — но пациент Николай Лебедев упорно отказывался её принимать. Именно поэтому в этом была его ошибка. Ну, всё можно исправить. Если постараться, если его не отпускать. Только вот ежели Коля, всё-так, решит бежать и сделает то, что хотел — навряд ли останется в живых. Это знает не только она — это знают все, даже он сам. Даже тот, кто держал его на плаву всё это время. Жанна Аркадьевна не сомневается, что такой человек был.       Потому что парень всё ещё не теряет решимости, всё ещё хочет выбраться. Если бы такого человека не было, он точно бы сдался, точно бы упал. Но Коля всё ещё не теряет решимости, всё ещё лелеет мысль разрушить, очистить этот мир. Если бы такого человека не было, тот точно бы сдался, точно бы впал в апатию, проявляя окончательно свою безэмоциональность, и никак не реагируя на внешних факты. Хакер явно бы прекратил разговаривать, есть, как-то жить, если бы у него не было бы цели. Если бы у него не было смысла жизни. Но он есть, и она точно знает. Видит по этим безумно чёрным глазам.

***

      Влад ждал его у курилки, но Коля, прежде чем подойти туда и поинтересоваться у своего напарника о том, достал ли он ключи от компьютерного, — решил быстренько забежать вместе со своим начатым недавно дневником к Михаилу Станиславовичу для того, чтобы передать оный прямо к нему в руки, да и вообще поскорее заключить контакт с Мокривским. Видеть он его не хотел, но на самом деле — очень сильно скучал, что было очень, очень плохо. Ведь получаете: Рома, всё-таки, его слабость, и это уже не какое-то желание вместе с ним разрушить этот мир, это уже какая-то озабоченность. Он и до этого, конечно, ведал о том, что, якобы, одержимый, озабоченный сталкер — но не настолько же, чтобы иногда просыпаться в холодном поту от кошмаров, где видел лицо Ромы. Хотя иногда это лицо и давало ему чувство отпущения да чистоты. Но не забывайте тот момент, когда он душил его — тогда Рома действительно показал, что он не настолько светлый, не настолько хороший и не настолько человек… Действительно ли он чист душой настолько, насколько Коля думал? А может быть — тот просто играл всё время с его нервами?       Во всяком случае, он уже идёт к Михаилу Вилкину, чтобы отдать свой дневник. Всё-таки, очень нужно, чтобы стример нашёл эту записку, ведь там, в конце предложения, Некоглай точно обозначил угрозу. Да и ему нужно поскорее вмешаться в эти дела с ВУЗом, так как Рома ни на шаг не продвинулся туда, куда надо, и не сломал жизнь ни одному человеку, живёт себе и живёт. Разве так Нло хотел? Он обязательно должен связаться с ним, обязательно должен подсказать куда следует идти. И вбить в мозги этому человеку, что на кону весь этот мир. Всё человечество должно погрязнуть, очиститься от этой тьмы, очиститься от таких людей, как его мать. Его ужасная мать. Ну, она первая сдохнет, не сомневайтесь. Самая первая, и никто иной.       Быстро подойдя к двери, Лебедев осторожно приоткрыл её, заглядывая одним глазком внутрь, и заметил сидящего на своём кресле Михаила — его лечащего психотерапевта, который был повёрнут к нему спиной, и что-то читал. Что это — наплевать. Сейчас он отдаст этот дневник, и всё. А затем заметил на рядом стоящей тумбе горстку каких-то дневников. И внезапная мысль озарила его светлую голову — ну, не совсем светлую, но он хотя бы на это надеялся, — и вспомнил тот факт, что Михаил являлся ещё и лечащим терапевтом Ромы.       А ведь этот мужик настойчивый, и явно предложил Роме дневник. А ведь Мокрица не дурак, явно же согласился на это. Знал, что Коля захочет с ним связаться. Специально написал и подбросил в дневник записку, потому что просто так тот бы на это не согласился, не согласился бы сливать свои мысли наружу. Это же Рома — Рома никогда, и ни за что не даст другим рыться в своей мёртвой башке. И только ради хитрого плана он обязательно согласится на это — не сомневайтесь. Не сомневайтесь в гениальности Ромы, ведь это он всё придумал, это он поставил Nloeykag на правдивый путь где-то в далёком детстве. Далёком детстве, где действительно было весело. Вы даже не представляете как.       Хакер встрепенулся, боязливо кинул взгляд на Михаила Станиславовича, а затем, передвигаясь короткими, маленькими шажками на цыпочках, подобрался к стоящей тумбе, и быстро стал перебирать дневники, стараясь запоминать весь порядок. А тот запоминался, ведь он гениальный. Гениальный, гениальный, гениальный. Мать твою, да сколько можно говорить про эту гениальность? Какой чёртов идиот придумал и настроил его на эти мысли? Ладно, сейчас не до этого. Коля встряхнул всё ещё грязной головой, задевая отросшими локонами свои щёки, а затем принялся рыскать среди тетрадей, упорно стараясь найти дневник Мокривского. Вот он! Лежал в самом конце. Чёрт возьми, грёбаный психотерапевт, совсем не понимает, как усложняет ему жизнь. Стараясь не шуметь, Коля быстро выхватил его, затем убрал за пазуху, рукой поправил стопки, и, наблюдая за чужой, широкой спиной, медленно стал отходить назад, также на цыпочках и бесшумно.       Наконец-то выбравшись из комнаты, Коля выдохнул, а затем заметил в своих руках не только дневник Ромы, но ещё и свой. Блять, он же за этим и заходил — для того, чтобы отдать свой дневник — для того, чтобы Рома прочитал эту записку. Так, ладно, отменяется. Если Влад нашёл ключи, — то бишь, достал их из-под носа Директора, — то сталкер возьмёт и воспользуется их интернетом, где на компьютере напишет сообщение для Мокрицы. Уже не такое, как было до этого. Более содержательное. Возможно напишет, если всё успеет. А он навряд ли успеет. Нужно назначить встречу, если получится. Хотя он не уверен, очень не уверен. Сегодня всё решится, сегодня они с Владом выберутся отсюда. Не факт, конечно, что Влад выберется, ведь свидетели ему не нужны. Нло решится на убийство в этот раз, ведь никого до этого не убивал. В пределах правил и пустой морали, нравственности и сдержанности. У Николая Лебедева на счету нет жертв, он никого не убивал, не маньяк, не убийца. Просто хакер, сталкер, и немного ненормальный — вернее, полностью здоровый. Вы должны это знать, вы все должны это знать — то, что он здоровый, то, что он нормальный. И никто не вправе его лечить. Никакими терапиями, никакими сеансами, никакими, диалогами. Выяснять, что там с его матерью, семьей, окружением, родными и друзьями — да всё вообще очень просто! Этого никто не обязан делать, никто не должен этого делать — видите, подчеркнуто — никто, никто, никто, никто не должен лезть в его душу. Вы все здесь, каждый пациент — просто же мразь. Любой, кто хоть как нибудь оказывался рядом, хоть что-то не то говорил — все они просто-напросто умрут, все они не должны больше жить, не должны даже разговаривать, говорить про него.

