Нежный бандит

      Тело горит. И горит душа.       Унизил меня? Надеюсь, теперь ты счастлив. Твое суперэго удовлетворено на месяц вперёд.       Пробуешь закурить. Щёлкаешь зажигалкой. Но вместо того, чтобы задымить, накрываешь огонь ладонью. Как будто мало тебе пламени, что бушует внутри и стелется по поверхности кожи.       Содранная до багровых полос грудь. Взгляд падает на лечебный бальзам, что оставил для тебя Пит. Кажется, он охлаждает кожу… или заживляет раны.       Не знаешь, сколько вот так, в одном нижнем белье, сидишь на выступе в душевой.       Поворот дверной ручки. Идущая уверенной походкой фигура. Втащить бы ему… за всю боль, твою растоптанную гордость и треснувшее сердце. Но вместо этого ты за каким-то хером позволяешь ему подойти совсем близко. Кинн откручивает колпачок с тюбика и, выдавив на ладонь содержимое, сперва растирает его между своих ладоней, а затем принимается бережно наносить бальзам на твое тело. Так просто. Без единого слова. Как будто не было между вами ни прошлой ночи в раскалённом дурмане. Ни холодного, отрезвляющего суровой реальностью утра. Ни того парня, которого Кинн позвал в свою постель у тебя на глазах. Ни его приказа о наказании, из-за которого исполосовано усталое тело. — Не утруждайте себе, господин. Кто я такой, чтобы вы снисходили до подобного, — цедишь сквозь зубы, а у самого слёзы на щеках так и пристыли мутными каплями.       Но Кинн продолжает… продолжает ни сколько наносить белёсую массу, сколько ласкать тебя целительными касаниями мягких ладоней. А потом и вовсе происходит то, что выбивает остатки рассудка: склонившись к твоей груди, Кинн принимается покрывать мелкими поцелуями плечи, раскрыл ключиц, верх крепкой груди. — Зачем это? — хрипишь над его макушкой, а самому вновь хочется разреветься как ребенку: ну какого хера он позволяет себе всё это, а ты не можешь взять и со всей дури оттолкнуть. Да так, чтоб отлетел к соседней к стенке. Покрошил дорогой кафель и раз и навсегда понял: твое тело — табу. — Тебе неприятно? — томный взгляд исподлобья, очевидно, призван добить. — Что? Недостаточно своего дружка помацал сегодня? Мало тебе? Решил компенсировать?       Прекратив осыпать твое тело поцелуями, Кинн оправляет полы своего халата оттенка марсалы и, ни капельки не тушуясь, произносит равнодушным тоном: — У меня не встал на него. — Что так? — А вот так. Я и завёлся только потому, что всё время тебя представлял.       Если он лжёт сейчас, то делает это очень убедительно. — Врёшь ты всё! — дёргаешься, но его ладони все равно остаются на твоих плечах. — Не вру. И… прости меня. Я знаю, что сделал больно. И уже не один раз. И я не могу пообещать, что не сделаю этого вновь… Но ты просто постарайся понять, Порш: когда я причиняю тебе боль — это значит, я не хочу, чтобы другие сделали в стократ больнее. — Да пошел ты! — сверлишь его взглядом, а Кинн молниеносно впивается тебе в губы жадным поцелуем.       Сопротивляешься, в кровь кусаешь в ответ мягкие губы. Потому что хочешь, чтобы и он почувствовал боль. Но оторвавшись от твоего рта, Кинн слизывает капельки крови с уголков своего, а затем — и глазом моргнуть не успеваешь — оказывается на коленях возле твоих ног. Одним махом стягивает с тебя боксеры прямо к щиколоткам, отчего твой член скользкой головкой чуть ли не ударяет его по носу. Мысль об этом заставляет тебя на мгновение потерять бдительность и усмехнуться. Но едва кончик языка Кинна начинает кружить в напряжённом паху, как вся мимолётная расслабленность улетучивается. Непроизвольно вцепившись пальцами ему в затылок, сам не понимаешь, что делаешь: то ли пробуешь оттолкнуть, то ли крепче хватаешься за него как за опору.       И вновь этот взгляд исподлобья. А ты понимаешь, что хочешь видеть Кинна, не сводящего с тебя глаз, что хочешь чувствовать руки, скользящие вверх и вниз по твоему животу, прежде чем он опускает лицо и накрывает губами твой член.       