Lost with You

***

No Time to Die - Billie Eilish

      — Чёрт! — выругался Акутагава, и крик его, заглушённый окружением, с рычанием скатился вниз и затух, как сигаретный окурок. Трущобы никогда не были его любимым местом, особенно если в них нужно было кого-то догнать или найти.       Муравейник плохих воспоминаний.       Время, выделенное ему на операцию, заканчивалось, а вражеский эспер всё ещё бродил на свободе, и это неистово выводило из себя. Лёгкие подвели его в самый неподходящий момент и сейчас горели, словно раскалённые угольки хрен пойми какого адского круга. А ведь этот жалкий проходимец даже не был силён, что ещё больше разжигало в Акутагаве пламя ярости!       Жалкое ничтожество! Воспользовался его мгновенной слабостью, сделал пару выстрелов в качестве отвлекающего манёвра и пустился на своих двоих, развивая четвёртую космическую! И вряд ли его теперь получится поймать...       — Твою мать! — парень со всей силы врезает по стене, но удар лишь с жужжанием и вибрацией отдаёт в руку, боль скачет по его нервам волнами, заставляя мелко дрожать.       Реакция собственного тела не нравится Рюноске, он хочет игнорировать её, не взирая на ещё один подступающий приступ кашля, сорваться и побежать на поиски сбежавшей дряни, чтобы позже настигнуть её и превратить в кровавое месиво, разбросанное по тёмным закоулкам. Да, эта картина стоит перед глазами, жадно подтапливаемая дровами раздражения.       Багряный след на всё лицо скроет поломанные черты жертвы, точно блюр на фотографии, даже опознать несчастного не выйдет.       Конечности полетят серпантином, точно в замедленной съёмке будет видно, как обрываются отделяемые от цельной плоти мышцы и сосуды мягкими, сочащимися карминовой жидкостью мелкими кусочками, покрывающими стены алой краской. Косметический ремонт от портовой мафии.       Внутренние органы станут наружными, выпадут из полостей тела, как конфеты из пёстрой коробки, вмиг мараясь пылью дорог. Их иссушит ветер, разнося повсюду едкий аромат разложения, что станет уроком для каждого, кто посмеет встать на пути Акутагавы и его организации.       Но вокруг никого, тело содрогается, и Рюноске с горечью и новой вспышкой гнева осознаёт, что не может даже банально пошевелиться, не усугубив при этом своё состояние. Отвратительное положение дел.       Паршиво. Блять, это максимально паршиво.       И он ненавидит себя, бездвижного и никчёмного, сдавшегося. Рычанием из него вырывается хриплый кашель, бесконечный, долгий, сухой он судорогами сковывает каждый мускул и скатывается, скатывается, скатывается, бежит вниз, как по винтовой лестнице, пока перед обсидиановыми беспомощными глазами не выступают оранжевые пятна и не идёт точками белая рябь. Реальность теряется, идёт кругом, как карусель, размывается кляксами акварели. Что за ужасный художник это придумал?       Когда мир всё же проясняется, становится отчётливым, Акутагава находит себя в том же самом месте, в переулке. Свет ослепляет его, слишком яркий, от чего всё вокруг желтит, покрытое слоем песка и пыли, а в горле по ощущениям разверзлась бесконечная, безводная пустыня. Попытки подняться не приводят ни к чему хорошему, Рюноске только бессильно тянет конечности, опираясь спиной на треснувшую от недавнего удара —скорее от ветхости — стену, пальцами проходясь по трещинам, точно скучающе. Думает. Пытается.       Разум его заныривает в себя, и брюнету остаётся лишь смотреть в одну точку перед собой, ничего не видя, пока воспоминания, неожиданные, странные, поджидавшие уже давно где-то за поворотом, не накрывают его целиком.       