Твари. Мерзкие твари.

      И вот уже он подходит к Владу, что стоит возле курильни и ухмыляется, копирует его улыбку, а затем прячет чужой и свой дневники куда-то вглубь одежды, в большие карманы. После, поравнявшись с ним, с хищным оскалом смотрит в лицо, стараясь угадать, какие же мысли охватывают его спутника в данный момент. А ведь Влад хитрый человек. Влад знает, что у Коли есть другие цели. Интересно, а он уже просёк, что же Коля хочет с ним сделать? Или тот настолько глуп да доверчив, что и мысли не допустил о том, что же Николай может совершить. Достойный ли тот в виде соперника? Коля точно не видит в этом человеке ничего такого. Только одного человека, похожего на себя, равному себе, Коля мог видеть. Рому. Именно его он полюбил. Вернее, стал одержимым им. И это никакая не любовь вовсе, это жгучая ненависть вперемешку с чувствами. Страсть? Да нет, просто желание делать больно. Просто желание быть рядом с тем, кто так похож на тебя не только по внешности иногда, а ещё и душой… С одним и тем же психотерапевтом. Ведь не зря они так погрязли в этой смеси лечения где-то полгода назад. Или год. Или два… Или же на всю жизнь. Кто знает, сколько они одержимы друг другом? Сколько они друг друга ищут… Сколько лет друг о друге они думали? Этого никто не может знать, никто не может дать ответа. Даже тот человек, который их придумал. Даже тот, кто их породил. Господи, какой же это бред… — Пойдём, Влад. Ты сделал, то что я просил? — Да, Николай, я сделала это. Вот они. — парень с седыми волосами вытянул руку вверх, и прямо перед глазами Лебедева появились серебряные ключи, что со звоном мелькнули в воздухе. — Идём? — Конечно. Идём, Влад. После этих слов у «Николая» на лице появилась улыбка ещё шире, намного шире… И даже этому Владу в этот момент стало немного жутко. Хотя жути тот увидел в своей жизни достаточно. Какой же странный этот Коля, какой же он… больной? Хотя так всем утверждал что совершенно здоровый, абсолютно. Но каким здоровым может быть человек, у которого в глазах буквально плескается то ужасное, что не может быть у нормального человека? Как может говорить этот «монстр» о своей нормальности, если в каждом его движении, слове и действие, в каждом его решении, плескаются эти жуткие отголоски безумия? И как может этот человек может быть нормальным? Он же ненормальный, он же просто отброс. Как он может говорить, утверждать, изъявлять о том что все люди помои, собаки, грязь, если сам является этой грязью? Это же чистого рода лицемерие, мать твою. Как он может быть судьей, как может устраивать Судный день, если сам полностью грешен? Кретин, которому хочется скорее вернуться назад. А был ли такой человек в жизни этого психа, что настраивал его на другие, намного правильные мысли? Говорил ли, что всё то, о коем тот говорит — это всё бред, сюр, все его мысли отстой? Что ему нужно… лечиться? Нет, кажется, не говорил, потому что и сам этот приближенец Николая полностью ненормален.       Влад лениво поправил белую рубашку, плотно сжал ключи в кулаке, и отправился вслед за Колей совершать то грязное дело, после которого вся эта жизнь, весь этот нормальный устой данной психушки перестанет быть нормальным. Идёт рушить чужие жизни. Так, как и хотел. Так, как хочет Коля. Но он не хочет, чтобы все умирали, не хочет делать так, как человек, с которым он идёт рядом.

И это правда.

Главное — не просчитаться. Главное не упасть. Ведь он прекрасно видит, каким же взглядом одарил его этот Нло.

Монстр. Не человек.

И он точно не оставит его в живых.

Поэтому надо быть начеку, дорогие ребята. Поэтому нужно держаться. Даже если тебе страшно.