Принц Полукровка и Храбрый Сердцем

– Ты разочаровал меня, – Леон Малфой потащил сына в ближайший класс, чтобы отчитать. Чонгук сжал губы в молчании, затем спросил: – Откуда ты здесь? – Узнал в Министерстве! И знаешь от кого? От Чарльза Поттера! Вместо того, чтобы получить вести от своего сына! Чонгук, почему ты не отправил письмо? На кону стояла твоя жизнь! И как получилось, что Юнги спас именно Уизли? – Потому что они влюблены друг в друга. Леон Малфой вскочил, схватил сына за воротник и уточнил: – Что ты сказал? – Я сказал, что между ними... – Замолчи! – Оттолкнув сына, Леон отошёл. – Разве я не говорил тебе, чтобы ты влюбил его в себя? А в итоге что? Юнги с этим... этим Хосоком Уизли! – Я пробовал! – зло выдохнул Чонгук. – Пробовал? Ты называешь это попыткой, Чонгук? – голос Леона Малфоя понизился до зловещего шёпота, но от этого стал лишь страшнее. Его палочка дёрнулась в руке, и Чонгук инстинктивно отшатнулся, хотя отец не поднял её. – Ты что, подарил ему букет из мандрагор? Или спел серенаду под окном? – Он не хочет меня! – злость в голосе Чонгука смешалась с отчаянием. – Он всегда смотрел на него! На Уизли! Он не поддался ни на один из моих... – Замолчи! – Леон снова шагнул к сыну, его лицо исказилось от ярости. – Ты забыл, сколько сил было вложено в то, чтобы свести вас? Кровь Юнги... его древняя, могущественная кровь... она должна была слиться с нашей! Весь наш род, вся наша власть зависела от этого брака! Каменный класс гулко отозвался на его слова. Пылинки танцевали в лучах заходящего солнца, пробивающихся сквозь высокое, стрельчатое окно, освещая старые парты и пыльные книги на полках. – Но он любит его, отец! – выкрикнул Чонгук, невольно прижимаясь спиной к холодной стене. – Разве ты не понимаешь? Он спас его, потому что не мог иначе! Лицо Леона Малфоя стало абсолютно бесстрастным, отчего выглядело ещё более пугающим. – Любовь – это слабость, Чонгук! Эмоции – это оковы, которые мешают видеть истинную цель. А наша цель – это власть. И она должна была достигнута, чего бы это ни стоило. Он медленно обошёл сына, его чёрные мантии шуршали по полу. – Я в тебе разочарован. К счастью, у меня есть твой младший брат, и отныне все свои надежды я буду возлагать на него, а ты... – Леон с презрением посмотрел на Чонгука. – Можешь делать со своей жизнью, что хочешь. – Отец, – попытался приблизиться Чонгук, но тот не позволил. – Стой на месте, разговор закончен, – сухо бросил мужчина и вышел из класса. Чонгук остался стоять, глядя на дверь, закрывшуюся за отцом, и рухнул на колени. Слёзы злости жгли глаза, но он не мог их остановить. Каменный пол был холоден, и его мантии, казавшиеся ещё недавно символом его положения, теперь ощущались как тяжёлые, душные оковы. Слова отца, словно выжженные руны, отдавались эхом в пустом классе. Это было хуже любого проклятия. Хуже Круциатуса. Леон Малфой не просто отвернулся от него; он стёр его, вычеркнул из своей жизни, оставив лишь пыльный след на пергаменте семейной истории. Вся его жизнь, каждый урок, каждое заклинание, каждый поход в Запретный Лес, каждый час, проведённый за изучением древних артефактов и родословных – всё это было направлено на то, чтобы стать достойным наследником. А теперь? Теперь он был никем. В горле застрял комок, и Чонгук сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он был зол. Зол на отца за его холодную, безжалостную амбицию. Зол на Хосока за то, что тот так легко завоевал сердце Юнги. И больше всего зол на самого себя – за свою слабость, за то, что посмел влюбиться в другого. Тишина класса была оглушительной. Только пылинки продолжали свой безумный танец в последних лучах солнца, которые медленно угасали за окном, окрашивая старые парты в кроваво-оранжевый цвет. В воздухе витал запах пыли, старых книг и едва уловимый, металлический привкус магии, оставшейся после вспышки отцовского гнева. – Я же всё делал, как ты хотел! Всё! – выкрикнул Чонгук, ударив кулаком по холодному полу. – Чем я это заслужил?! Он с трудом поднялся на ноги, шатаясь, словно подкошенный, и магия, тяжёлая и вязкая, окутала его, словно саван. Пальцы нащупали палочку в кармане мантии и сжали её до побелевших костяшек. Дерево, тёплое от его собственного жара, казалось единственной опорой в этом рухнувшем мире. «Можешь делать, что хочешь» – слова отца, звучавшие как приговор, теперь обрели освобождающий смысл. Если нет больше надежд, нет больше ожиданий, то нет и правил. Вся его жизнь была подчинена чужой воле, чужим амбициям, стремлению быть идеальным, безупречным – чтобы заслужить хоть крупицу того холодного, отстранённого одобрения, которое Леон Малфой так скупо отмерял. А теперь? Теперь в этом не было нужды. Глаза, красные от слёз, теперь горели холодным, опасным огнём. Он больше не будет плясать под чужую дудку. Не будет пытаться заслужить признание того, кто его уже списал со счетов, как бракованный пергамент. Пусть отец возлагает свои надежды на младшего сына. Пусть. Но тогда он сам увидит, что значит потерять всё. Тишина, ещё недавно оглушавшая, теперь казалась предвестником чего-то нового, необратимого. Чонгук обвёл взглядом класс, который ещё час назад был местом его унижения, а теперь превратился в арену его возрождения. Последние отблески заката окончательно исчезли, оставляя класс в полной темноте. — Люмос, — хрипло прошептал Чонгук, и кончик его палочки вспыхнул, отбрасывая дрожащие тени на знакомые парты. Пыль, старые парты – всё казалось чужим, безразличным. Он развернулся и решительно зашагал к двери. Дверь, за которой исчез отец, теперь казалась порталом в новое будущее. Чонгук Малфой, который жаждал одобрения, умер в этом классе. На его месте родился кто-то другой. Кто-то, кто больше не боялся тьмы, потому что сам стал её частью. И этот кто-то собирался показать миру, что значит быть по-настоящему свободным. *** *** Макгонагалл стояла перед Эмилией, которая после уничтожения зеркала выглядела, мягко говоря, ужасно. Её руки и лицо местами почернели от проклятия. Её обнаружили благодаря наводке Тэхена и Нэнси; оба студента добровольно показали свои воспоминания, где было зафиксировано признание Лиама. Самого Лиама нашли мёртвым на том же месте; его тело забрали для последующей передачи семье. Сама Эмилия не сопротивлялась, лишь повторяя прежние слова. Её глаза лихорадочно искали Юнги, а на губах застыли угрозы уничтожить его. Рядом с ними стояли Намджун, профессор Слоггорн, Невилл и министр магии Кингсли Бруствер. — Кто бы мог подумать, что это зеркало станет убежищем для такого чудища, — прошептала Макгонагалл. Она повернулась к Намджуну. — Вы уничтожили его, — тихо произнесла директриса. — Я в вас не сомневалась. Сын Сириуса Блэка и должен был быть именно таким. — Благодарю, директор, но я бы не справился без помощи студентов, — ответил Намджун. Эмилия, тем временем, продолжала бормотать, ее взгляд, лишенный привычного блеска, метался по стенам, словно ища выход из невидимой ловушки. Руки, местами почерневшие и покрытые жуткими, словно обожженными узорами, дрожали. — Уничтожу... Уничтожу его! — снова и снова повторяла она, и в каждом слове слышалась не столько злоба, сколько отчаянная боль. — Он забрал всё! Юнги! Я найду тебя! Минерва Макгонагалл тяжело вздохнула, ее обычно строгие черты лица смягчились выражением глубокой усталости и печали. — Уведите ее в лазарет, — произнесла она, обращаясь к двум мракоборцам, что стояли наготове. — Под усиленную охрану. Мадам Помфри должна оценить степень проклятия. И передайте, чтобы никто, кроме меня и профессора Слоггорна, не приближался к ней без особого разрешения. Слоггорн, чье обычно румяное лицо побледнело, кивнул, нервно потирая руки. Он бросил на Эмилию быстрый, тревожный взгляд, словно пытаясь разгадать нечто давно забытое и зловещее. Кингсли Бруствер, до этого момента наблюдавший за происходящим с невозмутимым спокойствием, выступил вперед. Его голос был глубоким и ровным, наполненным авторитетом. — Макгонагалл, — начал он, — мы должны обсудить это немедленно. Слишком многое поставлено на карту. Директриса кивнула, ее взгляд задержался на Намджуне, который стоял, все еще бледный, но с вновь обретенной решимостью в глазах. — Намджун, Невилл, я прошу вас подождать в кабинете. Профессор Слоггорн, вы с нами. Когда Эмилию, все еще бормочущую угрозы, увели двое мракоборцев, Намджун почувствовал, как напряжение медленно отступает от его плеч. Невилл кивнул ему. — Вы справились, Намджун, — тихо сказал он. — Мы справились, — поправил Намджун, глядя на Невилла. *** *** В кабинете