Воспоминания о том, как пару ночей назад он услышал в темноте неясный шёпот, робкое «Доброй ночи» прозвучало в его голове лёгкой трелью.       И это взбесило Рюноске.       Акутагаве до головной боли и стиснутых зубов, до пульсации в висках было противно от одной мысли, что его соулмейт позволяет себе так много вольностей! Непонятливый и твердолобый кретин, сколько ему ни повторяй, всё равно лезет куда не просят! Что, позвольте спросить, Рюноске ему должен? Этому тупому Джинко? Посмотрите-ка, мальчик-спасатель! Явился в самый неподходящий момент, связал его оковами этой омерзительной связи и теперь не понимает, а какого, собственно, чёрта, Акутагава не бежит к нему с открытыми объятиями!       Чертовски смешно!       На лице его проступает искажённая гримаса, способная вызвать почти у любого настоящий ужас. Рюноске не видит ни одной причины доверять белобрысой кошке детективов. Ещё чего? Кто сказал, что соулмейты — это всегда любовь и согласие? Что это был за недалёкий идиот? Не-е-ет.       Нет.       Акутагава точно знает, какой этот мир, и в нём нет никого достойного уважения и доверия, за парочкой исключений. Каждый может подставить, каждый может предать, а ещё каждый может умереть, так и оставшись лишь мясом и костями, бессмысленным скопищем атомов, как и все остальные люди. Так зачем ему доверять кому-то?       Кому-то вроде Джинко?       О, это почти настоящая комедия! Акутагава помнит лучше, чем он сам хотел бы. Так много деталей. Где же начало? А...       Сумрак, подвальное помещение и его бывший наставник, мурлычущий какой-то бред себе под нос. Совершенно изменившееся лицо Дазая, выражение которого наполнено энергией, лёгкостью, насмешкой. Прямо перед Рюноске. Человек, ради которого он мог и хотел отдать жизнь, человек, имеющий власть над другими, способный достичь любой своей цели, человек, давший ему обещание.       На стороне света.       Ухмыляется, смеётся над Рюноске, и остатки его бывшего — его тёмного образа — осколками всплывают в памяти, впиваются в Акутагаву при звуке этого голоса, мелодично играющего с его душой, которую Дазай так усердно утягивал во всю эту грязь, во мрак, в мафию, за собой, что Рюноске ощущал себя полностью покрытым кровью, запятнанным, чёрным до самой сердцевины. Ему так противно и обидно, что каждый сантиметр его тела пылает, его захлёстывает, пожалуй, единственной эмоцией, которую Акутагава позволяет себе показывать, ощущать в полной мере. И она пожирает его.       Это хорошо. Это нормально. Так он не чувствует себя совершенно пустым. Словно бы в нём есть что-то, пускай это и дикие, почти бесчеловечные безумие и жажда. Он не обязан притворяться хорошим, если не является таким.       А потом на него выливают ещё одну ненавистную правду.       Есть другой, другой, что лучше него. Новый ученик.       Проблема.       Акутагава всё ещё стоит, опирается на треклятую стену посреди пыли и трущоб, как на единственного товарища, стараясь заглотить больше воздуха, стараясь не думать, не чувствовать всем своим существом волнение. Не его волнение. Чужое. И Рюноске хочет сейчас же вырвать его из груди, расцарапать себе предплечья, вонзиться пальцами глубоко под кожу, чтобы вытащить чёртового Джинко из себя. Ненужного, лишнего, не его. Но не получается, не выходит, и Акутагава лишь сжимается, пытаясь слиться со стеной, ощущая холодящий ветер на лице соулмейта, в его волосах, как при беге, его тяжёлое дыхание, сорвавшийся к чертям пульс.       