Lost with You

***

Johnny, I Hardly Knew Yeh - Joan Baez

      Оказывается, это происходит всего за одну секунду. Мгновение, разделяющее жизнь на до и после, хрупкое, как покровное стекло. Всего одно неверное движение — и тонкий узор трещин расходится по прозрачной глади.       Липкая темнота такая пугающая и обманчивая. Пока ты не откроешь глаза и не окажешься в своём личном кошмаре.       Он. Дазай. Задание. Бомба. Офис крупной фирмы. Людные этажи. Они спешат на десятый. Сломанный лифт. Лестница. Поворот. Поворот. Тысячи ступенек, точно рябь перед глазами, как экран старого телевизора, квадратного, пузатого, мягкого по очертаниям...       Эвакуация. Таймер. Время. Страх. Паника. Лезвие скользит по всем нервам, ладони мокрые, он как школьник в свой первый день, но это не классная комната.       И для троих, которых Ацуши не смог спасти, он стал последним.       ... Так странно, всего один миг отделял его...       Взрыв.       ... от мрака бездны.

***

Angels - LP

      Тихо. До гудения в голове и тяги в висках. Точно в вакууме. Разрывающая все внутренности глухота. Теперь она походила на своеобразное наказание, приправленное иронией. Очень большой долей иронии. Думал ли Рюноске, что будет когда-нибудь жалеть, добившись своего, настояв и получив? Определённо нет. Он никогда ничего особенно и не достигал, а тут такая победа, неожиданная, случайная, оглушительная, дарующая... Боль.       Может он просто слишком сильно ударился головой и не заметил? Или так сказалась на его нервной системе потеря крови в довольно больших количествах? Почему он чувствует себя проигравшим?       Две недели, прошедшие с той их неприятной стычки, водопадом холодной воды пролились на него, стремительно и в то же время так до страха пронзающе, ледяным пониманием врезаясь в мозг одной важной деталью.       Их связь — не пустой звук. И для него, оказывается, в том числе.       Дело было не в том, что Рюноске не знал об этом, он не был полным идиотом, догадывался, но забыть, усомниться, было безумно легко. Ведь они всегда держались на расстоянии, не позволяли проникать в жизнь друг к другу, были раздельно, будто боясь сростись телами, оставшись навсегда вместе, точно сиамские близнецы. Акутагава боялся. И даже так парень периодически находил себя прислушивающимся к шёпоту души на той стороне, интересуясь, чем занимается соулмейт, что чувствует.       Это было неосознанное, подсознательное влечение к Джинко, от которого Рюноске привык себя одёргивать, как при соприкосновении с чем-то слишком горячим, способным разъесть кожу и ткани, пробравшись слишком далеко вглубь. И всё же, периодически, он концентрировался, пытаясь поймать волну слабой связи, как чёртов радиоприёмник, чтобы узнать что-то, хотя Акутагава и сам не понимал, что именно должно удовлетворить его любопытство.       Но это было так потенциально правильно и понятно, так просто, будто его всегда ждали с раскрытыми объятиями, открывая все двери нараспашку. Ему выделяли место среди прочего, отделяя из остального вороха вещей. Время, чтобы сказать «Доброй ночи» или «Сладких снов», мысли, в которых иногда мелькал его образ, абсолютно не такой, каким Акутагава казался в глазах других людей, каким привык сам про себя думать, порой даже слишком опороченный больной тигриной фантазией. До грустного далёкий, но тёплый. Словно Рюноске был живым человеком в глазах Джинко. И никем другим. Был...       Чувства соулмейта были приятны. Ощущать мир его кожей, вдыхать те запахи, которыми дышал Ацуши, видеть тот же самый закат было... Хорошо. И признаваться в этом не хотелось, точно от этого может начаться приступ чесотки, и Акутагава превратит себя в кровавое пятно от непроходящего сильного зуда. Потому Рюноске убегал. Заблаговременно, заранее, предчувствуя, что малейшее его действие, малейший шаг в сторону соулмейта будут расценены как сигнал, призыв.       «Приди и раздели, наконец, со мной это гнетущее одиночество!»       И Акутагава упорно молчал. Это получалось у него даже слишком хорошо. Правдоподобно.       А теперь их и без того шаткая связь точно оборвалась, как верёвочный мост, рухнув на отвесные скалы и повиснув вниз, шатаясь на лёгком ветру. Ничего не слышно. Тишина мёртвая и потухшая, как и весь остальной мир Рюноске, посеревший и хаотично грубый, всегда враждебный. За некоторым утерянным исключением.       Припоминая детали глупой ссоры, Акутагава начал осознавать свою вину. Не удивительно, что Джинко обвинил его в убийстве, ведь до этого момента в пылу собственной ярости мафиози очень основательно избил недвижную стену, закипая так, точно она была его худшим врагом, что по ощущениям должно было походить на признаки драки, точнее, сурового побоища, в котором еле дышащий соулмейт на ярких эмоциях саморучно добивал свою жертву. И что же сказал Акутагава, когда его дорогая вторая половина, вся на нервах, из чувств истинно благородных и искренних явилась к нему на помощь?       Он, сука, всеми действиями подтвердил страшные догадки, снова причинив этим боль. Ещё боли, в жизни Рюноске её, видимо, было недостаточно. Какая разница, что надумает себе несносный Джинко, Акутагава преступник, он убивал раньше, ещё в юном возрасте, до их договора, и продолжит делать это после его исполнения. А соулмейт не дурак, перебесится и поймёт, что геройства закончились, а мир — не розовая сказка, в которой пара встречает друг друга и тут же заключает брак, потому что это судьба. Люди могут быть жестокими. И не важно, что Ацуши, вероятно, и так знает, насколько жизнь может ненавидеть своих созданий, знает, что Рюноске держит своё слово.       Всё должно было обойтись, как это было всегда.       Ведь наличие Джинко воспринималось как нечто постоянное, принудительная константа, которая не особо мешает жить, но порой даёт о себе знать случайными мыслями. Когда между ними возникла железная стена и каждая мысль тревожно вопила о соулмейте, Акутагава, наконец, осознал, насколько огромную ошибку совершил.       Эта молчанка казалась противоестественной, дикой, Ацуши не было нигде, и он был везде одновременно: в шуме воды, бьющей ровной струёй из-под ржавого крана, в случайных голосах прохожих на людных улицах, в фиалках, одиноко распустивших на клумбе свой фиолетовый цвет. Так мало, что хочется выть от недостатка.       Рюноске чувствовал, как медленно он накручивает себя, напрягаясь и скрипя, точно спираль вжимаясь, чтобы взорваться. Одиночество вселяло в него небывалое отчаяние, глубокое, как небольшая речка: с виду покажется, что мелководье, а как заходишь — дна не видно. Лишь вода, много воды, заглатывающая пучина из удушающих чувств.       Даже Акутагава, что очень ему несвойственно, уже был готов признать, что скучает, что ужасно хочет почувствовать это странное единство снова, словно украдкой уловить тонкую грань, где его душа отделяется от души Ацуши и, не замечая её, ощутить столь ласковые покалывание и тепло в груди, вдохнуть чужими лёгкими иной воздух, пахнущий медовыми свечами, самыми обычными, как те, что ставят в храмах, и задохнуться от этого аромата. Сейчас все желания Рюноске пропахли им. Запахом Накаджимы. Эти свечи, горящие, испускающие лёгкую дымку вместе с танцующим золотым пламенем огоньком.       Невольно вспомнился тот случай, когда Акутагава похитил Ацуши, решив поговорить с ним на понятном всем в его кругах языке насилия и угрозы, на том, которым он пытался общаться каждую их встречу. А что в итоге? В его кожу точно въелись жаркие прикосновения, такие реальные, живые, будто они не были просто жалким кусочком памяти о чём-то до дрожи и страха дорогом.       Нет.       