директрисы, где портреты бывших директоров тревожно перешептывались, Кингсли Бруствер занял место за столом, а Макгонагалл и Слоггорн сели напротив. — Намджун прав, — начал Кингсли. — Это неприемлемо, что вы, как опытная магичка и директор, не смогли распознать столь очевидную угрозу. Двое студентов погибли, один получил серьёзные ранения, третья лишилась памяти, а виновница всего этого действовала прямо у вас за спиной. Слоггорн осторожно прокашлялся. — Я боюсь, что мы имели дело с чем-то... гораздо более древним и зловещим, чем обычный паразит. Зеркало Еиналеж, всегда отражавшее лишь желания, со временем, возможно, аккумулировало столько тёмных помыслов, что породило нечто чудовищное. Желания магов не всегда благи. Эта сущность приняла форму паразита, но, возможно, не была осознанным существом в привычном смысле, скорее — воплощением чужих амбиций и боли. Макгонагалл тяжело опустилась в кресло, ее взгляд был прикован к столу, словно там могли проявиться ответы. — Вы правы, Кингсли, — наконец произнесла она, ее голос звучал непривычно устало. — Мы были ослеплены. Но поверьте, никто из нас не мог предвидеть такого. Обычные проклятия, даже самые темные, имеют свои известные пределы и противоядия. То, с чем мы столкнулись... — Именно, — подхватил Слоггорн, нервно поправляя очки. — Зеркало Еиналеж – это не просто артефакт. Это живой аккумулятор желаний. Оно показывает то, что человек жаждет больше всего, но никогда не говорит, как это получить. И на протяжении столетий, возможно, тысячелетий, оно впитывало в себя эти желания. Не только чистые, светлые мечты, но и самые темные, самые отчаянные: желания мести, власти, возвращения утраченного… Он сделал паузу, облизнув пересохшие губы. — Представьте себе озеро, в которое веками стекают самые сильные эмоции. В конце концов, это озеро перестает быть просто водой. Оно становится сущностью этих эмоций. То, что мы назвали паразитом, – это концентрированное, искаженное желание, которое обрело форму, питаясь отчаянием и жаждой. Оно не осознанно в привычном смысле, Кингсли, но действует по своей собственной, извращенной логике – логике голода. — Голода? — переспросил Бруствер, его брови нахмурились. — Голода по новым эмоциям, по новым желаниям, — объяснил Слоггорн. — Оно проникает в тех, чьи желания наиболее сильны и неуправляемы. Эмилия, судя по всему, стала идеальным сосудом. Ее руки... эти узоры – это не ожоги, а своего рода метки, которые существо оставляет, прорастая сквозь плоть своего носителя, высасывая из него жизненную силу и магию. Оно не просто заражает, оно сливается. И самое страшное, что оно не просто порабощает разум, оно искажает и усиливает изначальное желание носителя до маниакальной степени. Юнги... Он, должно быть, центральная фигура в ее самом сокровенном, но теперь уже извращенном желании. — Значит, это не просто проклятие, а живое воплощение чьей-то одержимости? — Кингсли поднялся, его взгляд был серьезен. — От имени Британского Министерства Магии, Зеркало будет конфисковано как особо опасный артефакт, а Эмилия, внучка моего покойного друга, отправится в Азкабан. — Азкабан, Кингсли? — голос Макгонагалл мгновенно утратил усталость, став острым, как сталь. Она поднялась из кресла, ее взгляд, прикованный к Кингсли, излучал нечто, что заставило бы любого, кто знал ее, внутренне сжаться. — За студентку, которая, как только что объяснил профессор Слоггорн, является жертвой чего-то, что мы едва понимаем? Мы отправляем в Азкабан безумцев и неисправимых, а не детей, одержимых неизвестными сущностями! — Она представляет опасность, Минерва! — возразил Кингсли, его голос был тверд. — Несколько студентов пострадали, и некоторые из них — серьезно. У некоторых стерта память, их жизни, возможно, изменены навсегда. Это не просто случай, когда студентка неправильно использовала заклинание. Этот паразит, или как бы мы его ни назвали, действовал через нее. — Он жестом указал на то место, где, вероятно, все еще находилось Зеркало. — И само Зеркало… оно явно нестабильно, это очаг чего-то поистине темного. Его необходимо забрать под строжайшие протоколы Министерства, возможно, даже запечатать в Отделе Тайн. Слизнорт нервно поправил очки. — Но, Министр, если это, как я полагаю, проявление концентрированного, искаженного желания, то Эмилия не полностью владеет собой. Ее воля была… подчинена. Метки на ее руках, то, как сущность, кажется, питается ею… это паразитические отношения, а не добровольное сотрудничество. Отправить ее в Азкабан — значит осудить пациента, а не преступника. — А что насчет остальных, директор? — Кингсли надавил, его взгляд скользнул по побледневшему Слоггорну и встревоженной Макгонагалл. — Мы должны просто стоять в стороне и позволить этой пациентке причинить вред еще большему числу магов? — Конечно, нет! — резко ответила Макгонагалл, выпрямляясь, ее поза была жесткой и несгибаемой, как у каменной горгульи. — Но немедленное заключение — не единственное решение, и не обязательно самое эффективное. Если эта сущность действительно питается отчаянием и сильными эмоциями, то Азкабан, место, пропитанное страданием и безнадежностью, лишь укрепит ее внутри Эмилии. Это будет катастрофа, бомба замедленного действия, рассадник для этой… сущности. Она сделала паузу, глубоко вдохнув. — Я предлагаю альтернативу. Эмилия должна быть изолирована, да, но не в Азкабане. В больнице Святого Мунго есть надежные палаты, предназначенные специально для случаев особо сильных магических недугов. Или, если Министерство сочтет слишком опасным ее перемещение, у нас есть помещения здесь, в Хогвартсе. Безопасная, магически укрепленная камера, под постоянным наблюдением. Профессор Слоггорн и я, вместе с мадам Помфри, посвятим себя изучению этой сущности. Мы должны найти способ разорвать ее связь с Эмилией, исцелить ее, а не просто запереть. Только поняв ее природу, мы сможем предотвратить будущие случаи Кингсли обдумывал ее слова, нахмурившись. — Ни Зеркало, ни девушка не останутся за стенами замка, где учатся сотни учеников, Макгонагалл. Министерство рассмотрит альтернативу в виде больницы Святого Мунго, но Зеркало отправляется в Отдел Тайн, и это обсуждению не подлежит. Макгонагалл сделала еще один глубокий вдох, ее грудь тяжело вздымалась. Ее лицо, обычно такое непроницаемое, выдало легкий проблеск мрачного удовлетворения – Азкабан был предотвращен. Однако в ее глазах горел и огонек нескрываемого разочарования по поводу Зеркала. — Очень хорошо, Министр, — наконец произнесла она, ее голос был тверд, но без прежней остроты. — Если Зеркало должно быть передано Министерству, то пусть будет так. Но я настаиваю, чтобы протоколы его транспортировки были самыми строгими. И я ожидаю, что Министерство предоставит нам все необходимые ресурсы в больнице Святого Мунго. Профессор Слоггорн и я должны иметь полный доступ к Эмилии, а также к любой информации, которую Отдел Тайн сможет извлечь из этого… объекта. Нам нужно понять, что это такое, чтобы предотвратить повторение. Кингсли кивнул, его выражение лица немного смягчилось. — Это разумно, Минерва. Я не сомневаюсь в вашей компетентности. Я немедленно направлю группу авроров для транспортировки Зеркала. Они будут использовать чары, которые, надеюсь, смогут временно подавить его свойства. Что касается Эмилии… — он повернулся к Слоггорну. — Профессор, вы будете сопровождать ее в больницу Святого Мунго. Я распоряжусь, чтобы там подготовили самую безопасную палату. Макгонагалл, вы останетесь здесь, чтобы обеспечить безопасность Хогвартса и проследить за пострадавшими студентами. Мадам Помфри должна быть полностью проинформирована и готова к работе. Слоггорн суетливо поправил очки. — Да, Министр. Конечно. Я сделаю все возможное. Это будет монументальная задача, но мы справимся. Воздух, казалось, все еще был заряжен остаточной магией и напряжением. Зеркало, которое все еще стояло там, где его оставили, испускало низкое, едва слышимое гудение, словно предчувствуя свою участь. По его поверхности, среди оставшихся осколков, словно темная вода, клубились искаженные тени, которые никто не мог по-настоящему различить. Кингсли встал. — Я вызову отряд немедленно. Это должно быть сделано быстро и без лишней огласки. Взгляд Макгонагалл был прикован к Зеркалу. Она чувствовала, как оно словно пульсирует, живое и злобное. Отпустить его, не изучив до конца, было сродни тому, чтобы отпустить опасного зверя, не зная его повадок. Но безопасность сотен студентов была превыше всего. Когда шаги авроров послышались в коридоре, Зеркало