Письма механическому сердцу

      «Здравствуй, Алекс!       Я не писал тебе две недели, они выдались сумасшедшие, но я исправлюсь! Я всегда думаю, чем с тобой поделюсь, и мыслей, как всегда, очень много.       Я не умею вываливать на бумагу чувства, ты же знаешь… Я вообще едва ли способен объяснить то, что творится внутри. Я надеюсь, по моим обрывистым фразам ты понимаешь, что я имею в виду.       Декан хвалил мою квалификационную работу… И Стенвик тоже. А я, вероятно, потеряв к ней интерес, увлекся смежным направлением, и на защите рассказал абсолютно не то, что собирался. Как всегда мнения разделились: кто-то заявил, что я лезу не в ту область, а кто-то – что я въедлив и упрям.       Мне любопытно, что бы ты сказала. Жаль, я не могу с тобой обсудить все, что происходит. У тебя по обыкновению нашлись бы ответы на мои вопросы.       Я узнал, что Лео начал карьеру футболиста и даже достиг успехов! Я не интересуюсь публичной жизнью и развлечениями, однако открытие спортивного сезона даже меня не обошло стороной. Помнишь, как он попал мячом в голову одному из близнецов Талли – точным и метким ударом? Это, определенно, был пророческий страйк.       Пруд в летнем саду Академии цветет, я был там позавчера. Если бы я в него снова упал, то на этот раз не утонул бы – настолько много кувшинок и тины, что можно ходить по воде, как мифический персонаж из сборника легенд Хеймердингера.       Со студентами все спокойно, я уже приспособился, и меня более не коробят ни выскочки, ни тупицы, ни их опоздания, ни их прогулы. Раньше мне едва хватало терпения – когда огромная аудитория лекционного зала была неподвластна и гудела, как улей… Сейчас они внимательно слушают – почти все, – а кто не слушал, того я уже выгнал и увижу только на зачете.       Я до сих пор не понял, нравится ли мне преподавать… Даже если это так, мне все равно больше по душе научная работа…»       Мадам Лидия прервала чтение, отвлекшись на душераздирающие вопли из противоположной части особняка. Она сама не понимала, почему вдруг сентиментальные и наивные послания этого Виктора становились своего рода развлечением – перед тем, как отправиться в огонь.       И ей даже в голову не приходило, что письма стоило отдать адресату – и тем более ни в коем случае не читать. Однако мадам Лидия в силу тоталитарного характера и бесконечной убежденности в собственной правоте считала личные вопросы внучки своими делами, а необходимость следить за чистотой окружения наследницы – своей обязанностью.       Из флигеля по-прежнему доносились крики и грохот, и женщина поджала губы, вернувшись к письму.       «…мне все равно больше по душе научная работа. Я ощущаю себя на своем месте – среди лабораторного оборудования, за рабочим столом, в тишине под равномерный гул стабилизаторов напряжения, где никто не тревожит мое уединение.       Но я бы пускал тебя к себе. Мне иногда хочется, чтобы ты отвлекла меня – влетев стремительно, как ураган, сняв с меня сварочные очки, хватая за руки. Я злился, когда происходило что-то подобное – а теперь я бы не стал.       Я верю, что ты не сочтешь мои рассуждения глупостью. Но даже если я ошибся, несмотря на то, что я всегда хотел быть для тебя тем умным Виктором, которого ты привыкла видеть, с тобой мне не страшно было быть глупым.       Я помню, как ты позволяла мне быть любым. И как ты принимала меня любым.       А ты всегда была прекрасна – в праведном гневе, в момент пламенной речи, в отрешенной задумчивости… Я не говорил тебе об этом, и зря. Я буду говорить сейчас – потому что…»       – Почему?! – вопрошал – с болью и отчаянием – голос, настолько мощный, что резонанс рассеивался по стенам и потолку особняка де Бланов. – Почему я не могу просто умереть?!       Звон разбитого стекла вперемешку с шумом, очевидно, мебели, вылетающей из окна… Еще несколько минут Алекс будет буянить, а затем силы оставят ее, и она, опустившись на заляпанный кровью пол, свернется калачиком и затихнет. Потом слуги бережно перенесут ее на постель, введут нужную дозу наркотика, приберут учиненный беспорядок.       Ничего нового… Она уже много раз пыталась себя убить, много раз устраивала погром, но обновленное тело отказывалось останавливать работу.       Мадам Лидия искренне считала недовольство внучки блажью и невообразимой глупостью, противоестественным капризом. Вместо того, чтобы быть благодарной за жизнь, она занимается всякой ерундой!       «…говорить сейчас – потому что я не вернул тебе и капли доброты, которую ты ко мне проявила. Я был холоден – но только снаружи, потому что ты знаешь, как мне непросто вытащить из себя формулировки чувств.       Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо.       Твой друг Виктор».