Фантазия была такой реалистичной, что горчила, отдавая неприятным вкусом несбывшихся надежд. Песчинками, деталями механизма одного светлого образа с гранёнными аметриновыми глазами и нежной улыбкой. Рюноске убивал сам себя, вновь и вновь представляя то до одури приятное чувство, возникающее от нежных пальцев на нём, мягкие губы и неистовые поцелуи, выбивающие из него все чёртово упрямство и ненужные гордость, обиду и скорбь. Это был другой язык, другой вид общения, ему незнакомый, возможный лишь потому, что они связаны.       Соулмейты. Это слово всегда было таким манящим? Акутагава моргнул, рассматривая вихри мелких частичек пыли, танцующие в прорези света меж плотными шторами. Солнечный луч попал в глаза и неприятно ожёг сетчатку, оставляя под закрытыми веками красные пятна. Среди них, очень символично, мелькнули белая рубашка и серебряный блеск волос, укрытые синей дымкой подземного помещения.       Да, именно тот раз, почти единственный, когда у них всё было относительно нормально. Наверное, поэтому Рюноске пытался вспомнить его так тщательно, словно воссозданный момент мог материализоваться, стать осязаемым и вновь принести то блаженное облегчение, которое всегда несла близость Джинко.       И пусть это, вероятно, был инстинкт, природа, только и всего, но именно он заставлял Акутагаву упорно создавать в своём сознании того самого Накаджиму Ацуши, будто стараясь запереть его там, вновь обмануться, сказать «ничего я не потерял».       Отчасти это было правдой. В кои-то веки. Потому что соулмейт казался полной противоположностью Рюноске, недостижимым, непонимаемым. Даже если бы Акутагава и попытался принять свою судьбу, что бы это дало?       Нет, всё не то, не так. Он...       По сравнению с немым подсознанием комната вокруг гремела разными звуками. День в самом разгаре, не очень удобное время для мафии, но Джинко наверняка сейчас ходит по улицам. Поэтому на них нет Акутагавы. Из тёмного угла спальни пробивающиеся сквозь ткань лучи ощущаются ещё ярче. Отвернувшись и шумно выдохнув, Рюноске обнимает себя руками и старается в очередной раз вспомнить, как же всё было?       Первое, что настигает его — злость, бурлящая аметистовым пламенем солей калия и горячее дыхание на кончике носа, щеках, где-то у шеи. Его губы сминают, а самого впечатывают в твёрдую стену, чей холод так и лезет сквозь ткань плаща, и тут же окружают теплом горячего тела. Жар проникает в него, бурлит внутри, закипает страстью и желанием, заливая и плавя вмиг помутневший разум. Фантомные касания горячих ладоней, чужой его голос фейерверками взрываются, пробегая по нервам.       Издав стон, тут же скатившийся в гортанное рычание, Рюноске спускает ещё ниже край своих домашних штанов, поглаживая себя руками, старается попасть в ритм ожившего воспоминания, жадно въедаясь в воображение. И ему почти удаётся почувствовать Джинко рядом с собой, на чёртовой кровати, сжимающего его член, перебирающего пальцами по талии, утыкающегося куда-то в шею. Да, вот так, быстрее, ближе, прямо тут, много, много!       Акутагава тонет в этом вожделении, не имея возможности определить, в какой момент времени это началось, рамки мира постепенно для него стирались. Возбуждение в ладонях влажное и горящее от мыслей в больном сознании, мыслей, за которые Рюноске невыносимо стыдно, за то, как ему сейчас... Слишком громкий звук слетает с его уст, такой, какой Акутагава не хотел себе позволять. Тело трясёт, стремительно приближает к краю освобождения, и, бессильно представляя, как ухо обжигает бархатное «Рюноске», парень достигает черты.       — Ацуши...       На руках вязко и мокро, липнет между пальцами, и запах совершенно не тот. Собственный слишком жалобный голос — единственное, что звенит в ушах вместе с тишиной, съедая остатки яркой фантазии. Жар на щеках алеет, покрывая бледную кожу, в висках стискивается и звенит оглушающее «я тебя ненавижу».       И Рюноске остаётся один, несчастный, злой уже только на самого себя и бесконечно пустой.

