Принц Полукровка и Храбрый Сердцем

День святочного бала настал. По коридорам Хогвартса витал аромат хвои, корицы и сладких яблочных пирогов, смешиваясь с легким запахом полироли и старых пергаментов. Студенты, наряженные в свои лучшие мантии и парадные костюмы, сновали туда-сюда, предвкушая вечер. Утром, за завтраком в Большом Зале, Чимин и Юнги, как и многие другие, были поглощены обсуждением предстоящего праздника, когда Чонгук, как всегда в своей сухой и прагматичной манере, решил сделать им небольшое откровение. – Вот это будет сенсация, – усмехнулся Чимин, глядя на недовольное лицо Чонгука, которое обычно было непроницаемо, но сейчас выдавало легкое смущение. – Никакой сенсации, – буркнул Чонгук, отодвигая тарелку с недоеденным тостом. – Просто… так вышло. Юнги же, напротив, отложил свой пергамент с расписанием и задумчиво посмотрел на альфу. Большой Зал, как всегда, гудел от сотен голосов, звона столовых приборов и легкого шелеста мантий, но для их столика этот утренний завтрак стал моментом откровения. – Так вышло? – изогнул бровь Чимин, его глаза блестели от любопытства. – Чонгук, ты всегда планируешь каждый свой шаг, даже когда идешь в библиотеку. И вдруг так вышло? Расскажи все подробности! Чонгук лишь сильнее нахмурился, и его обычно непроницаемое лицо приобрело оттенок глубокого недовольства. Юнги был абсолютно равнодушен, лишь слегка приподняв бровь. – Я был уверен, что мы выиграем матч, именно поэтому и согласился на спор. – А ты не думал, что нравишься Тэхёну? – спросил Юнги, сделав глоток чая, его взгляд был проницательным. Чонгук слегка вздрогнул, но быстро взял себя в руки, отгоняя мысли об омеге. – Это не имеет значения. Условия есть условия. – Сегодня вечером, на балу, я уже вижу заголовки в «Ежедневном пророке»: «Неожиданный союз двух факультетов!» – Ничего не будет объявлено, – отрезал Чонгук, вставая. – Мы будем вместе танцевать, и на этом всё. И хватит об этом. С этими словами он быстро покинул стол, оставив Чимина и Юнги переваривать полученную информацию. – Вот это да, – пробормотал Чимин, глядя ему вслед. – Готов пожать руку Делакур. Чонгук никогда не забудет этот бал. Юнги кивнул, провожая Чонгука взглядом. – Как думаешь, может ли понравиться Тэхёну Чонгук? – Почему нет? – Чимин пожал плечами. – Тэхён всегда был… непредсказуемым. И Чонгук, несмотря на свою угрюмость, очень даже ничего. – Его семья никогда не согласится на такие отношения, – тихо сказал Юнги, его тон стал серьезным. – Ты же знаешь, Малфои – чистокровный старинный род. Они бы не одобрили кого-то… не из их круга. Особенно из другого факультета. Чимин на мгновение задумался, его улыбка померкла. – Да, это проблема. Но кто знает? – А ты? – Прищурился Юнги. – В последнее время много времени проводишь у профессора и молчишь. Чимин напрягся, он пока не мог рассказать Юнги всего. – Наши с профессором отношения совсем непонятные, – с грустью поковырялся в тарелке с омлетом Чимин. – И всё же ты почти о них не говоришь, а раньше трещал без умолку. – Я до сих пор влюблён в него, но если раньше не видел всю картину, то сейчас понимаю, что отношения между нами невозможны. Юнги удивился. А Чимин с горечью подумал о том, что даже добившись от Намджуна некоего контакта в виде поцелуев, он все равно чувствует, насколько альфа недосягаем. – Неужели ты готов сдаться? Чимин не знал, что ответить другу. Он чувствовал себя потерянным. – Кошмары тебя больше не мучают? – поменял тему омега. Юнги покачал головой, скрывая от него то, что случилось на матче. Разговор повис в воздухе, тяжелый и недосказанный. Чимин, обычно такой открытый, почувствовал, как между ними повисла безмолвная стена. Его собственные чувства к Намджуну были слишком запутаны, чтобы их можно было легко объяснить, а теперь еще и Юнги что-то скрывал. – Ладно, – вздохнул Чимин, откладывая вилку. – Пойдем, нужно готовиться к вечеру. Они поднялись из-за стола, присоединяясь к потоку студентов, направляющихся к выходу из Большого Зала. Запах яблочных пирогов медленно рассеивался, уступая место предвкушению праздника. Весь Хогвартс был охвачен предпраздничной лихорадкой. Днем коридоры гудели от возбужденных голосов. Омеги и девушки толпились у зеркал в