вздрогнуло. Темная, почти осязаемая энергия вырвалась из рамы, заставив свечи на стенах замерцать. Это был последний, безмолвный протест сущности, слабой, но все еще заключенной внутри, или, возможно, ее прощальный, ядовитый выдох. Кингсли и Слоггорн инстинктивно выхватили палочки, но Макгонагалл лишь стиснула челюсти. — Быстрее, — прошептала она, ее голос был почти неслышен. — Пока оно не решило снова вырываться. Авроры, двое крепких мужчин и женщина с решительным лицом, вошли в кабинет. Их глаза расширились при виде Зеркала, но они быстро взяли себя в руки. Под руководством Кингсли они начали накладывать на него сложные, многослойные чары, окутывая его мерцающей сетью подавляющей магии. Зеркало завибрировало, издавая низкий, угрожающий звук, который, казалось, проникал в самые кости, но постепенно его сияние ослабело, а рябь на поверхности стихла. Когда Зеркало, полностью окутанное чарами и парящее в воздухе между двумя аврорами, наконец, покинуло кабинет, Макгонагалл почувствовала, как с ее плеч спал огромный груз, который тут же сменился осознанием того, что впереди их ждет еще более сложная задача: восстановить школу. Она повернулась к Слоггорну, который все еще выглядел потрясенным. — Профессор, я полагаюсь на вас. Отправляйтесь в больницу Святого Мунго. Медсестры будет проинформированы и готова к вашему прибытию. Слоггорн кивнул: — Разумеется, Минерва. *** *** Школа гудела, словно потревоженный улей, но на этот раз ее гул был иным – не привычным шумом уроков и заклинаний, а облегченным, хоть и все еще тревожным, многоголосьем. Коридоры, обычно полные спешащих в классы учеников, теперь были заполнены детьми, высыпавшими из запертых гостиных и спешащими навстречу своим родителям. Воздух все еще пах озоном и чем-то острым, металлическим – остаточным эхом темной магии, но теперь этот запах смешивался с ароматом свежего воздуха, проникающего через раскрытые двери, и общим ощущением облегчения. У главных ворот Хогвартса, распахнутых настежь, толпились обеспокоенные родители – ведьмы и волшебники всех возрастов, их лица были бледны от тревоги, глаза шарили по толпе, выискивая знакомые лица. Некоторые уже нашли своих детей, и по всей Большой прихожей и прилегающим коридорам раздавались всхлипы радости, возгласы облегчения и крепкие объятия. Коридор, ведущий от Гриффиндорской башни к выходу, был особенно оживленным. Джин стоял среди группы гриффиндорцев, которые обменивались потрясенными шепотами, их мантии были помяты, а волосы растрепаны. Они выглядели так, словно только что пережили что-то невообразимое, что, впрочем, полностью соответствовало действительности. Страх еще не до конца отступил из их глаз, но уже сменялся странным возбуждением, свойственным тем, кто пережил опасность. Внезапно Джин увидел его. Высокая фигура, знакомая мантия, черные волосы. Чарльз Поттер. Его отец. Чарльз, обычно такой спокойный и собранный, пробивался сквозь толпу с такой решимостью, что казалось, ничто не сможет его остановить. Его карие глаза, такие же, как у сына, но сейчас лишенные обычной искорки озорства, нашли Джина. Заметив его, Чарльз ускорил шаг, почти бегом преодолевая последние несколько футов. — Джин! — выдохнул он, и его голос был хриплым от эмоций. Он схватил сына, заключив его в объятия, такие крепкие, что Джину показалось, будто он сейчас лопнет. Знакомый аромат его мантии – смесь пергамента, кожи и чего-то неуловимо волшебного – был самым успокаивающим в мире. — Сын, ты цел? — прошептал Чарльз, отстраняясь ровно настолько, чтобы провести руками по плечам Джина, по его волосам, словно проверяя, не осталось ли на нем невидимых ран. — Да, пап, — пробормотал Джин в плечо, его голос был немного приглушен, но крепок. — Я в порядке. — Расскажи мне все, — попросил мужчина, нежно гладя сына по голове. Джин, торопясь, выложил отцу все до мельчайших деталей. Чарльз хмурился и внимательно слушал. — Значит, всё-таки не Реддл... — Отец, мы ошибались насчёт него. — Поверить не могу, что Эмилия столько натворила. Ведь ее родители – честные маги. — Все эти годы издевались над Юнги, — понуро проговорил Джин, опустив голову. — А ведь в итоге он не сделал никому зла. Чарльз крепче обнял сына, нежно поглаживая его по волосам. — Теперь все кончено. — А где дядя Мэтью? — Мы услышали последние новости, и он поспешил в лечебное крыло. Это правда? Насчёт того мальчика и Хосока? Джин кивнул. Чарльз больше ничего не сказал, лишь крепче сжал сына в объятиях. Некоторое время спустя, когда напряжение немного спало, Джин решился поделиться с отцом кое-чем еще. — Так вы всё-таки подружились! — голос Чарльза прозвучал с искренней радостью, словно груз спал с его души. — Более того, пап, — Джин поднял голову, его взгляд был прямым и решительным. — Я хочу, чтобы он стал моим мужем в будущем. — Ты только что пережил нечто ужасное, сын, — мягко, но твердо произнес Чарльз, по-прежнему обнимая Джина. — Эмоции сейчас бурлят. Привязанность — это прекрасно, но брак… это серьезный шаг. Дай время себе и ему. Узнайте друг друга получше. Твоя мама, конечно, будет в восторге от твоего выбора. Джин кивнул, немного смущенный, но понимающий. Слова отца были разумны, хоть и гасили пламя его нетерпеливой юношеской влюбленности. — А теперь, — сказал Чарльз, отстраняясь и кладя руку на плечо сына, — пойдем. Нам нужно проведать дядю Мэтью и тех, кто пострадал. Они двинулись через толпу, которая постепенно рассеивалась, но все еще была плотной. Некоторые семьи уже направлялись к главным воротам, спеша на время увести своих детей подальше от стен, видевших столько ужаса. Воздух в коридорах, несмотря на приток свежести, все еще сохранял отпечаток недавней битвы — невидимую пыль страха и магии. Когда они приблизились к лестнице, ведущей в лечебное крыло, Чарльз снова нарушил молчание. – Поверить не могу...— его голос был полон недоверия и горечи. – Завтрашний «Ежедневный Пророк» сойдет с ума. Это же не просто нарушение правил, это почти как Темный Лорд, только в миниатюре. Джин поежился. Они поднялись по последним ступеням и вошли в лечебное крыло. Несколько коек были заняты, над ними суетилась мадам Помфри, ее лицо было сосредоточенным и уставшим. Дядя Мэтью стоял рядом с Хосоком, который сидел у одной из коек, крепко сжимая руку лежащего Юнги. Мадам Помфри увидела их. — Мистер Поттер, Джин! — ее голос был строгим, но в нем слышалось облегчение. — Мальчику потребовалось сильное восстанавливающее зелье. Истощение, шок, несколько неприятных заклинаний… но он будет в порядке. Мэтью поднял голову, его лицо было землистым, но глаза светились облегчением при виде Чарльза и Джина. — Чарльз! Джин! Слава Мерлину, вы здесь. Я так волновался. Чарльз подошел к другу, крепко обнял его, затем повернулся к Хосоку. — Как твой друг? Хосок слабо улыбнулся. — Это мой парень, дядя. Спасибо, что пришли. Джин подошел к Хосоку. — Ты настоящий герой. Главное, что вытащили его. – Да, это самое главное. Чарльз провел рукой по волосам Джина. Надолго задержаться не удалось. Больным нужен был покой. Пока Чарльз и Джин вышли из палаты, Мэтью уговаривал сына хоть ненадолго пойти отдохнуть. Хосок сопротивлялся. Отец с сыном шли вдоль открытых окон. Воздух на улице был прохладным и свежим, пахнущим влажной землей и далекими лесами. — Знаешь, пап, я думаю, я понял что-то очень важное, – прервал молчание Джин. Чарльз вопросительно поднял бровь. — Что главное — это не то, какие у тебя способности или кто твои предки. А то, что ты делаешь. И с кем ты рядом. Я сожалею, что обижал Юнги. Из-за Эмилии пострадали многие ученики, значительная часть которых сейчас в лечебном крыле. Чарльз улыбнулся, его глаза наполнились гордостью. — Мудрые слова, сын. Мир не так прост, как кажется, и не всегда делится на черное и белое. Но теперь, когда этот кошмар позади, у тебя есть шанс начать заново. Джин кивнул, чувствуя, как его сердце наполняется окрепшей надеждой. Впереди было много неизвестного, но он знал одно: он больше не был тем прежним. *** *** Чимин, как только убедился в состоянии Юнги, бросился искать Чонгука, поскольку посчастливилось встретиться с Леоном в коридоре и выслушать от него несколько нелестных слов в свой адрес. Учитывая отношения отца и сына, омега очень беспокоился за Чонгука. Высочайшая башня поместья, обычно гудящая отголосками спешных шагов и шепота слуг, теперь хранила глубокую, почти священную тишину. Лишь легкий шелест, почти неслышный, наполнял воздух – песня падающего снега, каждый нежный звук которой был едва уловимым вздохом. Шаги Чимина, обычно