***

Love Like You - Rebecca Sugar

      — Тебе это пойдёт на пользу, — выдыхает петляющий дым Чуя, придерживает тонкую сигарету в руке, а в другой вертит жестяную банку с кофе из автомата. — Отдохнешь, проветришься, может, настроение наконец поднимется, а то кислый ходишь, мертвее живого, живее мёртвого.       Акутагава хмыкнул, нахмурившись, и тяжело вздохнул. Их отношения с Накахарой-саном могли бы и не сдвинуться с одной точки, навсегда оставшись нейтральным, если бы не извечная тема. Вот так беда с соулмейтами объединила двух мафиози, периодически загоняя их в бары или скверы. Место, где они находились сейчас, было их любимым: широкий балкон с видом на зелень и небольшую полоску моря меж высотками. Здесь, как почти в любом среднестатистическом помещении мафии, всё было серо-бетонным и металлическим. Облокотившись на ограждение, Чуя роняет голову, будто говоря «ты безнадёжен».       — Я, между прочим, серьёзно. Не знаю, какая собака тебя укусила, но точно могу сказать, что ты куда более осторожен на миссиях. Обычно, — Накахара уставился вдаль, придерживая свою шляпу от очередного порыва ветра. Такой спокойных и сдержанный, такой взрослый на вид.       Отчасти Рюноске мог согласиться с ним. На какую бы преступную организацию Акутагава ни работал, его жизнь не входила в условия оферты. Но как рассказать сенпаю, что все эти неосторожные ранения, что Акутагава получил на последнем задании, не что иное, как попытка, наконец, вывести на разговор соулмейта? Мог ли он уклониться от этих атак? Разумеется, Расёмон очень удобная в этом плане способность. Однако Рюноске этого не сделал. Понадеялся, что обманет связь между их душами.       До глупости наивно.       Сколько бы ран он ни получил, мафиози держал всё под своим контролем, делал намеренно, так что ни о каком зове о помощи речи быть не могло.       Зато теперь под его чёрным плащом отдельным покрывалом для кожи находился плотный слой бинтов, опоясывающий почти всю грудь, левую руку, и это всё — не считая огромного количества пластырей. От работы его отстранили, обязав приходить в штаб только за перевязками, и всё бы ничего, но работа оставалась последним способом отвлечься от навязчивых мыслей, так что вовсе не удивительно, что Акутагава не мог сдержать свою досаду. И что прикажете ему делать, окружить себя четырьмя стенами своей квартиры и забыть про солнечный свет?       Он снова вздохнул, наблюдая, как Чуя притаптывает окурок лакированным ботинком, и отпил из своей банки, — Рюноске предпочитал зелёный чай — глотая последние капли напитка.       — Соулмейт больше не отвечает мне, — всё же решился поднять эту тему. Акутагава внимательно заглянул в голубые глаза собеседника, смело, не отступая, будто если он отведёт сейчас смущённый и виноватый взгляд, то провалится под землю и разобьётся. — И я не знаю, что с этим делать.       — Вот оно как, — задумчиво изрекает мужчина, ветер лохматит огненные пряди его волос, заставляя силуэт почти сливаться с закатом. – Ты слишком серьёзно относишься к вашей связи. Распространённая ошибка, между прочим, полагаться в ваших отношениях лишь на неё. Может обманчиво показаться, что соулов отличает лишь наличие ментальной красной нити. Я тоже так думал. Порой даже кажется, что, ну оборви её, и легко сможешь прожить и без идиота на том конце. Однако соулмейты созданы друг для друга, так что вся эта мишура — не более, чем ещё один способ общения. Не было бы его — нашёлся бы другой.       Чуя повернулся спиной к перилам и попытался кинуть банку из под кофе в мусорную корзину в глубине помещения, но промазал и тихо выругался.       — Короче, сколько бы твоя половинка не молчала, рано или поздно вы решите все свои разногласия. Так всегда происходит, вопрос времени. И то, что тебя это настолько волнует — прекрасное тому подтверждение.       Акутагава кивнул, задумчиво вглядываясь в закат. Тишину внутри него разбавляло гудение ветра снаружи, окутывая спокойствием.       Когда-нибудь будет так, как нужно.       Отличные слова. Скорее бы.       Он мерно прошёл путь до дома, неспеша приготовил ужин и съел его, с каким-то поразительным для себя умиротворением представляя своё будущее.       Раньше Рюноске не делал, но всё бывает впервые. Даже эти простые мысли о несносном Джинко и, кажется, о поле луговых цветов. И летнем дожде, загоняющем под крышу.

