Я никогда не…

Вообще-то, врываться в кабинет начальницы без стука у них было не принято. Но, не считая хлопнувшей двери и затрещавших жалюзи, Костя появился бесшумно. Рогозина поняла его без слов. - Сядь, Костя, - она тихо выпрямилась и посмотрела на него прожигающим взглядом. Но Костя остался стоять. - Товарищ майор, я не привыкла повторять дважды, - жестко сказала Рогозина, нервно щелкая ручкой. - Сядь. Я знаю, зачем ты пришел. - Да ничего вы не знаете! - Лисицын взмахнул руками и тут же закрыл ладонями лицо. Он пытался скрыть гримасу злости и отчаянья, которые смешались в уродливую маску, которую страшно хотелось сорвать. Он опустился на кресло, всеми силами пытаясь не закричать. - Просто скажите мне, где она? - Это секретная информация, - по глазам начальницы было видно, как ей жаль его, помятого, небритого, пахнущего табаком и немного перегаром. А еще в них читалось бессилие. Как бы ни хотелось убеждать себя в обратном, она тоже ничего не может сделать… - Ну а если без деталей? Просто объяснить, какого черта она взяла и исчезла?! - мысленно Лисицын пытался определить свою стадию принятия. Кажется, отрицание уже пройдено. Или это все же оно так усиленно пытается выдать себя за гнев? - Если без деталей - внедрение куда-то за границу, - Галина Николаевна тяжело выдохнула. - Сам знаешь, как это работает: она уже не Катя Гордеева, а… не знаю, честно, этих подробностей, да и если бы знала, не сказала бы. Да что я тебе объясняю! - И надолго это? - он и сам знал, что ответ его не порадует, но не пропадал еще лучик надежды. Значит, все-таки, еще отрицание… - Ох, Костя, ну ты как маленький, - Рогозина покачала головой. - Навсегда и дольше. И даже не смей пытаться вмешиваться! Устанешь потом расхлебывать то, что наворотил! У нее есть новая личность, легенда, семья… - Семья? - Лисицын встрепенулся. Вот значит, как. Она еще и жизнь себе устроила… - Тебе что, ликбез по внедрению прочитать? - полковник начинала закипать. - Она же не в бирюльки играет, ей Богу! Насколько мне известно, дело более чем серьезное, рисковать нельзя вообще ничем, и чем правдоподобнее будет история, тем лучше. В ее ситуации это было просто необходимо! - Понятно, - он уже был где-то глубоко в себе. Волны мыслей нахлестывались друг на друга, поднимая в голове пустую пену, затуманивающую сознание. Значит, она ему не соврала. По крайней мере, вряд ли Рогозина стала бы ей подыгрывать. Значит, ФЭС действительно была просто промежуточным этапом в ее блестяще складывающейся карьере, а он был ступенькой в лестнице личностного развития: перешагнула и забыла. Как он сразу этого не понял… Как он позволил так себя задурить… - Вот что, Костя, - Галина Николаевна поднялась из-за стола и встала у него за спиной. - Даю тебе еще три… нет, два дня на то, чтобы привести себя в порядок. А потом чтобы как штык был на работе. Не хватает мне еще и тебе замену искать. Да и на работе легче будет отвлечься. Я права? Она нагнулась над столом, пытаясь заглянуть ему в лицо. Но на нем застыло каменное выражение, не отражавшее, кажется, ни одной эмоции. Она похлопала его по плечу. Костя легко кивнул, поднялся и вышел. Дома пахло алкоголем. Противно. Он распахнул окна, и комната наполнилась звуками вечереющей Москвы: на площадке смеялись дети, под окнами о чем-то спорили соседи, щебетали птицы на цветущих яблонях. Хотелось лечь на пол и, закрыв глаза, перенестись куда-то далеко, чтобы не думать о том, что еще недавно они слушали эту симфонию засыпающего города вместе. Значит, она даже никогда ему не напишет: контакты из этой жизни ей светить нельзя. И писем не напишет, и вряд ли позвонит… Кто это пел? Пугачева, кажется? Пела про детство, а получилось и про Катю, которая, подобно ушедшим годам, канула куда-то в бесконечность. Еще недавно он чувствовал себя так легко, словно за спиной появились крылья, ну или хотя бы моторчик, как у Карлсона, а теперь эта злая, безжалостная любовь припечатывала к земле, не давая поднять головы. Он опустился на диван. Очень хотелось ее обнять. Вся эта смесь запахов и звуков создавала призрачное ощущение, что она где-то рядом, уже на подъездах к дому, покупает в магазине что-то к чаю… Какая глупость! Она больше никогда сюда не войдет! Казалось, что этот день никогда не кончится. За окном становилось все тише, стемнело, зажглись рыжие фонари. Комната