Мутные кадры прошлого вновь мелькают перед стекленеющими глазами ошмётками киноленты — всполохи отчаяния, заглушаемого гневом, и зависшая в голове идея о расправе над тем, кто занял место Акутагавы. Кто растоптал его старания, его смысл, его жизнь, его волю и стремления, уничтожил всё, чего с таким трудом, вгрызаясь, высекая из камня, ему удалось достичь. Рюноске убьёт его, сотрёт с лица Земли и отомстит за себя, за все несправедливость и боль, за жестокую судьбу, а затем рассмеётся ей в лицо. Да, наконец-то покажет ей, что выиграл!       Рассмеётся...       Тошнота усиливается, прямоугольник домов начинает плясать по кругу, точно демоны у костра.       Что же происходит в момент истины, который должен был бы восстановить справедливость? Рюноске встречает этого несчастного, уже наполовину мёртвого человека, точно кота Шрёдингера, смотрит ему в глаза — в самые прекрасные в его жизни гранёные аметрины, калейдоскопом играющие в темноте переулка — и в груди его теплотой разливаются тревога, страх, волнение и радость, не принадлежащие Акутагаве, но захватывающие всё в нём, в его душе, бурлящие и шипящие пузырьками янтарного шампанского.       Осознание приходит так резко, схожее с унизительной пощёчиной. Соулмейт. Он. И от этого становится так мерзко, что в глазах темнеет, а сердце останавливается, будто убитое.       Его предал собственный соулмейт.       Ещё не встретившись, не сказав ни единого слова, не бросив взгляда. Предал. Уничтожил. Окончательно разрушил. Добил.       Острое, пронзающее чувство колет под рёбрами, под пальцами, под кожей, прямо внутри, растекаясь умертвляющим, парализующим ядом. Акутагава задыхается. Не может поверить. Злится. Страшится. Хочет вернуть всё обратно. Рюноске мёртв. Внутри.       И ему дико смешно. Ему впору залиться леденящим кровь хохотом, смехом сумасшедшего, того, чей рассудок помутнился и угас, ведь это так на него похоже, на его жизнь. И даже для этого он слишком упрям.       Акутагава снова бьёт по ставшей в миг ненавистной стене, представляя вместо неё лицо Ацуши Накаджимы, ударяет ещё, сильнее, наслаждаясь острыми вспышками, горящими на костяшках вместе с алой кровью. Пачкает её. Ха! Это след. Он был здесь. Он не призрак. Живой. Жив. А ради чего?       Как же бесит.       Он чувствует это? Ему тоже больно? Пусть подавится этим! Удар. Ну же! Удар. Давай! Удар. Ещё, ещё! Удар. Тебе больно?! Удар. Тебе должно быть больно!!! Удар. Больнее, чем мне! Удар. Никчёмный! Удар. Жалкий! Удар. Ненужный! Удар. Бесполезный! Удар. Сволочь! Удар. Тварь! Удар. Сука! Удар.       Ненавижу тебя!       Рюноске не знает, закричал ли он. Сказал ли это вслух. Ему всё равно?       Ему всё равно.       Да... К чёрту соулмейта... К чёрту Дазая... К чёрту эту миссию.       Руки жжёт, неприятно покалывает и бьёт дрожью, но это не важно. Акутагава поднимается на слегка шатающихся ногах, стоит ровно, вытянувшись, делая вид, что не чувствует ничего. Вообще. Ничего. Не существует. Его нет. И его позора тоже.       Стоит вернуться в мафию. Зайти к медику, чтобы взять бинты. Ещё не помешает пару таблеток обезболивающего. И он так устал... Ещё чашечку чая, пожалуй. И Акутагава идёт. Медленно. Размеренно. По лабиринту из похожих друг на друга низких коридоров улиц, песчаных и пустых. Ветер пускает по тропинкам мелкий мусор, поднимая дымовую завесу, от чего дышать становится ещё тяжелее. Рюноске вытаскивает свой платок, прислоняя его к испачканному лицу. Делает шумный вдох.       Чувствует он себя пережёванным, помятым и каким-то нереальным. Тело кажется одновременно тяжёлым, весящим минимум тонну, и в то же время таким лёгким, будто гравитация уменьшилась и растаяла, размягчилась, стала гибкой. Веки тянутся вниз и слипаются, отчего возникает желание рухнуть прямо на тот единственный островок зелени в тени и не просыпаться ещё сотню лет. Или две. Видеть сны, где всё не так ужасно и тленно. Может быть, это даже ему понравится. Успокоит.       