***

      Гром прогремел в привычно жаркий день посреди ясного неба. Солнце радостно играло лучами по тонком стеклу окон, Акутагава пришёл на вторую по счёту перевязку, болтал с перехватившей его Хигучи, усердно объяснявшей ему что-то про рецепт крепкого здоровья и предлагавшей подвести его до дома через каждую фразу.       Наверное, дело было даже не столько в её явной симпатии, сколько в его плачевном внешнем виде, отражающем внутреннее состояние. Разговор с Накахарой-саном возымел действие, подобное ибупрофену — тревога утихла, как снежная буря, лишь затем, чтобы на следующий день с новой силой взбунтоваться и закричать.       Радио глухо жужжало новости, какой-то скучный репортаж о террористической атаке в прямом эфире. Кажется, ведущий что-то говорил про взрыв, когда всё внутри Рюноске резко всколыхнулось, перевернулось, стремительно срываясь куда-то бесконечно вниз, и вскипело, поднимаясь пузырьками морской пены, ударяющейся о скалы.       Реальность словно просыпалась, как карточный замок, превращаясь в иллюзию, сотканную из звенящей боли и рези. Акутагава замер, дыхание его встало, он просто не мог собрать все разрозненные чувства в кучу, словно они разбились и разлетелись в разные стороны, а Рюноске остался сидеть на полу, собирая сломанный хрустальный замок, как простой треснувший стакан, голыми руками. Он терялся среди мелькающих образов, не в силах понять, что происходит, каждым сантиметром ощущая агонию, снедающую и ревущую, сминающую внутренности и пронзающую плоть насквозь, рвущую её на части.       Помещения, офисы, лестницы, крыша, бомба, взрыв.       Ничего не ясно. Тело плавится под адском пламенем, взвившимся в груди танцем копоти и искр, зарево этого пепелища слезами заслоняет глаза. Ожог, резкий удар от падения, пламень отпечатывается на коже, но раны тут же начинают затягиваться, исчезают под действием голубого свечения, а боль остаётся, бьётся внутри, под костями и мышцами, невыносимая, зацикленная, полная ненависти к самому себе. «Джинко», — выцепляет из всего потока информации Акутагава. Он хватается за это знание, эту мысль, и голова его плывёт от этого так, словно в него влили бутылку виски. И лишь когда у Рюноске получается найти себя в пространстве, скрученного на полу перед испуганной, зовущей его Хигучи и ещё тройкой незнакомых людей, лишь тогда он понимает, что происходит.       Соулмейту нужна помощь. Ацуши где-то там, далеко, и ему столь безумно страшно и невозможно, что он буквально умоляет его прийти. Рюноске понятия не имеет, что произошло, почему, как, и хочет ли он вмешиваться в дела агентства, не будет ли выглядеть странным его вмешательство? Но для него кристально ясно одно — в этот данный момент его Джинко трясётся в одиночестве, бессильный и напуганный, сломленный и отчаянный.       И если Акутагава не откликнется на этот зов, то это будет самым настоящим концом. Ни та ссора в трущобах, ни сцена в подвале мафии, ни первая встреча и ни одна из их глупых стычек, а именно этот момент — первый раз, когда Ацуши позволили себе обратиться за его поддержкой и помощью.       И, осознав это, Рюноске тут же поднялся на ноги и бросился вперёд, навстречу будущему, где он сберёг хотя бы одну вещь, что была ему дорога. Навстречу Джинко.