своих гостиных, колдуя над прическами и примеряя парадные мантии, расшитые блестками и зачарованные так, чтобы они струились, как водопады. Альфы, поначалу более сдержанные, тоже поддавались общему настроению, натягивая свои лучшие одеяния и наглаживая воротники. Даже призраки, казалось, были в приподнятом настроении, скользя по стенам с чуть большей грацией, чем обычно. Чимин, несмотря на утреннюю меланхолию, не мог не поддаться всеобщему веселью. Он провел полдня, выбирая между своим изумрудным костюмом, подаренным родителями, и новым, глубокого синего цвета, который он купил в Косом переулке. В итоге он выбрал синий, который, как ему казалось, подчеркивал его глаза и делал образ чуть более загадочным. Он тщательно уложил волосы, добавив немного блеска, который заставлял их мерцать при каждом движении. Юнги же, как всегда, был практичен. Он выбрал простой, но элегантный черный парадный костюм с кружевными рукавами и карманами. Юнги наблюдал за Чимином с легкой улыбкой и сказал: – Ну если профессор такую красоту не оценит, то у него точно вкуса нет. Чимин благодарно улыбнулся. Только Юнги понимал, для кого он так старается. Ближе к вечеру, когда последние лучи заходящего солнца окрасили башни Хогвартса в золотисто-розовые тона, студенты, наряженные в свои лучшие мантии и парадные костюмы, спешили к Большому Залу. Оттуда уже доносились звуки настраивающихся инструментов и тихий гул голосов, предвещавшие начало торжества. Весь Зал преобразился до неузнаваемости, сверкая, словно шкатулка с драгоценностями. Стены, обычно украшенные гербами факультетов, теперь были затянуты тяжелыми гобеленами, изображающими зимние пейзажи и танцующих фей, увиты гирляндами из мерцающих огней, излучающих мягкое золотистое сияние. Потолок, заколдованный так, чтобы имитировать звездное небо, где среди созвездий медленно плыли призрачные облака, а искрящиеся снежинки падали, растворяясь в воздухе, не касаясь пола. Сотни парящих свечей и хрустальные люстры сияли тысячами огней, отбрасывая мягкий, золотистый свет, отражающийся в отполированном до блеска мраморном полу. Длинные столы ломились от изысканных яств и напитков. В воздухе витал аромат свежих цветов и легкие нотки сладкого волшебства. Из одного угла Зала доносились чарующие звуки зачарованного оркестра – мелодии, то легкие и воздушные, то торжественные и величественные, наполняли пространство, приглашая к танцу. Хосок, терзаемый предвкушением и невысказанным страхом, напряженно высматривал Юнги в бурлящей толпе, стоя у лестницы. Он видел, как Джин, само воплощение спокойной уверенности в своей темно-бордовой мантии, мягко улыбался Джиоши. Светлые волосы омеги лежали идеально, а синий велюровый костюм переливался в свете свечей. Они выглядели до того гармонично и естественно, что это лишь усиливало тревогу Хосока. Что, если Юнги не захочет стоять с ним рядом? Что, если его холодность – это не просто маска, а истинное отношение? Мысли так бы и копошились в голове, если бы не появился Юнги. Неторопливо, но с какой-то скрытой, хищной грацией, омега вышел из бурлящего потока студентов вместе с Чимином. Тот не стал подходить к ним, но кивнул Хосоку. Черный костюм с кружевными рукавами сидел на Юнги безупречно, подчеркивая тонкую фигуру. В отличие от большинства, он не искал внимания, но его взгляд, как всегда, был острым и проницательным, словно сканируя пространство. Остановившись напротив Хосока, Юнги чуть заметно улыбнулся. – Нервничаешь? – тихо спросил омега, и в его голосе не было ни намека на насмешку, лишь легкое любопытство. Хосок отрицательно покачал головой, не в силах сдержать широкую, счастливую улыбку. – Ты пришел. Юнги, к огромному удивлению Хосока, протянул руку и робко взял его ладонь. В тот же миг, когда их пальцы сомкнулись, Хосок почувствовал, как напряжение, сжимавшее его грудь, отступает. Тепло от прикосновения Юнги распространилось по руке, а затем и по всему телу, успокаивая бешено колотящееся сердце. Их появление вызвало бурную реакцию: несколько омег, тайно влюбленных в альфу, всхлипывая, убежали. Юнги хотел отпустить его руку, но Хосок не позволил. Омега не стал вырывать руку. Вместо этого его взгляд, обычно такой острый и