Странное ощущение внутри напряжённо, слишком сосредоточено, ожидает чего-то. Видимо, его «дорогой» соулмейт что-то задумал. Но это тоже больше не важно.       Как же всё это для Акутагавы не важно.       Петляющие повороты и перекрёстки приводят мафиози в больно подозрительное место. Неестественно тихое, скрытое дырявыми навесами, сшитыми из разных кусков ненамокающей материи. Некоторые предметы окружения выглядят ещё более ущербно, чем в средней норме. Даже для трущоб. Он проходил это место? Кажется, на такой скорости не всё можно подметить, особенно когда ты задыхаешься, готовясь выплюнуть кашу из крови, желчи и собственных лёгких. Нужно проверить.       Акутагава подходит ближе, осматривает пару дверей, хотя это название очень номинально для входа, прикрытого лишь замызганной тканью, выбирает одну из квартир (можно ли назвать это хотя бы жилищем?) и осторожно оглядывает, высматривая зацепки. Пахнет пылью и порохом. Интуиция иногда не подводит, но Рюноске не собирается опускаться до того, чтобы называть годами отрабатываемый навык этим тупым словом.       Расёмон оживает на его плечах, плывёт по подолу плаща, пульсируя, и тяжёлое дыхание его в ожидании жертвы хищно потрескивает, почти схожее с биением настоящего сердца. Акутагаве куда спокойнее уживаться с этим монстром, чем с собственными мыслями. Привычнее. Тело напрягается, готовое в любой момент к рывку, обороне или побегу. Сейчас он ослаблен, так что лучше быть осторожнее, пока смерть не сделала красноречивое приглашение на чай, уложенное в конверт с красной печатью.       Спокойно. Тут нужна точность. Один... Два... Три!       Занавеска молниеносно сметается с пути, открывая вид на тёмное помещение, залитое мраком и безысходностью, которые туманом тянутся по ногам и поднимаются вверх до мерзости знакомым запахом. В резко сузившихся зрачках отражается чистый багряный, растекающийся по грязному полу, заливающий следы недавней бойни. Тишина стоит в этом месте, тоже убитая, зависшая мелким жужжанием в черепной коробке отголоском собственного шумного дыхания.       Его опередили. Эспер-беглец мёртв. Тело его растянулось в пыли, скрюченное страхом. Почему? Не просто так же? Здесь что-то не чисто. Это предупреждение, сообщение. Вызов. Враг чуть более умён, чем казалось ранее. А значит — работы прибавилось.       Акутагава вздыхает, поднося белый платок в нежелании вдыхать эту скверну. Кругом никого, угроза отсутствует, так что можно немного расслабиться. Брюнет хмурится, осматривая небольшое помещение, и проходит дальше, разглядывая пять скинутых ему на голову трупов — господина «Быстрые ноги» и его дружков, которые скрылись ещё в первые несколько минут атаки мафии. Трусы, но результат закономерен. Нужно вызвать...       Рука тянется к телефону, но застывает в кармане, каменея. От проёма выхода стеной вырастает длинная тень, облизывая ноги мафиози, как морская волна. Уши улавливают какой-то треск, будто что-то стеклянное бьётся и рушится, разваливаясь на части, разлетаясь на мириады осколков. Наверное, это был рассудок Акутагавы, что теперь фантомными песчинками скакал на земле. Напротив него стоял не кто иной, как сотрудник детективного агентства. Оборотень.       И выражение его лица... Нечитаемое. Странное. Но всего лишь один факт его присутствия рядом — взрыв.       Нити, опутывающие их, натягиваются, словно струны, готовые к тому, чтобы на них тонким скрипом сыграли бешеную мелодию общих чувств. Их. Это почти невозможно, опустошающе, переполняюще до потери разума, двойственно и противоречиво. И вновь Рюноске не смеет пошевелиться, точно ему приказали, повелели.       