легкие и быстрые, теперь, казалось, поглощала сама тишина, делая его почти незаметным по мере приближения к одинокой фигуре. Он знал это место – убежище Чонгука, его личную обсерваторию, где он наблюдал за звездами и падающими хлопьями. Здесь, среди древних камней, покрытых мхом и временем, воздух всегда казался чище, а мысли – яснее. Чонгук сидел на широком каменном парапете, обрамляющем вершину башни, его силуэт был вырезан на фоне тускнеющего неба. Он не двигался, его взгляд был прикован к бесконечному танцу снежинок. Каждая из них, кристальный шепот небес, дрейфовала с неторопливой грацией, словно крошечные, зачарованные мотыльки, притянутые к тихому сну земли. Они ловили блеклый, угасающий свет сумерек, мерцая эфирным сиянием, прежде чем раствориться в накапливающемся белом покрывале внизу. С привычной легкостью Чимин перекинул ногу через широкий каменный парапет рядом с Чонгуком; холод проникал сквозь одежду, но едва ощущался на фоне тепла его беспокойства. Он не стал говорить сразу, позволяя глубокой тишине окутать их, словно мягкое, невидимое одеяло. Затем его голос, нежный шепот на фоне бескрайнего вечера, наконец, нарушил чары. — Как Юнги? — Дали сильнодействующее зелье, спит. Чонгук кивнул, но его взгляд был по-прежнему прикован к кружащемуся танцу хлопьев. — Это место всегда помогает успокоить суету, не так ли? — Его голос был низким, с едва уловимой хрипотцой невысказанных тягот. — Словно весь мир замирает, чтобы ты мог услышать себя. — Иногда тишина бывает громче любого крика, — тихо согласился Чимин, глядя на простирающийся внизу ландшафт. Заснеженные крыши, казалось, были присыпаны сахарной пудрой, а деревья, их ветви, покрытые белыми шапками, стояли как древние, молчаливые стражи, укутанные в волшебство зимы. Дальше, за пределами ухоженных садов, начинался темный, окутанный тайной лес, его контуры размывались в сгущающейся мгле, словно он сам готовился к глубокому, волшебному сну. — Это дядя, не так ли? — спросил Чимин, его голос был полон понимания, а не обвинения. — Виден почерк. Наконец, Чонгук медленно повернул голову. Его глаза, обычно искрящиеся и полные жизни, казались сейчас темными и глубокими, как озера под зимним небом. — Он просто каждый раз заставляет все казаться таким маленьким, таким незначительным, — произнес Чонгук, в его голосе прозвучала дрожь, не имеющая ничего общего с пронизывающим холодом. — Будто что бы я ни делал, кем бы я ни был, этого никогда не будет достаточно. Чимин протянул руку, его ладонь в перчатке нашла руку Чонгука на холодном камне, став безмолвным якорем. — Что он тебе сказал? — Чимин сжал ладонь альфы, передавая тепло и поддержку. — Что отныне, я могу делать, что пожелаю. Снег продолжал свой безмолвный спуск, каждая снежинка была крошечной, идеальной звездочкой, падающей, чтобы присоединиться к своим собратьям, сплетая мерцающий гобелен над потемневшим миром. Далеко внизу, в окнах поместья, начали загораться первые огни, теплые, золотистые пятна, прорезающие синеву сумерек, словно крошечные, уютные созвездия, обещающие тепло и покой. Воздух был наполнен запахом свежести и чистоты, той особенной, озоновой свежестью, которую приносит только снег. — Никого не слушай, ты сделал все, что мог. — Этого оказалось недостаточно, — тихо ответил Чонгук. Они сидели в молчании, плечом к плечу, два силуэта, вырезанные на фоне углубляющихся сумерек. Мир за стенами замка, казалось, затаил дыхание, огромное, зачарованное полотно из белого и тени, обещающее не конец, но тихое, полное надежды продолжение. — Как ты справился с разочарованием своих родителей? — вдруг задал вопрос Чонгук. — А что мне оставалось? Они не смогли принять меня такого, какой я есть, и мне ничего не оставалось, кроме как жить своей жизнью дальше, будь что будет. Слова повисли в морозном воздухе, превращаясь в крошечные облачка пара, что тут же растворялись в наступающей ночи. Тишина, нарушенная лишь далеким уханьем совы и еле слышным скрипом снега под неведомыми лапами, вновь опустилась на них, но теперь она была иной – не тяжелой, а наполненной пониманием. Чонгук кивнул, его взгляд был прикован к мерцающим звездам, которые проступали сквозь тонкую завесу облаков, словно россыпь драгоценных камней на бархате. Они сидели на замшелом камне, укутанные в толстые шерстяные мантии, что, казалось, сохранили в себе тепло веков, обволакивавших древние стены замка. Вокруг них мир преобразился. Снег, выпавший за прошедшие дни, лежал нетронутым одеялом, искрящимся в предвкушении лунного света, что вот-вот прольется из-за зубчатых башен. Каждая снежинка, казалось, была крошечным магическим символом, отражающим свет и создающим вокруг них ореол чистого, неземного сияния. Края Запретного Леса, видневшиеся на горизонте, были окутаны глубокой синевой, а верхушки древних, покрытых инеем деревьев казались гигантскими, застывшими в танце призраками. В их ветвях, укутанных в мерцающие шали из снега, слышался еле слышный шепот ветра – казалось, сам лес дышал, наполненный тысячами невысказанных историй. Морозный воздух был кристально чист, он покалывал щеки, но в то же время приносил тонкий, смолистый аромат сосен и свежести. Внезапно, одна из снежинок, что опустилась на рукав мантии Чонгука, вспыхнула крошечным изумрудным огоньком, а затем медленно, словно по волшебству, растворилась, оставив после себя лишь легкое, едва уловимое тепло. — Смотри, — прошептал Чонгук, протягивая руку. На его ладонь опустилась еще одна снежинка, и на этот раз она замерцала мягким сапфировым светом, прежде чем медленно подняться вверх, увлекая за собой еще несколько, которые закружились в крошечном, мерцающем вихре. Это было похоже на танец крошечных, ледяных фей, невидимых для обычного глаза, но явственно ощутимых для тех, кто верил. Тишина вокруг них стала еще более глубокой, наполненной не просто отсутствием звуков, но присутствием чего-то древнего и могущественного. Казалось, сам снег слушал их, а звезды над головой рассыпали алмазную пыль, благословляя их уединение. В этом морозном великолепии, среди древних камней и мерцающих снежинок, волшебство обретало силу, способную не просто противостоять любой тени, но и преображать ее, наполняя мир вокруг них светом и надеждой. — Что ты чувствуешь после его слов? — Свободу. — И что будешь делать дальше? — Просто жить, как ты говоришь, двигаться вперёд, несмотря ни на что. — А вот это очень похоже на Чонгука, которого я знаю. Альфа усмехнулся, и они снова молча уставились перед собой. *** *** На следующий день должен был состояться собрание, чтобы Министр и Директор давали комментарии про случившейся. Хосок и Мэтью шли молча, каждый думая о своём. — Не думал, что мой сын влюблён, да ещё в... — Одно плохое слово в его адрес, — вспылил Хосок, метнув гневный взгляд на отца. Мэтью выдохнул и остановил сына: — Я хотел сказать, что Юнги очень красивый, и я удивлён, как такой омега посмотрел в твою сторону. Хосок внимательно посмотрел на отца, а потом улыбнулся. — Я мечтал о нём с самого нашего знакомства. — Мой сын уже такой взрослый, — растрогался Мэтью. — Ну, пап, — покачал головой Хосок, отстраняясь от отца. Мэтью рассмеялся, и эхо его смеха пронеслось по пустынному коридору, отражаясь от каменных стен, где портреты на мгновение оживились, чтобы с любопытством взглянуть на них. — Ну вот, уже и над сыном растрогаться нельзя, что за поколение? — он театрально вздохнул, но глаза его весело блестели. — Пойдём, мой дорогой. — А мама? — Она здесь, как и все остальные родители. — Ты ей всё рассказал? Мэтью кивнул и сказал: — Тебе не сдобровать. Хосок фыркнул, но пошёл рядом с отцом, чувствуя, как тепло разливается по груди. Ведь он знал, что мама ничего ему не сделает. — Профессор Блэк сказал, что добьётся правосудия для Юнги. Хоть он и из Слизерина, более честного мага я в своей жизни не встречал, — рассуждал Хосок на ходу. Вскоре они увидели Тэхёна. Тот, обняв Мэтью, тут же поинтересовался у Хосока насчёт Юнги. — Утром заходил, всё еще спит. Как там Малфой? — Его отец, как всегда, сурово отчитал его вчера, после этого не видел. — Так ты ещё и с сыном Малфоя дружишь? — удивился Мэтью. — Всё сложно... — Хосок вздохнул, потирая затылок. — Он не всегда такой, каким хочет казаться. В классе когда всё пошло наперекосяк, он был рядом с нами. Мэтью приподнял бровь. — Кажется, в этом году Хогвартс решил перевернуть всё с ног на голову. — Он оглядел коридор, который теперь не казался таким пустынным. Сквозь далекие арки уже проступали другие силуэты — родители, профессора, спешащие