Я никогда не…

За три года работы в ФЭС Костя впервые видел то, с каким единодушием каждый сотрудник заперся в свой кокон. И если от Рогозиной это видеть было привычно, все-таки аналитик, много времени проводит наедине со своими мыслями, то друзей он, кажется, просто перестал узнавать. Хотя, он и себя перестал узнавать. Какие тогда к остальным вопросы… А еще этот Садовник, мать его… Мысль о том, что где-то среди бесчисленного множества москвичей ходит маньяк, на чьем счету уже больше десятка трупов, заставляла одновременно злиться и хотеть спрятаться. Та Костина часть, которая ратовала за правосудие, которая в свое время толкнула его на этот непростой путь, рвала и метала, сочилась бешеной энергией, он не спал ночами, проводя часы на диване в буфете, пытаясь разложить в голове все, что знал о маньяке. Но была и вторая часть… та, которая боялась. Хоть он и знал, что вряд ли маньяк коснется его или его близких, страх никуда не отступал. А что, если есть другие? Сколько убийц он встречает ежедневно в толпе, в очереди на кассе супермаркета, в автобусе, просто идя по улице… Костя давно не боялся людей. Если бояться, можно и не жить вовсе. Но сейчас что-то пробуждало в нас этот страх. Может быть, потому что все, во что он верил в людях, оказывалось не такой уж и правдой. - «Пока столица спит: ФЭС засыпает - просыпается маньяк», - на диване рядом с Костей лежала целая кипа газет. Каждую он не смотрел дальше первой страницы, просто читал самый крупный заголовок и кидал на пол, который был уже весь устелен желтоватыми листами. - «Экспертной службе дан обратный отсчет: сколько еще дней протянет самый провальный проект МВД?». «Дома или в могиле: напуганные маньяком москвичи боятся выходить на улицы»… и так далее, и так далее! Лисицын швырнул на пол оставшуюся стопку. Листки плавно опустились на пол. - А теперь собирай, - в буфет заглянула Рогозина. Ее глаза метали молнии, впрочем, как и всегда последнее время. - Но мы же откопаемся, Галина Николаевна? - с надеждой в голосе спросила Аллочка. - И не из такого откапывались… - Откапывались, - кивнула Рогозина. - Только в этот раз мы сами себя зарыли. Костя чувствовал, как она на него злится. На всех, но на него особенно. И за него самого, и за Котова (его теперь нет, но злиться же на кого-то надо). В то же время он видел, как Рогозина печется о Петре Сергеевиче, как старается не быть слишком резкой с Юлей… Что ж, если ей надо на кого-то направлять свой гнев, то Костя вполне может это вынести. Злость, тем временем, медленно перевешивала страх. От вида плачущих детей, суровых вдов, безумных мужей все в голове переворачивалось. Казалось, что контора вот-вот взорвется от молчаливого напряжения, распиравшего изнутри. Вчера, наблюдая за тем, как начальница с невозмутимым лицом выходит на растерзание к обезумевшим от жажды сенсации журналистам, Костя вдруг покрылся мурашками от проскользнувшей мысли: что если они сами себя зароют? Будут пытаться откопаться, а вместо этого только сильнее зароются в землю из-за недомолвок, домыслов, молчания там, где надо разговаривать. Все эта злость, обида, тоска, которые копятся в каждом, кто имеет хоть какое-то отношение к ФЭС, действительно могут сдетонировать. Начнется цепная реакция, подобная ядерному взрыву, и тогда от конторы точно ничего не останется. И они сами будут в этом виноваты. Только они сами. Редко Костя не знал, куда себя деть, особенно на работе. Обычно его «девали» даже тогда, когда он сам этого совершенно не хотел, но сегодня на то, чем он занят, было наплевать даже Рогозиной. После вынужденной пресс-конференции (если так можно было назвать вторжение толпы журналистов разной степени воспитанности) она, кажется, вообще не выходила из своего кабинета. Просто сидела, отгородившись от всего мира прозрачными дверями, и думала, думала, думала… Косте было ее жаль. По-человечески. Наверное, даже очень жаль. Он видел, с каким лицом она подносит к уху трубку телефона, чтобы в очередной раз выслушать тираду какого-нибудь начальника о никчемности ее самой и ее службы. Едва ли ее задевали унижения в свою сторону, но контора… Контора была ее детищем. И так же, как мать спасает своего ребенка всеми мыслимыми и немыслимыми способами, Рогозина пыталась спасти ФЭС. Но с каждым днем оставалось все