наполнилась вязким мраком. Костя лежал с открытыми глазами, обнимая руками коленки, и пустым взглядом дырявил стенку, которая, казалось, еще немного и действительно потеряет свою целостность под напором его тоски. Конечно, так не может продолжаться вечно. Отрицать очевидное он почти перестал, в конце концов, он не был до такой степени наивен. Что дальше, гнев? В таком случае, лучше поскорее выйти на работу, иначе квартира превратится в поле боя с самим собой. Или стоит позвонить тренеру по боксу, чей номер ему как-то дал Котов. Говорил, самое то для снятия стресса. Что ж, тут не просто стресс, а полный ушат дерьма, из которого рано или поздно придется выбираться. Торг… А что торг? С кем договариваться-то? Плюсы в сложившейся ситуации искать будет, мягко говоря, затруднительно. На депрессию нет времени. Значит, сразу принятие. Что ж, задача не из простых, ну а кому сейчас легко? Кате? Да, пожалуй. Он хорошо запомнил ее лицо, когда она уходила в тот вечер: спокойна, как всегда, хоть и пыталась изобразить сочувствие. Но ее выдали холодные, совершенно пустые глаза, и это была не тоска, а глубокое равнодушие. Да и это письмо… он его так и не выбросил, рука не поднялась. Положил глубоко в ящик вместе с фотографиями. Пусть лежат. В конце концов, что-нибудь с ними сделать он всегда успеет. Заснуть не получилось. Свежий майский воздух одурманивал покрепче всякого алкоголя, но даже он не помогал забыться. Поворочавшись, он приподнялся и дернул за цепочку бра. От света закололо в глазах. Так дело не пойдет. Поднялся. Подошел к книжному шкафу. Вытащил первый попавшийся томик. Лермонтов. Значит, сегодня ночь он проведет с Михаилом Юрьевичем. Поставил чайник. Достал из полки коньяк и шоколадку. Режим, конечно, полетит к чертям, но раз уж не спится, можно провести время хотя бы приятно. Через десять минут он сидел на диване с кофе и читал в свете бра «Героя нашего времени». — Вы молчите? — продолжала она, — вы, может быть, хотите, что б я первая вам сказала, что я вас люблю?.. Я молчал… — Хотите ли этого? — продолжала она, быстро обратясь ко мне. В решительности её взора и голоса было что-то страшное… — Зачем? — отвечал я, пожав плечами. Казалось бы, у Лисицына с Печориным так много общего: оба воевали, оба на Кавказе… Но черт, эта сцена с признанием в любви точь-в-точь они с Катей, только поменявшиеся ролями. Спасибо, хоть она не спросила, зачем Костя решил влюбиться. Действительно, зачем? Неужели избавление от пресловутого одиночества стоило этого унижения? Вся эта история была одним большим унижением, грязным и мерзким, начиная от их первой совместной ночи и заканчивая этим проклятым вечером в ресторане… ну вот опять! Он захлопнул книгу тяжело вздохнул. Сколько можно жевать сопли и мусолить эти бесконечные размышления! Пора уже расставить все точки над «и» и прекратить переливание из пустого в порожнее. Гадко? Гадко. Ошибся? Ошибся. Кинула она его? Кинула. Мог ли он что-то сделать, чтобы этого не случилось? Да если бы! Ему было не до того - любовь, видите ли! Но, справедливости ради, именно этого он в ней и искал. Именно за этим он все это и начал. Когда завязываются отношения с серьезной во всех отношениях женщиной, меньше всего от нее ожидаешь, что она убежит, сверкая пятками, поматросив и бросив. Он усмехнулся. Все в жизни - опыт. Будет теперь внимательнее. И опять один. Значит, так надо. Кому - неизвестно, но кому-то точно. Как знать, может там, за углом, его сейчас дожидается судьба, которая не могла вступить в игру, пока Катя рядом. Смешно, конечно, но вдруг? Нет, во всем этом нужно сделать передышку. Пожить прелестной холостяцкой жизнью никогда не бывает вредно. Он успел соскучиться по разбросанным носкам, сантиметровому слою пыли, ощущению тишины в квартире после работы… Враньё это все, конечно, но раз так, приходится довольствоваться малым. Он поднялся из-за стола и ушел в ванную. Сбрил щетину. Вымыл голову. Снял с батареи майку и вытащил с балкона гладильную доску. - Галина Николаевна, не разбудил? - он водил утюгом по брюкам взад-вперед, держа телефон между плечом и ухом. - Ну я уже сегодня буду. Да, устал без дела сидеть. Нет, стеклый, как трезвышко, что вы, ха-ха-ха… Все будет в лучшем виде! Галстук, начищенные ботинки, гладкое лицо, зализанные кудри. Дура она. Да и он не лучше. Все. Это последняя их общая мысль.