мимо призраки. — Ну что ж, мои дорогие, пойдём. Скоро начнётся настоящий переполох. – Хорошо, что мамы здесь нет, –поёжился Тэхен поправляя волосы и шарфик на шее. – А мне вот нет, – скривился Хосок. Коридоры Хогвартса, обычно гулкие и таинственные, теперь ожили. Шелест мантий, смех, взволнованные голоса и легкий перестук каблуков смешивались с привычным скрипом старых досок и отдаленным звоном посуды. Родители, прибывшие, теперь устремились внутрь, заполняя пространство от подземелий до башен. Среди них виднелись строгие силуэты в темных мантиях – представители Министерства магии, их лица были непроницаемы. Хосок и Мэтью, сопровождаемые Тэхёном, шли по направлению к Большому Залу. Воздух становился плотнее, наполняясь предвкушением и легкой тревогой. Портреты вдоль стен, ранее лишь любопытные, теперь оживленно перешептывались, их нарисованные глаза следили за каждым проходящим. Мимо проносились призраки, некоторые из них выглядели озабоченными, другие – просто раздраженными шумом. — М-да... Это не обычный родительский день, — пробормотал Хосок, заметив группу мрачных волшебников, облаченных в одинаковые темно-зеленые мантии, явно не школьные. Мэтью лишь кивнул; его веселье исчезло, сменившись сосредоточенной серьезностью. Когда они приблизились к Большому Залу, огромные дубовые двери, обычно наглухо закрытые, стояли распахнутыми настежь. Изнутри доносился приглушенный гул сотен голосов. Зал, обычно залитый светом тысяч свечей, сегодня казался более тусклым, словно сам воздух был пропитан напряжением. Учительский стол был полон. Директор МакГонагалл сидела прямо, сжав губы в тонкую линию. Профессор Слоггорн нервно потирал руки. Профессор Блэк, как всегда, сидел молча, его взгляд был прикован к центру зала, где стоял пустой подиум. Его обычно холодные глаза казались еще более острыми, пронзительными. На столах факультетов, вместо обычных блюд, стояли лишь кубки с водой и пустые тарелки. Ученики сидели, притихшие, их лица выражали смесь страха, любопытства и недоумения. Родители стояли вдоль стен, многие из них с тревогой оглядывались по сторонам. Хосок быстро отыскал взглядом столы Слизерина. Чонгук Малфой сидел рядом со своим отцом, Леоном Малфоем, чье надменное лицо было бледным и напряженным. Чонгук выглядел измученным, но его взгляд был таким же дерзким, как и всегда. Их взгляды встретились, и Хосок впервые уловил в глазах Чонгука легкое признание, лишенное обычной холодности. Внезапно гул голосов стих, когда МакГонагалл поднялась со своего места за учительским столом, обведя зал проницательным взглядом. Она медленно подошла к подиуму. — Дорогие ученики, уважаемые родители, — начала Директор, её голос, обычно глубокий и уверенный, звучал сегодня с непривычной серьезностью, — мы собрались здесь сегодня не для традиционного пира или объявления результатов экзаменов. Как вы, возможно, уже знаете, в последнее время Хогвартс столкнулся с... рядом тревожных событий. Она сделала паузу, оглядывая каждого присутствующего. Хосок почувствовал, как напряжение в зале нарастает, словно невидимая струна натягивалась до предела. — Инцидент, произошедший в заброшенном классе, который привел к смерти нескольких учеников и ранению мистера Юнги, — Директор кивнула в сторону пустого места за столом Слизерина, — показал, что долго дремавшее в глубинах замка зло, питавшееся чужими мечтами и страхами, наконец обрело форму. По залу пронесся вздох. Некоторые родители ахнули, другие начали шептаться. Леон Малфой демонстративно скрестил руки на груди, но его глаза сузились. — Министерство Магии, — продолжила Директор, указывая на группу волшебников в темных мантиях, — провело предварительное расследование. И их выводы, увы, подтверждают наши опасения. Темные силы, вновь подняли голову. Но благодаря совместным усилиям профессора Блэка и учеников обоих факультетов монстра удалось остановить. По залу прокатилась волна облегченного выдоха, смешанного с недоумением. Многие взгляды устремились к профессору Блэку, который по-прежнему сидел неподвижно, его взгляд оставался непроницаемым. — Эта... сущность, — продолжила МакГонагалл, подбирая слова с видимым усилием, — питалась не физической силой, а страхом, завистью и неисполненными желаниями, которые находили свое отражение в зеркале. Она росла, становясь все могущественнее, пока не обрела способность к физическому проявлению. Ее целью было сеять раздор и отчаяние, чтобы поглотить саму сущность Хогвартса. Хосок сглотнул, чувствуя, как сердце стучит в груди. Он вспомнил те жуткие моменты в том классе, как воздух сгущался, а страхи казались осязаемыми. — Ее окончательная форма была разрушена не заклинаниями уничтожения, а силой единства и самопожертвования, — голос МакГонагалл стал чуть тише. — Мистер Хосок Уизли, мистер Джин Поттер, мистер Тэхен Делакур, а также мистер Чонгук Малфой, Чимин Лестрейндж, мистер Юнги Реддл и Оши Саламандра, чье мужество и решимость были поистине выдающимися, смогли противостоять ей. Они доказали, что даже в самые темные времена свет дружбы и верности способен рассеять любую тьму. Профессор Блэк, чьи знания древней магии оказались незаменимыми, руководил этим опасным противостоянием. Хосок почувствовал, как на него устремились десятки взглядов, некоторые с благоговением, другие с любопытством. Он поймал взгляд Чонгука, который теперь смотрел прямо на него, прежде чем отвернуться. Леон Малфой, услышав имя своего сына, нахмурился, но промолчал. В этот момент вперед вышел один из волшебников Министерства, облаченный в особенно строгую мантию и с тяжелым выражением на лице. Это был высокий, широкоплечий мужчина с пронзительными серыми глазами и аккуратно подстриженной бородой. — Благодарю, Директор МакГонагалл, — произнес он глубоким, властным голосом. — Я — Аластор Грюм младший, глава Департамента магического правопорядка. Министерство магии не могло остаться в стороне от этого инцидента. Тот факт, что в стенах Хогвартса вновь проявились столь опасные темные силы, вызывает у нас глубочайшую озабоченность. Мы высоко ценим героизм упомянутых учеников и профессора Блэка. И готовы сообщить, что зеркало передано в Отдел Тайн. А виновница будет помещена в соответствующую лечебницу для душевнобольных. Когда официальная часть собрания подошла к концу, и родители зашептались между собой, Хосок, чье лицо мгновенно вспыхнуло, словно его поймали за попыткой стащить кексы из кухни, рванул, ныряя в плотную толпу студентов. Он слышал, как за спиной раздавался шепот и вздохи, видел, как головы поворачиваются в его сторону, и единственным его желанием было раствориться в воздухе, словно под дезиллюминационным заклинанием. Он был героем, но быть в центре внимания для матери в этот день было куда страшнее любого дементора. — Хосок Лео Уизли! – Голос Лизы Уизли, его мамы, пронзил гул Большого зала, заставив Хосока споткнуться: — Ты куда это рванул, даже не дождавшись, пока я с тобой поговорю?! Немедленно вернись! Он не вернулся. Вместо этого он прибавил ходу, лавируя между столами факультетов, чьи обитатели с любопытством наблюдали за этой необычной погоней. Хосок был достаточно проворным, но Лиза Уизли обладала удивительной способностью к маневрированию в толпе, особенно когда речь шла о ее детях. Пока Хосок пытался удрать, остальные герои, стоявшие у трибуны, по-разному реагировали на внезапно обрушившуюся на них славу. Джин, как всегда, выглядел немного смущенным, но держался с достоинством, обмениваясь быстрыми взглядами с Тэхеном, который, напротив, сиял, принимая похвалы с грацией прирожденного артиста. Оши Саламандра, маленький и всегда немного растерянный, прижимал к себе учебники, краснея под пристальными взглядами. Его поддерживал Джин, который тоже ловил строгий взор матери, зная, что серьезный разговор состоится, но не при всех, пока она прикрывала его. Чонгук стоял неподвижно, его лицо было непроницаемым, как всегда. Леон Малфой, стоявший чуть поодаль, нахмурился еще сильнее, глядя на сына, но не произнес ни слова. Он казался разрывающимся между гордостью за храбрость Чонгука и беспокойством о том, что его сын теперь ассоциируется с героями из других семей, да еще и с Уизли. Тэхен смотрел на Леона исподлобья. Ему хотелось броситься защищать Чонгука, но альфа хорошо держался и, к удивлению Тэхена, глядя в его сторону, усмехнулся, словно потешаясь над тем, как омега позирует журналистам. Профессор Блэк, как только Аластор Грюм младший закончил свою речь, бесшумно поднялся со своего места и, не сказав ни слова, покинул Большой зал. Его уход был столь же незаметен, как и его пребывание, оставляя за собой лишь шлейф тайны. Чимин наблюдал за ним, и душа рвалась за профессором. — Собрание окончено! – объявила МакГонагалл, ее голос, несмотря на усталость, все еще звучал твердо. – Студентам вернуться в свои гостиные. Зал наполнился гулом голосов. Студенты, освобожденные от напряженного ожидания, теперь активно обсуждали услышанное: Зеркало заберут в Отдел тайн! Неужели сущность была настолько сильной? Никто не мог поверить, что Эмилия была причастна к такому. Тем временем Лиза Уизли наконец настигла своего сына у самого выхода из зала. Она схватила его за рукав мантии, и Хосок почувствовал, как его уши наливаются кровью под десятками любопытных взглядов. — Ты! – прошипела она, оттаскивая его в менее людный коридор. – Ты хоть понимаешь, что я пережила?! Вся эта история с зеркалом, с этой сущностью... А ты мне ни словечка! Ни единого гребаного словечка! Я думала, что свихнусь от беспокойства! Хосок опустил голову, чувствуя себя пойманным с поличным. — Мам, никто этого не ожидал... Лиза скрестила руки на груди, ее глаза метали молнии. – Я не имею права знать, что мой сын подвергает себя смертельной опасности ради какого-то проклятого зеркала?! — Не только!