меньше способов, а дела не начинали идти лучше… Сегодня он ночевал на работе, но, кажется, впервые делал это не от обилия неотложных задач, а чтобы просто быть здесь, держать руку на пульсе и, возможно, провести как можно больше времени здесь до того, как контору закроют. Правда, от безделья в голову лезли не самые приятные мысли. В основном, конечно, о Котове. Они познакомились на вступительных в Академию Милиции. Лисицын уже имел за спиной три года Первой Чеченской и боевое звание. Котов был сразу после школы, правда, для начала сходил в армию, но в Чечню не попал - не успел. Кто-то в толпе, желая познакомиться с потенциальными однокурсниками, спросил: - А зачем в милицию-то? - Чтобы было, как жить дальше, - Котов уже тогда вечно хмурил брови и говорил коротко, ясно и по делу. Может, этим он и понравился экзаменаторам, которые, как полагается, развернули большинство абитуриентов, но перед пристальным взглядом Кости Котова, конечно же, не устояли. Когда объявляли список прошедших вступительные, оба, и Лисицын, и Котов, стоявшие, по счастливой случайности, рядом в душном коридоре Академии, с одинаковой надеждой дернулись на имя «Константин». Котов был в списке раньше, потому раньше расслабился. Лисицын был в списке следующим. - Костя, - Лисицын протянул теперь уже однокурснику руку. - Костя, - Котов ответил на рукопожатие и рассмеялся. - Веришь в такие совпадения? - Верил бы - не пошел в МВД, - рассудительно ответил Лисицын и тоже рассмеялся. Совпадение было и правда судьбоносным. С тех пор они все прошли рука об руку. Сначала Академия, потом, после недолгих раздумий - Вторая Чеченская. Котов продержался дольше, его в том перевале зацепило не так сильно и не так серьезно. Ему разрешили остаться в госпитале с Лисицыным, пока тот приходил в себя. - Держись там, на земле, - говорил он на прощание, помогая Лисицыну с перебинтованным плечом забраться в вертолет. - И даже не думай возвращаться, пока не вылечишься. Я у твоей мамы лично узнаю! - А ты не рвись составить мне компанию, - Лисицын постарался выдавить как можно более светлую улыбку. Оставлять друга в этом месиве одного было сложно. Еще сложнее было понять, что его не будет рядом в одни из самых сложных дней жизни. Котов вернулся с парой новых шрамов и словами «Как думаешь, нам удастся найти такое место, куда бы нас взяли обоих?». К тому времени Лисицын уже прошел реабилитацию, физическую и моральную, и отлично понимал, что до того, как начать жить размеренную гражданскую жизнь, Котову придется еще многое пережить. - Хорошо, что мы милиционеры, - сказал как-то Котов, когда они сидели на летней веранде московского кафе. Светило солнце, ездили машины, гуляли люди. Он вернулся всего несколько месяцев назад и выглядел еще больше похожим на вояку, чем на человека. - Представляешь, если бы пришлось после всего этого просто взять и начать жить обычной жизнью? - Не представляю, - Лисицын поморщился от боли в плече, которая еще возникала каждый раз в ответ на упоминание войны. - Правда. Наверное, я бы не смог. - Я тоже, - сказал Котов непривычно для себя тихо. Лисицын знал: это значит, что ему тоже сейчас очень-очень больно. До ФЭС они вместе работали на Петровке. И, наверное, так бы и работали, если бы однажды не заметили в одном из длинных коридоров женщину, показавшуюся Лисицыну смутно знакомой. - А-а-а, я понял, откуда я ее знаю, - на то, чтобы вспомнить, у Лисицына ушло минут тридцать, они с Котовым уже сидели в их маленьком кабинетике и пили кофе. - Это ж эта, полковник Рогозина! Ну из ФЭС которая! Да, крутая баба, ничего не скажешь. И он одобрительно присвистнул. - Это и так понятно было, - усмехнулся Котов, опустошая кружку. - А главного ты, кажется, так и не вспомнил. - Это еще чего? - Лисицын недоумевающе нахмурился. - Серьезно? - Котов удивленно вскинул брови. - Костя, это же она тебе тогда плечо оперировала. И перед глазами замелькали смазанные картинки. Женщина-хирург все время была в маске: когда его только привезли, когда его клали на операцию, даже когда просто заходила проверить швы. Он помнил только ее строгий голос и приглушенный свет голубых глаз, которые, кажется, способны были на невероятно яркое сияние, бывшее совершенно неуместным в сложившихся обстоятельствах. Он не знал ни имени, ни фамилии