проницательный, на мгновение неуловимо смягчился, скользнув по их сплетенным пальцам, а затем вернулся к лицу Хосока. Легкий румянец едва тронул бледные скулы омеги, но он не отстранился, лишь чуть заметно подался вперед, позволяя Хосоку удерживать его ладонь. Сердце Хосока сделало кульбит от радости и облегчения. Это был не просто ответный жест, это было молчаливое согласие, принятие. Он крепче сжал ладонь Юнги, чувствуя, как по венам разливается тепло, вытесняя остатки тревоги. Теперь, когда Юнги был рядом, держа его за руку, все шепоты и любопытные взгляды теряли свою силу. – Пойдем, – тихо сказал Хосок, и в его голосе прозвучала новая, непривычная уверенность. Их появление, рука об руку, вызвало настоящую волну перешептываний, которая пронеслась по толпе, словно рябь по воде. Несколько преподавателей, включая Невилла, который открыто их разглядывал, и директора Макгонагалл, чьи брови были слегка приподняты в удивлении, посмотрели в их сторону. Джин и Джиоши, стоявшие у стены, встретили их одними из первых. Вопреки ожиданиям Хосока, Джин не стал язвить, а лишь легонько кивнул Юнги. Джиоши счастливо улыбнулся и, обняв омегу, прошептал ему на ухо: – Выглядишь восхитительно! – Благодарю, – улыбнулся омега, смущенно пряча взгляд от Джина. – Ты тоже! Юнги, несмотря на всеобщее внимание, держался с присущей ему невозмутимостью. Его взор скользил по лицам, фиксируя каждую реакцию, но собственное выражение оставалось почти непроницаемым. Этот шаг, который они сделали вместе, стал символом их связи. Хосок чувствовал, как с каждым шагом внутри все наполняется небывалым спокойствием и радостью. Юнги был здесь. И, кажется, хотел быть рядом с ним. Этого было достаточно. *** *** Чимин вошел в Зал следом за ними, словно ступил в зачарованный сон наяву. Воздух был густым от ароматов цветов, сладких заклинаний и легкого, пьянящего запаха яблочного сидра. Мерцающие огни гирлянд отражались в отполированном мраморном полу, создавая иллюзию бесконечного звездного неба под ногами. Сотни свечей парили в воздухе, отбрасывая мягкий, золотистый свет на счастливые лица студентов. Зачарованный оркестр играл медленную, обволакивающую мелодию, приглашая к танцу. Его взгляд скользнул по толпе, инстинктивно выискивая знакомые лица. Он заметил Юнги и Хосока, уже кружащихся в медленном танце; их счастливый смех доносился до него сквозь музыку. Оглядываясь Чимин так и не нашёл Чонгука с Тэхеном, хотя очень хотел посмотреть на лицо Малфоя, когда тот будет держать за руку Делакур и танцевать. Профессор Намджун сидел вместе с остальными преподавателями рядом с директором. Чимин заметил его сразу – разве мог он не найти его в этой бурлящей толпе? Он видел, как Намджун что-то сказал профессору, и та мягко улыбнулась в ответ. Он выглядел таким естественным в этой обстановке, таким взрослым, недосягаемым. Сердце Чимина сжалось от странной смеси нежности и безнадежности. Он, студент, которому едва исполнилось восемнадцать, и он, уважаемый профессор, чья мудрость и сила казались безграничными. – Чимин? – Услышав своё имя, омега повернулся. Широко улыбаясь, к нему приближался загонщик команды Слизерина. – Вижу, ты без пары, – произнес Дик, – да и я тоже. Потанцуешь со мной? – Да, – ответил Чимин, решая, что лучше отдаться танцу, чем киснуть в одиночестве. Он хотел позабыться, раствориться в музыке и движении. Только омега не учел одного: за ним наблюдали. Профессор Блэк, обычно невозмутимый, ощутил, как внутри поднимается возмущение. Это был в первый раз, когда он увидел Чимина с каким-то альфой. Он наблюдал, как омега кружится в танце, широко улыбается и смеется. Молодой слизеринец держал его за талию слишком уверенно, слишком близко. Впервые за долгое время Намджун почувствовал себя не просто профессором, а альфой, в чьей груди разгоралось пламя собственничества, столь сильное, что оно почти пугало его самого. Но ведь омега был не его. "Это неправильно", – пронеслось в его мыслях. Он был учителем, а Чимин – его учеником, едва достигшим совершеннолетия. Взгляд Намджуна стал тяжелым, почти осязаемым, следя за каждым движением танцующих. Так и не понимая, почему в душе стало так неспокойно. Чимин, хоть и старался раствориться в