Радость резко вливается в его тело, как дешёвый алкоголь, прыгающей струёй покидая бутылку и сразу отдавая прямо в голову, заглушая все остальные мысли, перекрывая собой каждую деталь. Как же сильно Акутагаву злит такая реакция своего организма на его появление. Как этот идиот вообще позволил себе прийти после всех ласковых просьб мафиози об уединении?! Совершенно точно слабоумный!       И всё же те крупицы памяти, что сохранили горячие касания, вкус влажных губ, движения языка и жар, смешанный со страстным желанием, зачаровывающим запахом, звуком голоса, произносящим имя, тот ласковый тон... Частички счастья, блестящие золотым пурпуром заката, вспыхивают в нём, чтобы тихо обжигать и пленять.       Такие крохотные, зарытые глубоко в подсознание, чтобы никогда не смогли покинуть этих чертогов. Но он вытаскивает их наружу вопреки воли, вопреки здравому смыслу. Не даёт себя ненавидеть так яростно сильно, как того хочется.       Джинко.       Детектива мотает, шатает после долгого бега, отдышка пульсирует в висках у Акутагавы доказательством. А потом на блондине буквально проявляется гримаса ужаса, тревожным цитрином окрашивая радужку глаз.       — Что ты..? Это ты..? Нет..? — последняя фраза его исчезает за гранью слышимости, просто падает вниз, потухая в холодной воде — или наворачивающихся слезах — хладом резко окатывает их обоих и замораживает, вмиг достигая нуля температур.       Лишь Рюноске. Лишь Накаджима.       Лишь плачущий и напуганный аметрин, из-под дрожащих ресниц смотрящий на чёрный силуэт в окружении его жертв. Точно. Он же убийца, да? Какая ирония...       — Ты же обещал...? — так поломано и хрипло, переполнено болью, непонятно откуда взявшейся, забравшей столько места, что Акутагаве становится трудно дышать. Он просто должен сказать, что это не то, о чём он подумал, верно? — Ты обещал мне?!!!       Вероятно, поздно. Ацуши ломает, почти складывает пополам, руки гнутся, пытаясь найти в пустоте опору. И он кричит так надрывно и пронизывающе, не находя ответа. Рюноске замирает, ошпаренный такой реакцией, наблюдая, не в силах вмешаться, не в силах сказать, что это дело не его рук. Эти ощущения, эти чувства просто убийственны, похожи на реальные удары прямо в солнечное сплетение. Или они действительно есть?       — Скажи мне!!! — ревёт человек-тигр, и звуковая волна проходит Акутагаву насквозь, электрическим током врезаясь в нервы. И...       Он молчит.       Внутри всё ещё бьётся обида, злость, ненависть. Желание причинить боль на секунду овладевает им, зверем врезается в логику и адекватность. Как смеет он меня обвинять?! Пришёл ко мне, когда просили держаться на расстоянии другого города!!! Разочарован?!! Тебе не разрешили вновь поиграть в героя?!!       — Почему ты такой?! Просто почему ты такой!!!       Не позволили стать другом после душевной речи и пары фраз?! Вот каково это, когда тебе мешают! Когда против тебя ополчается весь мир! Вот каково это, когда тебя ломают! Когда ты не получаешь всё, что хочешь! Ну и кто теперь..!       — Я тебя ненавижу, — не крик. Тихо.       Едва было слышно.       Всего лишь одно моргание век.       И его нет.       След простыл. Будто и не было. А Рюноске падает в пропасть всё глубже и глубже, теряя себя.       Он оглушён. Разбит. Не понимает.       Что?       Брюнет, точно в трансе, хватается рукой за вздымающуюся грудь, пальцами до предела сжимая ткань рубашки у сердца, чувствуя его немой крик. Свой безмолвный вопль.       — Почему? — какой глупый вопрос.       Пустота болезненно отзывается тупой пульсацией, давая горький неоднозначный ответ.       Почему сейчас было так больно?