той женщины, потому что через пару дней после операции она куда-то исчезла, а с ним остался совсем другой врач. - Ты хочешь сказать… - но Лисицына прервал стук в дверь. На пороге стоял их начальник, полковник Бивнев, и она, эта женщина-врач, с теми самыми приглушенно сияющими глазами. Кажется, сейчас они были чуточку ярче. Да нет, наверное, они горели почти что в полную силу. - Полковник Рогозина, Галина Николаевна, - она протянула руку Лисицыну первому как старшему по званию. - Я смотрю, плечо я вам тогда все-таки спасла. На следующий день они уже были переведены в ФЭС. Это было уже три года назад… Ужас, как летит время! Могли ли они представить себе тогда, что через три года не будет уже никаких «Лисицын и Котов»? Будут только уродливые руины и незажившие шрамы. Он встрепенулся, поняв, что задремал. Еще бы, шла уже последняя треть вторых суток, которые он проводил на работе. Встав из-за стола в буфете, он потянулся и помотал головой, стряхивая остатки дремоты. Самое время проверить обстановку. Мимо буфета вдруг пронесся Белозеров. Судя по тому, как резко и зло он двигался, что-то было не так. Костя отправился за ним. - Серега, Серега, ты чего это такой смурной? - он зашел в лабораторию и придержал за собой дверь, чтобы она не хлопнула на всю контору. - Ничего, я держу себя в руках, - загробным голосом ответил Белозеров и снял с плеч халат. - Киллера засечь не можешь или что? - участливо поинтересовался Костя, искренне стараясь вникнуть в то, что творилось в голове у друга, потому что выглядел он крайне мрачно. - Киллера я как раз засек, - Белозеров старался говорить, не поворачиваясь к Косте лицом. - Лучше б этого не делал. - Не понял. - Ты что, не в курсе? - Сергей развернулся почти у самого выхода из лаборатории. На его лице застыла смесь расстройства, разочарования и злости. - Дело у нас забрали. А наша честна Рогозина немедленно приказала всю информацию передать Колосову. Злость отодвинула остальные эмоции на задний план и явно слышалась в его голосе. - А вот здесь, между прочим, - он подкинул в руках маленькую блестящую флешку, - очень важный разговор записан. Давай сотрем! Костя смотрел на друга и понимал, что нужно срочно что-то придумать, что-то такое, что заставит испариться эту ярость и это злое безумие, которое сейчас одолевало Сергея и которое медленно подкрадывалось и к самому Косте. Что-то внутри говорило ему, что пора прекращать эту немую войну, которая шла в каждом без исключения. Почему, как - он не знал, но знал, что надо. И, кажется, даже почти не злился сам. - Погоди, дай флешку, - Костя протянул руку. - Флешку дай мне сюда. Что им двигало сейчас? Пару часов назад он бы без раздумий согласился бы с Сергеем и стер к чертям собачьим эту запись, лишь бы Колосову и его команде ничего не досталось. Но сейчас он почти со стопроцентной уверенностью сделал два шага навстречу Белозерову. - Дай сюда, а то сломаешь! - пришлось немного заломить руку и вытащить флешку из крепко сжатых пальцев. Говорил с нажимом - Белозеров бы сейчас не понял по-другому - Иди, водички попей, бледный весь! - И правда, что-то я разгорячился, - шумно выдохнув, побормотал Сергей. - Пойду себе кофе сделаю. - И мне свари кофейку. Иди-иди! - Костю уже мало волновало то, как Белозеров будет справляться со своим гневом. В руках у него, кажется, оказалось решение всех проблем. А главное - об этом не знал никто, кроме него самого. Если сейчас все получится, то уже наплевать даже на то, что Котов повел себя, как крыса. Ведь все случилось, потому что ФЭС могут разогнать. А теперь пусть кто только попробует! Наверняка ему предложат повышение… Но повышение ему не нужно. Нужно только чтобы все оставили в покое контору, в которой он работает. Чтобы перестали дергать начальницу, которая разве что душу дьяволу еще не продала ради спасения этого места. Чтобы его друзья не сидели как на пороховой бочке, не зная, искать ли уже себе новую работу. Чтобы Юля наконец смогла выдохнуть, потому что на нее невозможно смотреть! Вся эта канитель совершенно не дает ей сосредоточиться на деле Садовника, которое выматывает ее все сильнее с каждым днем. И все будет если не как раньше, то хотя бы почти так же. Все зависит от него. И он справится. Потому что если он провалит еще и это, тогда все точно кончено.