танце, чувствовал на себе чей-то взгляд. Это было не легкое любопытство, а что-то более интенсивное, почти обжигающее. Он смеялся, отвечал на шутки Дика, но внутренне оставался напряженным. Его глаза невольно скользнули к столу преподавателей, и, к удивлению, Намджун смотрел прямо на него. В его обычно спокойных глазах сейчас горел огонь, который Чимин не мог расшифровать, но который заставил его сердце пропустить удар. На мгновение их взгляды встретились. В этот короткий миг весь шум зала, музыка, смех – все исчезло, оставив только их двоих. Чимин почувствовал, как по коже пробежали мурашки. Он быстро отвёл взгляд, чувствуя себя пойманным с поличным, хотя и не понимал, в чём именно. Он попытался сосредоточиться на танце, на шагах, на ощущении лёгкой руки партнёра на своей талии. Но ощущение пристального взгляда Намджуна не отпускало, вися в воздухе, словно невысказанное заклинание. Танец продолжался, но для Чимина он утратил свою лёгкость. Каждое движение, каждый поворот казались теперь тяжёлыми, наполненными скрытым смыслом. – Ты опять чем-то разозлил профессора Намджуна? – спросил Дик. – Нет... – Странно, он смотрит на тебя так, будто хочет задушить, – признался альфа. – Это обычное его состояние, не обращай внимания, – весело хмыкнул омега и, игнорируя недовольство Намджуна, продолжил свой танец. *** *** Чонгук ждал Тэхена у подножия парадной лестницы, ведущей в Большой Зал Хогвартса. Нахмуренный лоб и сжатая челюсть выдавали его внутреннее состояние. Омега, как и ожидалось, не появлялся, пока первые аккорды торжественного вальса не наполнили коридоры. Лишь когда шум из Зала достиг своего пика, Тэхен соизволил спуститься. Он выглядел так, будто сошел со страниц волшебного журнала мод. Его костюм, отливающий лунным светом и расшитый мельчайшими жемчужинами, сиял словно сотни крошечных лун при каждом движении. Золотые кудри, уложенные безупречно, обрамляли лицо, а глаза блестели озорством, отражая отблески магических фонарей. Аромат сладкого персика с легкой, почти горьковатой ноткой миндаля распространился повсюду. Тэхен, заметив недовольное выражение на лице Чонгука, лишь удовлетворённо улыбнулся и, изящно протянув руку, произнес: – Я ожидал от сына Малфоев большей подготовки к балу, но не стоит расстраиваться, буду сиять за нас двоих. Чонгук, едва скрывая раздражение, нехотя ответил на этот жест, его пальцы сомкнулись вокруг тонкой ладони Тэхена. В тот же миг массивные дубовые двери Большого Зала распахнулись, являя взору грандиозное зрелище. Зал был преображен до неузнаваемости. Иллюзии преобразили его: теперь стены покрывал искрящийся иней, а потолок был превращен в бездонное ночное небо, усыпанное тысячами мерцающих звезд и переливающееся северным сиянием. Воздух был наполнен ароматами свежего снега, засахаренных фиалок и легкой сладости сливочного пива. Едва слышный коллективный вздох пронесся по Залу, когда Чонгук и Тэхен ступили на порог. Все взгляды, казалось, тут же обратились к ним. Чонгук почувствовал, как сердце тревожно екнуло. «Только бы не репортеры «Ежедневного Пророка», – пронеслось в его голове. Он знал, что отец не одобрит. – Неужели ты так не любишь внимание, Чонгук? – прошептал Тэхен, склонившись чуть ближе. Его голос был ласковым, но в нем слышались нотки насмешки. – Или просто боишься, что кто-то увидит, как тебе на самом деле нравится моя компания? Чонгук лишь сильнее сжал его ладонь, стараясь не выдать себя. Он повел Тэхена через толпу, обмениваясь вынужденными улыбками и пустыми любезностями с теми, кто осмеливался подойти. Каждое движение, каждое слово было выверено, чтобы не дать повода для сплетен, которые потом появятся в «Ежедневном Пророке». Но Тэхен, казалось, был полон решимости нарушить этот тщательно выстроенный фасад. Когда заиграл медленный вальс, Тэхен, не спрашивая, потянул Чонгука в центр зала. – Нравится наблюдать, как я страдаю? – процедил Чонгук, притягивая омегу ближе, чтобы их разговор не был услышан. – Ты сам согласился на спор, Чонгук, – мягко ответил Тэхен, его пальцы легко скользнули по спине альфы, очерчивая узоры на плотной ткани мантии. В этот момент яркая вспышка света ослепила их на мгновение. Чонгук инстинктивно прикрыл Тэхена