***

ocean eyes - Billie Eilish

      Он постепенно сходил с ума и, кажется, дошёл до заветного края. Медленно, но верно, и вот мы на месте. Что уж тут говорить, если Ацуши попросту не мог выбросить из головы то, от чего нужно было избавиться? Необходимо. Все признаки на лицо, и ни одной причины для иного выбора. Бывают же исключительные случаи? Например, ты неожиданно оказываешься эспером с боевой способностью, или на тебя объявляет охоту иностранная организация. Или твой соулмейт полностью тебе не подходит. Как и ты ему.       Возможно, так даже лучше, их связь ещё не окрепла, была слабой и непрочной, такой нестойкой, что чтобы дотянуться до той стороны, нужно было концентрироваться, представлять, мыслить.       Ацуши больше так не делает. Не прислушивается, не замечает, любые импульсы игнорирует, точно они стая назойливых мух. Что ещё он может сделать?       Если Акутагава так хочет быть одиноким ублюдком, вышедшим из нуарного кино про наёмных убийц — флаг ему в руки! Пусть размахивает им, как знаменем победы, ибо терпеть эту грозовую тучу несчастий было невозможно. Всегда. До того, как он дал понять, что Ацуши для него пустое место.       Если бы не ментальные нити, блондин давно перестал бы делать попытки сойтись. Нет. Он даже бы не взглянул на эту газонокосилку! Что в нём такого привлекательного? Ужасный характер, грубость, апатичность, безэмоциональность, резкие приступы злости, расшатанное здоровье и убитый внешний вид вампира из семнадцатого века?!       Акутагаве точно нужно поменять век в котором он живёт. Из него вышел бы просто идеальный инквизитор, потому что именно в огненном пламени он сжёг остатки чувств в Ацуши, растоптав душу.       Потому что то соглашение, хрупкий мир, что сложился между ними, был для него важен. То, что Рюноске мог быть кем-то кроме представителя своей жестокой профессии, было важно. Давало надежду.       Потерянный случай.       Ни слова больше о нём. Ни мысли. Его нет. Ацуши сможет прожить и без соулмейта, так многие живут, почти большинство. Чем он хуже? Найдёт себе нормального партнёра, и у него есть агентство, друзья, дорогие ему люди. Абсолютно ничего не изменится, если тот факт, что существует некий Рюноске, пахнущий инжиром и хранящий в своих тёмных глазах звёздную галактику, просто сотрётся из памяти.       Рано или поздно. Да?       Парень будет просыпаться и не думать о брюнете. Он будет наливать себе кофе и не обращаться мыслями к соулмейту. Накаджима будет писать отчёты и не вспоминать об Акутагаве. Ацуши будет лежать ночью, уставившись в потолок, теряя возможность нормально выспаться, и не ломать себе голову из-за Рюноске.       Так ведь?       Ведь ему не должно быть так жалко и раздирающе? Он не виноват, ничего не сделал. Ацуши просто хотел помочь... Быть полезным... Нужным тому, кого для него выбрала судьба. Ведь он был его? Это не могло быть ошибкой? Может, они просто не разобрались, и где-то по земле сейчас ходит кто-то другой, не Акутагава, тот, кто должен был стать половиной для Ацуши, но им помешали встретиться?       А где-то ходит и Рюноске. Как он? Что делает? Ему стало легче? В их последнюю встречу мафиози выглядел брошенным котёнком, упрямящимся подходить к людям из-за одичалого одиночества. И, кажется, ему было больно от слов Ацуши. Насколько сильно они его ранили? Может, стоит извиниться? Ацуши очень хочет извиниться. Он так и не помог, не довёл до больницы, не заскочил хотя бы в аптеку, даже не придержал за плечи. Такой бесполезный...       И ему безумно хочется прервать свое молчание, выйти на связь, убедиться, что всё в порядке. Или найти среди лабиринтов городских перекрёстков и посмотреть, коснуться. Просто чтобы знать, что Рюноске всё ещё реален. Что он не инфернал или призрак, что Ацуши его себе не придумал.       