***

      Темно. Чернота прячется в тенях, контрастный и утягивающий, опалённый, шальной взгляд тигриных глаз шепчет из каждого угла и закоулка. «Ничтожное создание! Даже парочку человек не смог спасти, никчёмный мальчишка. Как ты всё ещё стоишь на земле после этого. Ты просто тратишь воздух своим существованием!»       Голоса были настойчивы, смеялись, интонация их корчилась от скрываемой лицемерной маски, тая быстро действующий яд. Токсин проникал со словами внутрь, и, запутанный, Ацуши молчал, безмолвно прислушиваясь к тому, как стучат его ботинки об асфальт. Он дрожал.       Стоило парню опомниться после отбросившего его взрыва, как к нему тут же подбежал Куникида, поспешивший на место происшествия. Дазая юноша не видел, вероятно, ему доверили общение с полицейскими, или ещё что-то, или наставник сбежал, чтобы потом не писать отчёты. Вероятно, Йосано тоже привлекли к делу, когда только стало известно о бомбе, но Ацуши боялся спросить об этом. Если бы это оказалось не так, он бы попросту не вынес. Пока что у него оставалась маленькая надежда на то, что всё обошлось без жертв.       Куникида, отметив его состояние, оставил Ацуши на скамейке в ближайшем сквере, юноша так и остался сидеть там, стараясь дышать так, чтобы не расплакаться, балансируя на грани истерики. Он не различал силуэты прохожих, они зловещими тенями скользили мимо, а парень боялся поднимать на них запятнанные цитриновой пылью глаза, ему чудилось, что в их взглядах он прочтёт лишь осуждение.       Всё внутри пульсировало болью, волны сжимались кругами, всё сильнее и сильнее опоясывая шею, душа. В горле было сухо, каждый шорох пугал, вновь заставляя конечности трястись. В очередной раз Ацуши вздрогнул всем телом от пробежавшей вдалеке кошки и тут же скорчился, горько усмехаясь. Успокоиться у него так и не получилось. Всё настолько безнадёжно? И он попытался рассмеяться, ситуация начинала напоминать шутку чёрного юмора, но на выходе получился только истерический хохот, который тут же заглох.       Вероятно, Ацуши что-то почувствовал или же просто краем зрения уловил тёмное пятно. Он повернулся, ощущая, как холод спускается по его спине. Акутагава, запыхавшийся, чуть всклокоченный стоял в двух метрах от него. Странно, что Накаджима не заметил его, странно, что Рюноске вообще появился здесь? Он вообще настоящий?       Только это не хватало. Детектив смутно припоминал, как соулмейт помог ему в прошлый раз, когда умер директор приюта. А сейчас... Ацуши уже не видел ни в чём смысла, не осознавал, ему было слишком сложно просто связывать простые факты. На мгновение ему даже показалось, что соулмейт действительно убьёт его. Нет...       Он вдруг испуганно обвёл мафиози взглядом. Стало до ужаса неприятно от собственного внешнего вида. Заплаканный, жалкий, Накаджима сидел призраком и плакался о какой-то ерунде. Наверное, Акутагава злится на него за это, он много раз говорил, что не любит подобное. Мерзко, да? Ацуши поднялся на несгибающихся ногах, планируя уйти подальше, отмыться от всей этой грязи, чтобы больше никого не разочаровывать. Он может сейчас сознательно всё испортить, их отношения и так находились в плачевном состоянии.       Ацуши встал, пошатнулся и замер на месте, не веря самому себе. Ему показалось, что Рюноске обнял его. Но это же не могло быть реальностью? Да? Секунд пять детектив стоял каменной статуей, приходя в себя, возвращаясь на твёрдую поверхность земного шара. Он уронил свою голову на акутагавино плечо, вцепился руками в чёрный плащ, всхлипнул и очень тихо заплакал.       Кусочки пазла наконец сложились, разум прояснился, Накаджиме даже удалось почувствовать, насколько это приятно, вот так прижиматься к соулмейту, ощущать его всем телом, пока он не заметил, что что-то не так. Резко отстранившись от Акутагавы, оборотень довольно наглым образом распахнул верхнюю одежду и отодвинул рубашку, чтобы найти под ней просто поразительное количество уже пропитавшихся кровью, но явно свежих бинтов. Когда он поднял ошеломлённый взгляд на мафиози, тот лишь растерянно пожал плечами и отвёл смущённые глаза. Идиот.       Детектив вздохнул, взял свою несносную вторую половинку за руку и повёл в самое, как ему казалось, подходящее и безопасное место. К себе домой.