собой, резко разворачиваясь, чтобы спиной загородить омегу от назойливого Квик-Снапа репортера «Ежедневного Пророка», который нагло высунулся из-за колонны. – Этого только не хватало. Завтра вся школа будет обсуждать, – прошипел альфа. Тэхен подмигнул знакомому репортёру и быстро отвернулся, прежде чем Чонгук успел заметить. – Это ты пытаешься подставить меня? – прошипел Чонгук, увлекая Тэхена за собой в одну из задрапированных ниш под лестницей, где было относительно тихо и уединенно. Тэхен позволил себя увести, но его улыбка ничуть не померкла. Он прислонился к стене, глядя на Чонгука снизу вверх, его глаза блестели в полумраке. – Нет. Чонгук уставился на него, чувствуя, как его раздражение борется с чем-то более глубоким, почти любопытством. Полумрак ниши, где тусклый свет магических фонарей едва пробивался сквозь плотные портьеры, делал глаза Тэхена еще более яркими, а его персиковый аромат – более насыщенным, обволакивающим. – Я всего лишь хочу сблизиться! — Сблизиться? — переспросил Чонгук, его голос был глухим. — Ты называешь это сближением? Выставлять меня на посмешище перед всей школой? Мой отец… — Твой отец, — перебил Тэхен, и в его голосе теперь не было ни тени насмешки, только мягкая, почти ласковая уверенность, — заботится о репутации Малфоев. А ты, Чонгук, заботишься о… чем? Или боишься того, что подумают другие? Он сделал шаг ближе, и Чонгук инстинктивно отступил, пока его спина не уперлась в холодную каменную стену. Тэхен поднял руку, и его тонкие пальцы, унизанные мерцающими кольцами, слегка коснулись лацкана мантии Чонгука, словно поправляя невидимую пылинку. — Ты прячешься за своей репутацией, Чонгук. А я… я просто хочу, чтобы ты увидел, что можно быть собой. Даже если это только на один вечер на Святочном балу, — прошептал Тэхен, его взгляд скользнул от глаз Чонгука к его губам. — Я не боюсь! — сухо бросил Чонгук. Patrick Doyle – Potter waltz Внезапно из Большого Зала донесся новый аккорд, более медленный и торжественный, чем предыдущий вальс. Музыка наполнила нишу, заставляя воздух вибрировать. Это был Вальс Снежинок — традиционная мелодия Святочного бала, под которую танцевали исключительно самые близкие пары или те, кто хотел объявить о своих чувствах. Тэхен улыбнулся. — Тогда докажи, потанцуй со мной под эту мелодию, – усмехнулся Тэхен. Глаза Чонгука сузились, но на этот раз не от злости, а от отчаянной внутренней борьбы. Слова «Я не боюсь» эхом отдавались в голове, сталкиваясь с многолетним воспитанием, с образом идеального, безупречного наследника Малфоев, который всегда должен был быть выше любых пересудов. Танцевать вальс с Тэхеном? Перед всеми? Это было безумие. Это было... невозможно. Но взгляд Тэхена, полный вызова и чего-то еще, что Чонгук пока не мог или не хотел распознать, был слишком притягательным. Он стоял так близко, его тонкие пальцы все еще покоились на лацкане мантии, а персиковый аромат обволакивал, проникая под кожу. — Хорошо, — выдохнул Чонгук, и сам удивился, насколько глухо и обреченно прозвучал его голос. Он протянул руку, словно в трансе, и Тэхен сразу же переплел свои пальцы с его. Кожа омеги была теплой, а кольца на пальцах холодили ладонь Чонгука, создавая странный контраст. — Идем, — прошептал Тэхен, и его улыбка расцвела, став шире и мягче. Он потянул Чонгука за собой, выводя из тени ниши в залитый светом Большой Зал. Каждый шаг по направлению к центру зала, где уже кружились первые пары под торжественные, легкие звуки вальса, ощущался как падение с обрыва. Зал был преображен: потолок мерцал миллионами зачарованных снежинок, которые медленно опускались, тая на полпути, а стены были украшены ледяными кружевами и мерцающими гирляндами. Повсюду стояли хрустальные скульптуры животных, переливающиеся всеми цветами радуги. Шепот пронесся по залу, словно легкий ветерок, поднимая волны любопытства и осуждения. По лицам пробежал немой вопрос: «Малфой танцует с... Тэхеном?» Чонгук чувствовал на себе взгляды учителей, других студентов, а где-то в глубине сознания слышал голос отца, который наверняка устроил бы грандиозный скандал. Но Тэхен не отпускал его руку. Он вывел их на середину танцпола, и в его глазах не было ни тени смущения, только