Мы спасли Хогвартс, – выпалил Хосок, поднимая на нее глаза. На мгновение Лиза замерла, ее гнев сменился глубокой тревогой. Она взглянула на него, и в ее глазах, обычно полных огня, появилась влага. — Я знаю, дорогой, – ее голос смягчился. Она притянула его к себе в крепкие объятия, от которых у Хосока перехватило дыхание. Запах лаванды и домашнего печенья окутал его. – Я так горжусь тобой, Хосок. Но и так напугана... В этот момент к ним подошли Джин и Тэхен, оба выглядевшие немного уставшими, но с легкой улыбкой. – Тоже сейчас получите, – накричала на них Лиза, и тут же обняла. Чарльз и Мэри вместе с Мэтью подошли к Лизе. Мэтью осторожно отвёл жену в сторону, что-то шепча ей на ухо. Вскоре и Джин получил свой нагоняй от матери. Мэри, державшая на руках младшего брата альфы, строго посмотрела на сына. Малыш, постоянно тянувшийся к альфе, вдруг грозно взглянул на мать, словно защищая брата маленькими ручками. Мэри не смогла сдержать улыбки. Джин с улыбкой взял брата на руки ,играя, подбрасывая его и создавая для него бумажные самолётики. Оши стоял неподалёку, с улыбкой наблюдая за ними. Увлечённый игрой, Джин не замечал восхищённого взгляда Оши. Зато его заметила Мэри и подошла поздороваться. — Давно не виделись, милый, как ты поживаешь? – расспрашивала Мэри Оши. – Я уже скучаю по Дженет, когда она согласится встретиться? Тот улыбнулся и ответил: — Я в полном порядке, миссис Поттер, – ответил Оши, его взгляд на мгновение метнулся к Джину, а затем вернулся к Мэри. – Просто наслаждаюсь этим чудесным днём и нашей победой. Что до мамы, вы же знаете, как она поглощена этими древними рунами в Отделе Тайн? Ей сейчас словно и не до мира сего. Но я передам ей, что вы скучаете, и попробую уговорить её на чашечку травяного чая в «Дырявом Котле», когда она наконец вынырнет из своих свитков. Мэри добродушно рассмеялась, её глаза весело заблестели, когда она добавила: — Ах, эта Дженет! Всегда с головой в манускриптах. Она, наверное, уже нашла способ превращать пергамент в чистое золото, только никому не говорит. – Она понизила голос, оглядываясь по сторонам. – Надеюсь, её исследования не касаются той старой истории с проклятым артефактом из Гринготтса. Слышала, в последнее время там опять какие-то странности происходят. Оши лишь неопределённо хмыкнул, не желая вдаваться в министерские дела. Его внимание снова приковал Джин, который теперь не просто подбрасывал своего брата, а создавал для него целые хороводы из зачарованных бумажных птиц. Они порхали вокруг малыша, тихонько щебеча невидимыми клювиками, прежде чем мягко опуститься ему в ручки, вызывая звонкий детский смех. Малыш, совсем ещё кроха, пытался поймать одну из них, его пальчики, пухлые и неуклюжие, были полны невольной, необузданной магии. Оши смотрел на Джина с почти благоговейным трепетом. Его магия была такой естественной, такой непринуждённой, словно он ею дышал. Сам Оши, хоть и был из старинного рода волшебников, должен был сосредоточиться, чтобы призвать даже простейшее заклинание, а Джин... он просто был магией. Завидев его, Джин позвал к себе. Оши, извинившись, поспешил к ним. Тем временем Чарльз, Мэтью и Лиза отошли к краю площади, где росли старые, узловатые дубы. — Не думал, что они сблизятся, – заметил Чарльз, кивнув на молодых, когда Мэри приблизилась. — Мы очень надеялись на это, – счастливо улыбнулась Мэри. Чарльз согласно кивнул: — Саламандры — древний род волшебников, к тому же с ними нас связывают крепкие дружеские узы. И они, и мы надеялись, что дети приглянутся друг другу. — Кхм... — найдя идеальный момент, Мэтью, чей взгляд метался по площади в поисках сына, решил тоже рассказать об отношениях Хосока: — У нашего сына тоже появился кое-кто, но... — Это пока еще под вопросом — посмотрела на мужа Лиза, её глаза сузились. — Боюсь, что там все серьёзно, и ты прекрасно это понимаешь. Лиза встревоженно посмотрела на мужа, её лицо побледнело. — Они еще дети, могут и расстаться. — Дорогая, мы вчера это уже осуждали. Лиза, казалось, потеряла дар речи. Её глаза лихорадочно забегали, ища сына в толпе, но Хосока нигде не было. — Где он? — прошептала она. — Побежал в лечебное крыло, — ответил Мэтью, избегая её взгляда. Лиза резко развернулась и зашагала прочь, механически улыбаясь остальным родителям, но взгляд её был пуст, а шаг лихорадочен. — Схожу за ней, — кивнул Мэтью Чарльзу и Мэри, бросая им виноватый взгляд, прежде чем поспешить вслед за женой. Лиза зашагала прочь, словно подгоняемая невидимым ветром, её механические движения выдавали внутреннюю бурю. Мэтью, сбросив с лица выражение вины, поспешил за ней, его сердце колотилось в груди не хуже, чем у пойманного в ловушку нюхлера. Он нагнал её у входа в Большой Зал, где она остановилась, прислонившись к холодной каменной стене, дрожащими пальцами прижимаясь к вискам. — Лиза, милая, пожалуйста, послушай меня, — начал Мэтью, пытаясь взять её за руку, но она отдёрнула её, словно обжегшись. — Послушать? Послушать, как ты мне расскажешь, что наш сын, наш Хосок, связался с... с Реддлом? — Её голос был низким, почти шипящим, и каждая буква имени, которое когда-то повергло мир в ужас, вырывалась с трудом. — Ты же знаешь, что это имя значит! Ты знаешь, какую тень оно отбрасывает! — Он не Том, Лиза! — взмолился Мэтью, его лицо исказилось от боли. — Он другой. Он... он не такой. — А откуда ты знаешь? Откуда?! — Лиза оттолкнулась от стены, её глаза метали молнии. — Семя не падает далеко от дерева, Мэтью! Это фамилия проклята! Оно принесло столько горя, столько смертей! Ты забыл, что случилось? Ты забыл, сколько семей пострадало? А вдруг он... вдруг он пойдёт по стопам своего... предка? Мэтью тяжело вздохнул, его плечи поникли. Он знал, что страх Лизы был глубоко укоренён, он был частью коллективной памяти их бабушек, дедов и родителей, поколения, которое пережило тьму. Мэтью обстоятельно рассказал ей обо всём, что узнал от Хосока: об Эмилии, одержимой зеркалом, и о Лиаме, который умер практически на глазах у студентов. Лиза слушала в потрясении, не в силах поверить, что это натворили ученики именно с факультета Гриффиндор. — Юнги, наоборот, оказался жертвой в этой ситуации, — закончил Мэтью. Женщина медленно осела по стене, беспомощно глядя на мужа. — Наш сын сделал свой выбор, — тихо сказал Мэтью, — и если мы пойдём против него, то можем его потерять. Мэтью тяжело вздохнул, его плечи поникли. Он знал, что страх Лизы был глубоко укоренён, он был частью коллективной памяти их предков, поколения, которое пережило тьму. Лиза медленно сползла по холодной стене, её лицо было белее пергамента, а глаза уставились в пустоту, словно пытаясь осмыслить немыслимое. — Зло не выбирает факультет, Лиза, — глухо ответил Мэтью, опускаясь рядом с ней на корточки. — И иногда оно принимает самые неожиданные формы. Эмилия… она была одержима. Зеркало, которое показывало ей её страхи, её самые тёмные желания. А Лиам… он просто оказался не в том месте и не в то время. Хосок рассказал мне всё. Юнги был жертвой, Лиза. Настоящей жертвой в этой истории. Слова Мэтью, одно за другим, пробивались сквозь броню страха Лизы, сея зерна сомнения. Страх перед именем Реддла, въевшийся в каждую клеточку её существа, боролся с материнской любовью и новым, шокирующим знанием. — Но… — Она покачала головой, словно