***

Lost on You - LP

      Ацуши довольно спешно наносил бинты, его волнение было заметно по трясущимся руками и бегущему неспокойному взору фиолетового золота, самого волшебного аметрина из всех, что Акутагава когда-либо видел. На его фоне стандартные бриллианты и изумруды с рубинами потеряли для него любую ценность. И его мысли вновь ушли не туда...       Прикосновения были нежны и приятны, хоть разум и бесновался, пытаясь отвергнуть это тепло, непривычное, инородное, ему нечего делать даже в воспоминаниях мафиози, и даже если когда-либо оно неясным покалыванием пройдётся по его коже, Рюноске будет легче содрать его вместе с ней, как делает змея, очищаясь от столь колющего противоречия. (Или так было?)       Акутагава, неожиданно даже для самого себя вспомнивший про собственное упрямство, пусть и не имеющий возможности, точнее желания сопротивляться, шипел и старался отстраниться, убежать, давая злости и гневу за сказанные Джинко слова полыхать в его лёгких, закрывая глаза на то, что комком в горле на самом деле стоит не что иное, как обида.       Да, простая обида на то, что Ацуши ему сказал, что это сделал именно он. Добрый Накаджима, спасающий кошек с деревьев, тот самый, что позволил себе так смело и открыто касаться Акутагавы, перечить ему. Глупая связь соулмейтов! Она не даёт как следует разозлиться, не даёт гневу разгораться слишком сильно, тушит его счастьем воссоединения и блаженством их близости. Стирает всё плохое и гнетущее.       — Прекрати вертеться, — серьёзным тоном приказывает Ацуши. Да что эта облезлая кошка себе позволяет?! Помыкать Акутагавой?! Чего удумал, мерзкий гадёныш, если бы только Рюноске был в силах… Раздражение, словно нечто колкое, воткнулось в его голову, огнивом высекая новую искру.       — Заткнись, Джинко, с чего ты вдруг стал таким добреньким? Сам же сказал, что ненавидишь меня, терпеть не можешь, и что ты делаешь? Мне не нужна твоя жалость, и ты мне тоже не ну!.. — брюнет получает лёгкий удар по голове, совершенно лишённый силы, остающийся чуть тёплым ощущением на коже, противный, но именно он странным образом действует на Рюноске, заставив умолкнуть, точно все кипящие внутри слова пресекли одним точным «заблуждаешься», а мафиози остаётся лишь покорно ждать ответа.       — Хватит затыкать мне рот! Да, я тебя не ненавижу! Доволен?! Просто… Ангх!.. Всё не так! — странность, конечно, но такой уверенный и в определённом смысле сильный Джинко, каким он был сейчас, казалось, нравился Акутагаве чуть больше.       Чуть больше, чем очень.       Его откровенность отзывалась частотой удара сердца Рюноске, всё же связь между ними уже успела появиться, пусть и не такая сильная, но явно окрепшая после всего произошедшего между ними. Неужели этого было достаточно? Глупый вопрос. Акутагава хотел думать, что знает ответ. Он не знал.       Сколько ни говори, а стать добреньким у него не получится. Ацуши не станет мириться с ним, сам Рюноске иногда себя не терпит, что уж говорить о других. Акутагава чуть нахмурился, ощущая наплыв того тянущего чувства вины перед соулмейтом за то, что именно он ставит их в такое положение. Неужели в нем проснулась совесть? Даже смешно.       Это был просто страх. И Рюноске лишь сейчас позволил себе признаться, что боится. Его не выберут. Он сделал всё, чтобы не выбрали, а всё остальное было лишь фарсом, прикрытием для отступления, обманкой.       Акутагава пытался убедить себя, что ему не нужно то, в чём он на самом деле ужасно нуждался. В таком случае он действительно проиграл, Ацуши только что подтвердил это. Наверное, именно то, что соулмейт был так спокоен и сосредоточен, до сих пор удерживало Рюноске на месте, в равновесии. Настоящая магия.       — Я, этого… Я ненавижу не тебя, я ненавижу часть тебя. Ту, что противоречит всему, во что я хочу верить. И чем больше я думаю об этом, тем страшнее мне становится, ведь... Что, если я никогда не смогу простить тебя, как сейчас? Не смогу сказать то, что должен сказать соулмейт, от чистого сердца? Разве это не сделает меня... Нас неправильными? Это пугает, — заканчивает Джинко, и Рюноске отмечает про себя, что может понять его, нет, понимает каждой частичкой своей души. Боже, как же долго он был томим жаждой их встречи, теперь она его топила, и Акутагаве нравилось это. Он чувствовал себя наркоманом, добравшимся до новой дозы. Но забываться в эйфории было опасно.       — Вот мы всё и решили. А теперь уходи! — прохрипел он, почти рыча на соулмейта, срывая с головы все эти блёстки, замутняющие его восприятие. Слова опередили его мысли, но он не жалел о них. Потому что есть вещи, о которых забывать нельзя, даже если этого сильно хочется.       Перед Акутагавой всё ещё находился его враг, человек, посмевший превзойти его в глазах наставника, и просто несносный и бесполезный Джинко, который даже своей способностью не умеет пользоваться. Он хочет продолжать думать только так, потому что иначе Рюноске столкнётся с реальностью и разобьётся об неё, как корабль о скалы. И тогда мир его по-настоящему исчезнет, станет чуждым и непривычным, и, возможно, больше никогда не вернёт даже ту малую долю того, чем дорожит Акутагава сейчас.       — Но другую часть тебя я люблю, всегда любил, — с этой фразой всё пропало.       Удар тока пробежал по всему телу, заставляя его пылать, а с ним пришли и те чувства, те мысли, которые Рюноске так рьяно пытался скрыть. Честно, похоже было на исполнение просьбы, той самой, которую шепчешь лишь губами, пытаясь воплотить в реальность. Как молитву. Впервые свершилось.       Акутагава неверяще похлопал светлеющими ониксами, пытаясь опомниться. Шевельнулся и заскулил почти на грани слышимости, безмолвно, бессильно, списав это для самого себя на боль от ранений. Он и сам не понимал, насколько хотел услышать эти слова. Сколько вины они заставляли его чувствовать. Своей.       — Я не хочу… — неслышно произнёс он, стараясь звучать ровно и холодно, леденяще, судорожно хватаясь за прошлое, не отпуская его. Но вот по его щеке проходится невесомым жестом ладонь, оседая на бледном полотне кожи, и всё внутри послушно замирает, точно по приказу.       Может быть, Акутагава хочет быть послушным в таких простых вещах? Это выше его понимания и сил, выше гордости.       — Я не приму никаких возражений. Пусть пока и не до самого конца, но я искренне люблю тебя и хочу быть рядом, хочу перестать делить тебя на эти части... Я так устал от этого. Давай просто попробуем жить, — это ультиматум.       — Ты мне не нужен, — руки плывут, огибают его талию, ладони опускаются на лопатки, прижимая к горячему телу, пахнущему жжёнными свечами и шерстью. И это так расслабляет, будто по венам пустили седативное. Разум пьянеет, голова приятно кружится, готовясь провалиться в сладкий сон, потому что чувство защищённости укачивает лучше любой колыбельной.       Такое не знакомое чувство.       — Ты врёшь, — пальцы Акутагавы болезненно впиваются в одежду Ацуши, пытаясь заставить отпустить его в последней попытке противоречивого сопротивления. Лишь для галочки.       А потом Портовый Пёс просто решает сдаться, топлёным воском расплываясь в чужих руках, ласково плывущих по его спине, пока они и вовсе не забирают у Рюноске тревогу, боль, обиду и злость, стирают ненависть и гнев, уничтожая страдания и страхи.       Всё это так сильно напоминает ту самую безмятежность: никуда больше не нужно прятаться, стремиться, убегать. Так просто.       Он кивает, соглашаясь. Да, он врал. Больше у него это не выйдет.       — Хорошо. Давай попробуем. Я... Тоже этого хочу, — произносит он и тут же чувствует облегчение.