непоколебимая уверенность. Он легко положил руку на плечо Чонгука, а второй, повинуясь инстинкту или просто следуя этикету, положил свою руку на талию Тэхена. Музыка обволакивала их, проникая в каждую клеточку. Тэхен вел легко и уверенно, словно они танцевали вместе всю жизнь. Для Чонгука, который привык к идеальным, выверенным движениям на уроках этикета, это было похоже на падение в бездну, но странным образом – это было падение в мягкие, окутывающие объятия. Он чувствовал тепло тела Тэхена сквозь тонкую ткань костюма, ощущал его дыхание на своей щеке. Первые несколько секунд Чонгук был скован, его движения были неестественными, угловатыми. Но Тэхен лишь мягко улыбнулся, его взгляд был прикован к глазам Чонгука. Омега словно танцевал только для него, игнорируя весь мир вокруг. И этот взгляд, полный нежности и какой-то странной, пугающей искренности, начал растворять ледяную броню Чонгука. «Я пропал», – пронеслось в голове Чонгука, прежде чем он окончательно смягчился и улыбнулся Тэхену в ответ. Мелодия вальса плавно перетекла во что-то более живое и игривое, но Тэхен и Чонгук продолжали кружиться, замедляя темп, создавая свой собственный ритм. Тэхен сделал легкий поворот, и Чонгук оказался прижат к нему еще ближе, чувствуя каждый изгиб его тела. Глаза Тэхена сияли, и Чонгук не помнил, когда на него смотрели с таким восхищением. — Должен признать, ты хорошо танцуешь, — прошептал Тэхен, и в его голосе звучала неподдельная радость. Музыка окончательно сменилась, и зал взорвался аплодисментами, но они были словно за стеной. Руки не спешили расцепиться. Тэхен мягко потянул его в сторону, к краю танцпола, где рядами стояли столы, уставленные всевозможными сладостями и напитками. — Ты тоже неплохо, хоть не опозорил меня, — ответил Чонгук, наливая себе пунш. Тэхен недовольно фыркнул, но почти сразу же улыбнулся, качая головой. «Малфой есть Малфой», — пронеслось у него в голове. *** *** Юнги с Хосоком тоже слились в танце, и благодаря Тэхену и Чонгуку на них смотрели гораздо меньше, чему омега был рад. — Надо же, и Малфой попал в его сети, — улыбнулся Хосок видя их танец. — Тэхен целеустремлённый, нужно отдать ему должное! — согласился Юнги. Они весело обсуждали танцующих, пару раз сталкиваясь в танце с Джином и Оши. — А ну-ка, уберитесь с пути, Уизли — шуточно пихал Хосока Джин. — Не запутайся в ногах, Поттер, — рассмеялся Хосок. — Надеюсь, не слишком скучал без меня? — театрально произнес Джин, поправляя свой воротник. — Мы только что обсуждали, как тихо стало без твоего... присутствия, — тут же парировал Хосок, вызывая смешок у Оши. — Очень смешно, — закатил глаза Джин, но его улыбка выдавала, что ему это нравится. — Музыка меняется, давайте что-нибудь повеселее! И словно по волшебству, ритм изменился. Медленный вальс сменился на более быструю и зажигательную мелодию, под которую студенты начали двигаться свободнее, некоторые даже отваживались на более сложные па. — Я, пожалуй, пас, — проворчал Юнги, который предпочитал спокойные танцы. Хосок понимающе кивнул, но самого его Джин не отпустил, увлекая в новый виток танца. Юнги, который действительно предпочитал более спокойное времяпрепровождение, воспользовался моментом и отошёл к столику, где стояла Эмилия, спокойно попивая сливочное пиво. Она выглядела задумчивой, её взгляд был прикован к центру зала, где Тэхен и Чонгук всё ещё кружились в своём мире. Некоторое время они молчали, наблюдая за танцующими парами. Затем Эмилия медленно повернулась к Юнги, сделала шаг ближе и тихо, почти шепотом что-то сказала омеге на ухо. Словно в тумане, Юнги посмотрел на дверь, ведущую из зала. В ту же секунду услышав голос матери в своей голове, Юнги кивнул чему-то, и его взгляд стал пустым. Эмилия лишь слегка улыбнулась и вернулась к своему пиву. Юнги медленно двинулся к выходу, стараясь не привлекать внимания. Шум музыки, смех и голоса постепенно удалялись за его спиной, уступая место тишине. Даже шипение, что последовало следом его не остановило. Омега погрузился в беспамятность, двигаясь скорее машинально. Ночные коридоры Хогвартса были иными – не просто пустыми, но чужими, зловеще-безмолвными. Их величественная, но теперь пугающая бесконечность поглощала