Сам оборотень пресловутой реальности не чувствовал. Ходил, точно в дымке, из которой вырастали предметы, выходили люди и высовывались буквы, тексты, доносились слова.       Говорят, что боль соулмейта ощущаешь сильнее, чем собственную. Ацуши не позволял себе прислушиваться к Акутагаве, но его состояние... Было ужасно. Никакие аргументы не работали на душу, на заполненную розовыми блёстками голову, которая теперь переполнялась кричащими о катастрофе мыслями.       Может, это Накаджима во всём виноват? Будь он кровожадным мафиози, у них с Рюноске бы выстроились другие отношения. Может, это Ацуши просто не соответствует стандарту? И ему нужно...       А-а-а-а-а! Опять не то! Не так! Это невозможно! Это же Акутагава! Всё, что Накаджима ни сделает, будет неправильно! К чёрту его! Прочь из моей головы! Убери свои ментальные руки от меня! Пошёл вон!       Но стоит только вспомнить это отчаяние, написанное каждой чёрточкой на бедном лице и... Боже. Бабочки в животе. Раскладные, острозаточенные ножи-бабочки. Вот вся их любовь.       Ацуши тоже может быть упрямым. Есть черта, которую переступить нельзя даже соулмейту. И терпению Накаджимы пришёл конец, пускай это по-детски, но он имеет все основания быть огорчённым, злиться. Вот такая реверсия. Акутагава будет рад этому. Так зачем сожалеть об и так тонувшем корабле?       Рюноске сделал росчерк, провёл линию, поставил галочку на этом контракте, а Ацуши подписал.       Теперь-то они точно разойдутся. Навсегда.

***

      — Шкет, работа — это серьёзно, а ты уже какой день в облаках летаешь! Нужно относиться к возложенным на тебя обязанностям с должным вниманием! — машет завёрнутой в трубку газетой Куникида, набирая текст документа другой. Его пальцы звонко стучат по клавиатуре ноутбука с такой скоростью, что Ацуши становится не по себе.       Конечно, его работоспособность снизилась, но юноша не думал, что это настолько очевидно.       — Да будет тебе, Куникидушка! У него цветущая пора, столько возможностей! Как можно думать о работе, когда вокруг тебя только и ходят прекрасные леди, каждой из которых хочется предложить двойное самоубий... — и эта газета прилетает Дазаю прямо в лицо, но улыбка не слезает с губ шатена, а напротив, он сворачивает бежевую бумагу обратно и нарочито карикатурно копирует манеру речи коллеги, восклицая. — Куникида, как ты не понимаешь, насколько это серьёзно? Ацуши-кун сейчас в таком опасном возрасте, в котором подростки начинают думать о том самом! А ты заставляешь его сидеть в пыльном кабинете и строчить занудные тексты! Так ты хочешь привить ему тягу к трудолюбию? Как опрометчиво с твоей стороны!       Лицо Доппо мрачнеет, шок делает его похожим на карикатуру. До чего доверчивый мужчина, может, сказать ему, что это шутка?       — Точно... Прости меня, шкет, я не заметил, — твердит он, поправляя очки. — Но раз дела приняли такой оборот, сегодня я отправлю тебя на важное задание!       И он протягивает Ацуши папку. Юноша берёт бумаги, пытаясь осознать, где он повернул не туда, чтобы прийти к этому, а потом замечает ужасно довольное лицо Осаму и кисло пялится на наставника. Что ж, в эту игру могут играть двое.       — Хорошо, Куникида-сан. В таком случае, могу ли я взять себе в помощники Дазай-сана?       Тот задумывается на секунду.       — Хорошая мысль. Тебе пригодится помощь, думаю, это задание будет сложноватым для одного.       Ацуши смотрит на расстроенного шатена, одними губами шепчущего «злюка». Иногда приходится хитрить. Так что там за дело такое? Э?!       — Террористы?! — выкрикивает он, не сдержавшись. Вот так «сложновато для одного», Куникида Доппо-сан!