Тебе приходится закусить собственную руку, чтобы не застонать слишком громко, когда Кинн обхватывает губами головку и облизывает ее, а его язык - такой грубый и мягкий одновременно.       Глаза его сейчас закрыты, как будто он сам испытывает наслаждение. Как будто он делает это не только ради тебя, но и ради себя самого.       Внезапная мысль проносится в твоей голове — сколько раз он делал это раньше? Сколько их было? И неужели со всеми Кинн был именно таким? Получал ли он такое же видимое наслаждение, когда был с кем-то другим?       Но когда Кинн спускается еще ниже, вбирая твою горячую плоть ещё глубже и хрипло постанывая, решаешь, что тебе все равно. Ты просто-напросто отодвигаешь каждую ревнивую мысль на задний план, закрываешь глаза и упиваешься теплой влажностью губ Кинна вокруг своего члена. Пальцы его сжимают бедра, его локоны щекочут тебе живот. Маленькие белые точки трепещут перед глазами, когда Кинн, подняв твоё мужское достоинство повыше, прижимает свой язык к его нижней стороне, и ты раздвигаешь ноги, позволяя ему устроиться между ними поудобнее.       Как будто он идеально вписывается туда.       Одна из рук Кинна опускается, чтобы огладить тебе яички, его пальцы и лёгкие и твердые одновременно, и это вызывает волну мурашек в самом твоём естестве, приятное покалывание распространяется по всему животу, вплоть до груди.       Закусываешь костяшки своих пальцев, а другой рукой хватаешься за его плечо. Дабы не улететь, воспарив от калейдоскопа ощущений, а Кинн крепче хватает тебя за бедра и прижимает к себе, и ты понимаешь, что никогда еще не чувствовал себя таким защищенным, таким окруженным заботой, таким абсолютно уверенным в том, что он не отпустит, что он позаботится о тебе и даст то, что ты хочешь. Хотя бы на эти несколько минут иллюзорное будет правдой.       С шумом выдохнув, поглаживаешь Кинну плечо, чтобы дать ему в ответ хоть немного близости и комфорта, которые дарит тебе он. У тебя кружится голова, когда едва заметная щетина на подбородке — наверное, брился второпях? — царапает тебе пах, и ты надеешься, что завтра кожа там все еще будет гореть. Да. Пусть всё остальное тело пройдет, но именно там Кинн запечатлеет себя, сделав кожу слегка раздражённой. И пускай это напоминает тебе о вашем мгновении все последующие одинокие дни и ночи.       Ускоряется. Душевая наполняется гулкими влажными звуками, а ваши взаимные стоны и хрипы будто отрекошечивают от хрупких кафельных стен. Ещё несколько резвых движений рта, и ты наполняешь его своим горячим семенем. — Чёрт!.. — Мм… Что такое, Порш? — Мог бы и на пол спустить…       Самостоятельно поднимается с коленей, его руки скользят по твоей талии: — Зачем? Не люблю, когда на полу что-то лишнее.       Усмехаешься, до конца так и не осознав, что только что произошло.       Хотя… Что уж теперь? Учитывая, что Кинн был именно тем, кто распечатал твой зад. Отчего-то ты думаешь об этом с таким пренебрежением, но даже умом понимаешь, что тот, для кого был бы неприемлем секс с мужчиной, со своим боссом, в конце концов, не получил бы такого удовольствия от минета. Ртом Кинн работает отменно. И ты снова начинаешь высчитывать, сколько же он практиковался… Впрочем, твои калькуляции прерывает его голос: — Забавно. Столько раз я смотрел на это сверху вниз… А сам впервые делал его кому-то… В смысле, тебе. — Да ну? — чуть ли не присвистываешь, но вовремя останавливаешься: это уж слишком. — Серьезно.       Сука… Какой же ты сука, Кинн!.. Как будто не понимаешь, как твое признание крышесносно работает.       Твои губы. Без спросу. На его губах. Ощущаешь свой собственный вкус. Тоже впервые. Вперемешку с его горячей слюной.       Но в этот раз Кинн первым разрывает поцелуй. Со свойственной ему самодовольной выдержкой, коротко кивает: — Ладно. Приходи в себя. Будем считать, что это была… хм… компенсация.       Его нет с тобой как минимум десять минут. А ты всё сидишь и сидишь на этом холодном выступе и все никак не можешь перестать вхолостую щёлкать зажигалкой.