свет, оставляя лишь танцующие тени, превращавшие знакомые статуи и картины в нечто гротескное и незнакомое. Каждый шорох, каждый скрип древних половиц отдавался эхом в напряженной тишине, заставляя Юнги вздрагивать, ощущая себя не просто нарушителем, но добычей, заплутавшей в лабиринте собственной тревоги. Голос матери, до этого лишь легкий шепот, теперь пульсировал в висках, настойчивый, почти требовательный. «Юнги… мой мальчик… иди ко мне…» – каждое слово, обволакивающее и сладкое, словно яд, проникало в самые глубины его сознания. Он хотел верить, что это ее ласковый, знакомый голос, который он не слышал так давно в реальности. Но под этой нежностью таилось что-то чужеродное, липкое, отчего сердце сжималось не только от тоски, но и от необъяснимого, первобытного страха. Наконец, он наткнулся на массивную деревянную дверь, скрытую в нише. Омега осторожно потянул за холодное, влажное кольцо. Дверь, словно живое существо, застонала, издав протяжный, скрежещущий стон, от которого кости ныли, а по спине пробежали не просто мурашки, а ледяные иглы. Она медленно, неохотно отворилась, открывая путь не просто в кромешную тьму, а в чернильную бездну, где свет, казалось, никогда не существовал. Запах плесени, тлена и чего-то едко-сладкого, словно давно забытая смерть, ударил в ноздри, заставляя его поперхнуться. Юнги сделал глубокий, дрожащий вдох, словно пытаясь запастись воздухом перед погружением. Дверь за спиной захлопнулась с глухим, окончательным стуком, отрезая путь к отступлению. Комната оказалась огромной, заваленной обломками старой, сломанной мебели, истлевшими фолиантами, чьи страницы рассыпались в прах от прикосновения, и давно забытыми, теперь уже жуткими артефактами, чьи силуэты едва угадывались в полумраке. Лунный свет, просачивающийся сквозь единственное запыленное окно, был не спасением, а лишь усилителем теней, превращая каждый предмет в безмолвную, угрожающую фигуру. Юнги медленно продвигался вглубь, каждый шаг отдавался глухим эхом, спотыкаясь о невидимые, колючие препятствия, словно комната сама сопротивлялась его присутствию. И вот, в самом центре этого хаоса, в зыбком пятне лунного света, окружённое ореолом неестественной тьмы, он увидел его. Медленно, словно под гипнозом, но нежеланным, а навязанным, Юнги подошел ближе к Зеркалу Еиналеж. Его отражение появилось в полированной, но теперь зловеще мерцающей поверхности. Оно было не совсем таким, как он ожидал, и не совсем им самим. Он увидел себя, но рядом с ним… Там стояла она. Его мать. Слишком идеальная. Молодая, красивая, с лучезарной улыбкой, от которой веяло неестественным, приторным теплом, и глазами, полными любви и гордости, но в глубине которых мелькало что-то чужое, пустое. Её рука была протянута к нему, словно она звала его, хотела обнять, но движения ее были слишком плавными, слишком кукольными. Юнги так жаждал этих объятий, этой иллюзии возвращения. Он протянул дрожащую руку к холодной поверхности, когда внезапно что-то – не рука, не тело, а холодная, невидимая сила – толкнуло его в спину с такой яростью, что он потерял равновесие. В тот же миг, когда его ладонь коснулась стекла, мир в зеркале исказился. Образ матери дрогнул, расплылся, словно масляная краска по воде. Её лучезарная улыбка растянулась в жуткий, беззубый оскал, глаза потухли, превратившись в черные провалы, а молодая кожа вмиг покрылась пятнами гнили и трупной синевы. Рука, что звала его, скрючилась, стала когтистой лапой, покрытой слизью. Из глубины зеркала, из этой кошмарной, искажённой реальности, хлынула не тьма, а нечто гораздо хуже – липкая, холодная, почти живая субстанция. Она обвила его запястья, лодыжки, грудь, затягивая, словно водоросли в болоте. Это были не объятия, а удушающие путы, тянувшие его внутрь, в эту гниющую бездну. Голос матери, всё ещё звучавший в голове, теперь превратился в хриплый, шепчущий хохот, полный чужой, древней злобы. Иллюзия рухнула окончательно, оставив Юнги наедине с леденящей, всепоглощающей реальностью – он был в ловушке. Не просто в комнате, а в плену чего-то, что веками жаждало подобных жертв и теперь, наконец, получило желаемое. В один миг, словно невидимая рука погасила все свечи, факелы и зачарованные огни, Хогвартс погрузился в абсолютную, душащую тьму. Музыка, только что наполнявшая Большой Зал, оборвалась, сменившись секундной, оглушительной тишиной, а затем – хором криков, сотрясающих древние стены. Студенты, до этого беззаботно танцевавшие, теперь спотыкались друг о друга в панике, их смех превратился в истерические вопли, а радость – в неконтролируемый ужас. Звуки падающих предметов, бьющегося стекла и отчаянных призывов к помощи эхом разносились по коридорам, создавая какофонию чистого, первобытного страха. Голос Макгонагалл, обычно властный и чёткий, теперь звучал напряжённо, почти отчаянно, пытаясь прорезать пелену паники: «Старосты! Кураторы! Зажигайте люмосы! Организуйте студентов! Не паниковать!» Её собственная палочка, поднятая высоко, едва мерцала, отбрасывая лишь слабый, дрожащий луч, который только подчёркивал безграничность нахлынувшей тьмы. Казалось, сам воздух стал тяжелее, пропитанный отчаянием. Тем временем, в забытой комнате, тьма, объявившая весь замок, лишь усилила кошмар Юнги. Зеркало Еиналеж, некогда лишь отражавшее желания, теперь стало порталом в бездну. Липкие, холодные путы, стягивавшие его тело, затягивали с возрастающей силой, выжимая воздух из лёгких. Это было не просто прикосновение – это было поглощение. Субстанция, похожая на чернильную смолу, извивалась и пульсировала, впиваясь в кожу, обжигая ледяным огнём. Он чувствовал, как она проникает под ногти, в каждую трещинку на коже, словно тысячи крошечных, холодных щупалец пытались проникнуть в его вены. Образ матери в зеркале, искажённый и гниющий, теперь не просто скалился – он дышал. Из его чёрных глазниц сочилась мерзкая слизь, а из беззубого рта доносился тот самый хриплый, шепчущий хохот, что теперь звучал не только в его голове, но и исходил из самой глубины зеркала, отдаваясь эхом в костях. Это был смех, полный чужой, древней злобы – смех существа, наслаждавшегося каждой секундой его агонии. Юнги попытался закричать, но из его горла вырвался лишь хрип. Он дёргался, царапался, пытаясь вырваться из мёртвой хватки, но это было бесполезно. Каждое его движение лишь глубже затягивало его. Комната вокруг него, до этого просто тёмная, теперь казалась живой и враждебной. Тени на стенах начали двигаться, вытягиваться, словно когтистые пальцы, стремящиеся дотянуться до него. Запах тлена усилился, смешавшись с чем-то металлическим, едким, словно запах крови и разложения одновременно. Внезапно поверхность зеркала запульсировала. Не просто образ, а сама реальность внутри него начала искажаться, как вода в водовороте. И из этой пульсирующей, гниющей тьмы, из этого кошмарного отражения, раздался уже не шёпот, а глубокий, утробный рык, нечеловеческий, полный голода. Это был не голос матери, не голос кого-либо знакомого. Это был голос древнего, ненасытного ужаса, пробудившегося от векового сна. «Иди… ко… мне…» – прорычал он, и каждое слово било по Юнги, как молот, сотрясая его сознание. Существо из зеркала, что веками томилось в ожидании, теперь обрело не просто доступ к потомку Салазара Слизерина. Нет. Юнги был не просто ключом – он был вратами. Его кровь, пропитанная наследием древних предков, стала предвестником бесконечной тьмы, что готовилась поглотить Хогвартс целиком. Он чувствовал, как собственное тело начинает растворяться, его плоть обращается в ничто, а сущность медленно, мучительно перетекает из мира живых в эту гниющую бездну, где его ждала не иллюзия матери, а нечто невообразимое, нечто, чье имя не смели произносить даже самые древние, покрытые пылью фолианты. На самом краю меркнущего сознания Юнги различил зловещее шипение огромной змеи. Или это был лишь последний обман разума, предсмертный бред? Сознание медленно угасало, погружаясь в ледяную пустоту. Но в эту последнюю, ускользающую секунду, омега подумал не о себе. Единственной, всепоглощающей тревогой было не его собственное исчезновение, а судьба Хосока и тех, кого он любил. Он не знал, выберется ли хоть кто-то из них из этой кромешной тьмы, но в глубине его исчезающей души теплилась отчаянная, крошечная надежда: пусть они выживут. Пусть они будут в безопасности. И с этой последней, безмолвной мольбой, мир для Юнги окончательно померк.