пытаясь отмахнуться от навязчивой мысли. — Мы не можем запереть Хосока в башне, Лиза, — перебил её Мэтью, его голос был мягким, но твёрдым. — Он не ребёнок, он сделал свой выбор. И если мы отвернёмся от него сейчас, если осудим его любовь только из-за фамилии, которую он не выбирал… мы потеряем его. Не только в этом замке, но и в его сердце. Он уйдёт. И тогда мы будем винить себя до конца наших дней. Лиза представила себе жизнь без Хосока, его вечно сияющей улыбки, его звонкого смеха, который всегда наполнял их дом светом. Пустота, которая могла бы остаться, была куда страшнее любой тени, отбрасываемой именем Реддл. Она подняла взгляд на Мэтью, её глаза были полны муки, но в них уже пробивался слабый луч понимания. — Что же нам делать? — прошептала она, её голос был хриплым. Мэтью взял её за руку, его пальцы были тёплыми и успокаивающими. — Мы должны быть рядом с ним, Лиза. Поддерживать его. И… мы должны увидеть этого Юнги Реддла своими глазами. Не как имя из кошмаров, а как мага, которого любит наш сын. Лиза поднялась. Мэтью обнял её. Оба понимали, что это нелегкий путь, но как всегда, они пройдут его вместе. Ради детей и их будущего. *** *** Младший брат Джина быстро переключил своё внимание на Оши. Но Джин был в восторге от того, как они вместе смотрятся. Оши играл с ребёнком, нежно поглаживал его по носику и обещал познакомить со своими фантастическими животными, когда тот подрастёт. – А вы мило смотритесь, – улыбнулся Джин. – Ты смотрелся не менее прекрасно. Джин наблюдал за ними ещё немного, а потом наклонился и шепнул: – Знаю, возможно, это слишком рано, но могу ли я предложить тебе встречаться? Оши удивлённо посмотрел на него, а потом усмехнулся: – Неужели готов отказаться от титула самого завидного парня всего Хогвартса? – Возможно, меня сначала захотят прибить, и ты столкнёшься с теми, кто будет пытаться очернить меня в твоих глазах. Но уверяю, с тех пор как мои чувства к тебе появились, я ни с кем не встречался. – Я подумаю, хорошо? Сначала разберись со своими поклонниками. – Но у меня же есть шанс? – кусая губу, спросил Джин. Джин смотрел, как Оши кивает, и сердце его затрепетало от облегчения и надежды. Он знал, что это не окончательное «да», но это был шанс, и Джин был готов бороться за него всеми силами. *** *** Мадам Помфри не стала прогонять Хосока, поскольку тот настойчиво умолял позволить ему хоть немного побыть с Юнги. Омега спал глубоким сном, а альфа, не отрывая взгляда от его лица, чувствовал, как его самого настигают ужасные воспоминания. Хосок крепко держал его за руку, не отпуская, словно боялся потерять вновь. Вдруг рука омеги дёрнулась, и он с громким криком проснулся, сразу же разрыдавшись. — Я рядом, Юнги, — обнял омегу Хосок. Юнги бился, пытался вырваться, но в следующую секунду, словно обессилев, уткнулся в шею Хосока, заходясь в рыданиях. — Всё прошло, всё хорошо, — гладил омегу по спине Хосок. Мадам Помфри вошла в крыло лазарета, обрадованная тем, что Юнги наконец-то очнулся. Она уже собиралась снова попросить Хосока уйти, однако Юнги вновь начал плакать и, судорожно сжав его руку, умолял не бросать его. — Бедное дитя, — прошептала целительница, колдуя над успокоительным зельем. Мадам Помфри, не говоря ни слова, протянула Юнги небольшой флакон с дымящейся жидкостью. Омега, все еще дрожа, неосознанно сделал глоток, его тело сотрясала дрожь, а по щекам текли нескончаемые потоки слез. Он цеплялся за Хосока, как за спасательный круг в бушующем море. – Что тебе приснилось, дитя? – тихо спросила целительница, наблюдая за ним. Юнги не смог ответить. Он лишь сильнее вцепился в Хосока, уткнувшись ему в шею, словно пытаясь спрятаться от всего мира. Его пальцы, цепляющиеся за ткань мантии Хосока, были единственной его связью с реальностью. Образы боли, одиночества, и той ужасной пустоты, когда он думал, что потерян навсегда, все еще стояли перед глазами. Хосок прижимал его к себе, словно пытаясь впитать всю боль омеги, всю его дрожь. Его сердце сжималось от бессилия. Он гладил Юнги по спине, шептал слова утешения, нежные поцелуи в макушку, в мокрые от слез волосы. Его собственные кошмары, преследовавшие его с тех пор, как Юнги был найден, на мгновение отступили, уступая место лишь боли омеги. Он знал, что это не просто сон. Это был отголосок того ужаса, который Юнги пережил, той грани, на которой он балансировал между жизнью и смертью. Мадам Помфри, увидев, как Юнги постепенно успокаивается под ласковыми касаниями альфы, отошла к столу. Ее взгляд, обычно строгий, смягчился до невиданной нежности. Она видела не просто пациента, но истерзанную душу, которая обрела якорь. – Зелье поможет уснуть, но не избавит от кошмаров полностью. Он нуждается в вас больше, чем в любом моем зелье, мистер Уизли, – произнесла она, смешивая травы. Эти слова были для Хосока как разрешение. Он не отпустит Юнги. Никогда. Под действием успокоительного, Юнги медленно расслабился в объятиях Хосока. Его рыдания стихли, сменившись прерывистым дыханием. Но даже во сне он не отпускал руку альфы, крепко сжимая ее, словно боялся, что Хосок исчезнет, как и в том страшном кошмаре. Хосок осторожно опустился на кровать, придерживая Юнги, чтобы тот мог лечь, не отрываясь от него. Он лег рядом, обняв омегу одной рукой, а другой переплетя пальцы с его. В тусклом свете лазарета, он смотрел на бледное лицо Юнги, на следы слез, на подрагивающие ресницы. Эта хрупкая жизнь, которую он поклялся защищать, сейчас полностью зависела от него. Он чувствовал тяжесть этой ответственности, но и огромную, всепоглощающую любовь, которая связывала их. Мадам Помфри тихо покинула палату, оставив их вдвоем. В тишине, нарушаемой лишь мерным дыханием Юнги, Хосок чувствовал, как их судьбы сплетаются все крепче, навсегда. Он прижался губами к макушке Юнги, вдыхая его запах, и поклялся себе, что больше никогда не допустит, чтобы Юнги испытал такую боль. Он будет его защитой, его утешением, его всем. Это было хрупкое перемирие с тьмой, которая все еще таилась на задворках их сознания, но пока они были вместе, они могли выстоять. Альфа услышал шорох за спиной, там оказался Чимин. Он подошёл, хлопнул Хосока по спине и тоже сел. Альфа рассказал ему про состояние Юнги. Чимин слушал стирая слёзы. – Знаешь, сколько помню, из Юнги делали всемирным злом всей Британии, но он ни разу не сделал никому ничего плохого. – Я знаю, – разбито прошептал Хосок. – Он не заслужил столько издевательств. Меня разрывает от злости, что я не оказался настолько сильным, чтобы его защитить. Чимин понимающе кивнул, они все чувствовали свое бессилие. Что он, что Хосок, что Чонгук. Ни кому из них не удалось уберечь Юнги. – Что говорит мадам Помфри, он поправится? – С него сняли несколько проклятий. Совместными усилиями, нам удастся вернуть его к жизни. Я верю в это. Пока ему нужно отдохнуть. Вновь пришла мадам Помфри и настоятельно попросила их оставить больного в покое. Хосок так и остался сидеть. А Чимину нужно было в кабинет Профессора Блэка, поэтому омега извинился и сказав, что зайдёт утром, вышел, чтобы уже знакомыми коридорами идти в кабинет профессора тёмных искусств. Оставив притихшее, пахнущее антисептиком и успокаивающими зельями больничное крыло, Чимин шагнул в холодный, гулкий коридор. Ему пришлось прикусить губу, чтобы не оглянуться на дверь, за которой Хосок остался дежурить у постели больного. Решительный вид мадам Помфри, стоявшей на страже, говорил о том, что даже Хосоку придется проявить недюжинную смекалку, чтобы остаться там надолго. Но сейчас у Чимина было другое, не менее важное дело. Он зашагал знакомыми коридорами, его шаги отдавались легким эхом по каменным плитам пола. Факелы в настенных держателях отбрасывали пляшущие тени, отчего казалось, что старинные гобелены оживают, а доспехи в нишах медленно поворачивают свои пустые шлемы. Портреты, развешанные вдоль стен, лениво следили за ним своими нарисованными глазами, некоторые тихо переговаривались, другие похрапывали, погруженные в свои живописные сны. Из-за поворота доносился приглушенный смех нескольких первокурсников, но вскоре и он стих, уносясь куда-то вниз по лестнице. Чимин миновал статую Грегори Щекотуна, не забыв на всякий случай пощекотать ее подмышкой и повернул к лестнице, ведущей на верхние этажи. Воздух здесь становился прохладнее, а тени – длиннее. Это была часть замка, куда студенты забредали нечасто, если только у них не было занятий по Астрономии или, как в его случае, личной встречи с профессором. Чем выше он поднимался, тем тише становилось вокруг. Портреты на этих стенах были более суровыми, их взгляды – более пронзительными, словно они хранили давние секреты. Некоторые из них изображали колдунов с угрюмыми лицами и с темным блеском в глазах, другие – загадочных женщин в тяжелых бархатных платьях. Ни один из них не шептал и не храпел; они просто смотрели. Наконец, Чимин остановился перед тяжелой, дубовой дверью, ничем не украшенной, кроме одного, искусно вырезанного ворона, закрепленного в центре. Это была дверь в кабинет профессора Блэка. От нее веяло холодной, замкнутой энергией, которая идеально подходила преподавателю Защиты от Темных Искусств. Из-за двери доносился слабый, ритмичный скрип – профессор, должно быть, писал. Чимин поднял руку и осторожно постучал костяшками пальцев по старой древесине. Скрип прекратился. Через мгновение изнутри послышался низкий, глубокий голос, от которого по спине пробежали мурашки, но не от страха, а от осознания силы, исходившей от него. — Войдите, мистер Лестрейндж. И закройте за собой дверь. Чимин нажал на холодную медную ручку и толкнул дверь. Она с тихим стоном отворилась, пропуская его в тускло освещенный кабинет. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом старого пергамента, высушенных трав и чего-то острого, похожего на озон или едва уловимым запахом магии. Стеллажи, заставленные до потолка пыльными, древними томами, занимали все стены. На одном из них, среди поблескивающих стеклянных колб и странных артефактов, Чимин заметил сморщенную голову, которая, казалось, моргнула. За огромным, темным деревянным столом, заваленным свитками, картами и открытыми гримуарами, сидел профессор Блэк. Его высокий, худощавый силуэт был отчетливо виден на фоне единственного высокого окна, через которое проникал тусклый лунный свет. Он поднял голову, и его острые, проницательные глаза, казалось, пронзили Чимина насквозь. Профессор не улыбался, но в его взгляде не было и привычной суровости, лишь сосредоточенное ожидание. Чимин вошел, закрывая за собой тяжелую дверь, которая с мягким стуком захлопнулась, запечатывая его в таинственном владении профессора. Теперь он был один на один с Блэком, и его сердце слегка забилось быстрее. — Итак, — Чимин осторожно сел на стул, глядя на Намджуна. — Я пригласил вас, чтобы поблагодарить за сотрудничество и сообщить, что отныне вы свободны от наказания, и вам больше не нужно убираться в моём кабинете. Чимин ожидал чего-то подобного. Идя в кабинет профессора, он и не рассчитывал на что-то большее, чем объявление об отмене наказания. — Это всё, профессор? — сухо бросил Чимин, поднимаясь с места, чтобы избежать лишних слов. — Нет, садитесь! — Повелительный тон Намджуна подкосил Чимина, и тот тут же опустился на стул. Серые глаза смотрели на него хмуро, будто Чимин в чем-то виноват. Омега нагло смотрел на него, готовый парировать любую колкость. — Я позвал вас не только за этим, — откашлялся Намджун. — Что я не так сделал на этот раз? Намджун встал, и полы его мантии бесшумно взметнулись. Он обошёл стол, чтобы оказаться за спиной омеги и спросить: — На Святочном балу, тот, с кем вы танцевали, кто он вам? У Чимина округлились глаза, он ожидал чего угодно, но только не этого вопроса. Воздух в кабинете, и без того густой, словно сгустился еще сильнее, а тени от факелов на стенах заплясали с удвоенной силой, отбрасывая причудливые силуэты. Тон его голоса, обычно ровный и холодный, теперь содержал в себе едва уловимую, но отчетливую нотку чего-то… иного. Властного, но не просто учительского. Чимин почувствовал, как по его затылку пробежал легкий холодок, хотя в кабинете было тепло. — Какое это имеет отношение к моему наказанию или его отмене, профессор? — Чимин, несмотря на легкое замешательство, решил держать оборону. Он не собирался отчитываться за свои личные дела, особенно перед этим магом, который, казалось, наслаждался тем, что держит его в напряжении. — Имеет самое прямое, мистер Лестрейндж, — голос Намджуна понизился, превратившись в опасный рокот, который, казалось, вибрировал в самом воздухе. — Неужели вы думаете, что я не замечаю, что происходит в стенах этой школы? И за её пределами? Мои обязанности, Чимин, простираются дальше преподавания заклинаний. Я отвечаю за благополучие студентов. За их… отвлечения. Его рука, тяжелая и неожиданно теплая, опустилась на спинку стула Чимина, едва касаясь его плеча. Чимин почувствовал, как мышцы напряглись. Он, конечно, слышал слухи о профессоре Блэке – способен любого заставить признаться в чем угодно, но эта близость, это едва уловимое касание, эта странная интонация… Неужели… неужели он… ревнует? От этой мысли по телу пробежала странная волна – не страха, но… предвкушения? Или легкого испуга? — Это был мой друг, профессор, — Чимин выпрямился, стараясь выглядеть как можно более невозмутимо. — И если вы считаете, что я должен отчитываться перед вами за то, с кем танцую, то, боюсь, вы ошибаетесь. Моя личная жизнь не имеет никакого отношения к моим академическим успехам или, тем более, к вашему кабинету. — Друг? — Голос Намджуна стал еще ниже, в нем появилась насмешка. Воздух вокруг них, казалось, затрещал. Забренчали склянки на полке, а пергамент на столе профессора зашелестел, словно от невидимого ветра. — Тот, кто посмел… кто посмел прикасаться к вам так, Чимин, не просто друг. Или вы предпочитаете, чтобы я считал его кем-то еще? Кем, мистер Лестрейндж? Вашим… партнером? Его пальцы на спинке стула сжались, побелев от напряжения. Чимин замер. Он чувствовал его дыхание у себя затылком, жар, исходящий от его тела, и эту обволакивающую, почти осязаемую волну ревности, которая теперь заполнила весь кабинет. Его сердце колотилось, но уже не от страха. — Вы сами сказали, что никогда не посмотрите на меня как на... — начал Чимин, и в его голосе прозвучала нотка вызова, которая, казалось, стала последней каплей для Намджуна. В следующую секунду стул перевернулся и отлетел в сторону с глухим стуком. Чимин, потеряв равновесие, едва успел опереться руками о стол, чтобы не упасть. Перед ним, сложа руки на груди, грозно стоял уже не профессор, а молодой альфа, который, казалось, окончательно теряет терпение. Его глаза, обычно спокойные, теперь горели огнем, а магия в воздухе стала настолько плотной, что Чимин почувствовал, как легкие сжались. — Как на кого, мистер Лестрейндж?! — голос Намджуна, прежде низкий, теперь прозвучал с такой первобытной силой, что стены кабинета, казалось, задрожали. Он сделал шаг вперед, нависая над Чимином, который все еще был в неустойчивом положении у стола. — Как на того, кто сводит меня с ума каждый раз своим дерзким поведением, каждым нарушением правил, каждым вдохом, который вы делаете в этом чертовом кабинете?! Чимин, несмотря на положение, поднял на него взгляд. Улыбка, которую он так старательно сдерживал, теперь просилась на губы, придавая лицу почти триумфальное выражение. — То есть все эти годы вы настаивали, добивались моего внимания, а сейчас строите из себя дурачка, будто и вовсе не соблазняли меня? Намджун резко выдохнул, его голос стал более хриплым, а взгляд – более сосредоточенным, почти хищным. Он наклонился еще ниже, так что их лица оказались на одном уровне. — Вы думаете, это было легко? Думаете, я хотел так на вас смотреть, Чимин? Я профессор! Я Блэк! Мой долг, как декана – порядок, а не... это! Его рука, которая мгновение назад была сжата в кулак, теперь медленно потянулась к подбородку Чимина, поднимая его голову. Кончики пальцев Намджуна были горячими, и Чимин почувствовал, как по его коже пробежали мурашки. — Вы донимали меня все эти месяцы. Я должен был держать вас на расстоянии, — прошептал Намджун, его взгляд скользнул по губам омеги. — Потому что иначе бы сорвался давным-давно. Но вы... вы были повсюду. Я использовал каждую возможность, чтобы держать вас рядом, под предлогом вашего наказания, думая, что это поможет мне... успокоиться. Но кто знал, что этого окажется мало? Его большой палец нежно погладил нижнюю губу Чимина, и омега почувствовал, как его сердце пропустило удар. Воздух между ними искрил, наполненный невысказанными желаниями, которые теперь рвались наружу. — И что теперь, профессор? — прошептал Чимин, его голос был низким и слегка дрожащим, несмотря на всю его браваду. Он чувствовал его дыхание на своих губах, и весь мир сузился до этого единственного момента. Намджун не ответил словами. Вместо этого он резко притянул Чимина к себе, и его губы накрыли губы омеги в поцелуе, который был одновременно требовательным и отчаянным, полным давно сдерживаемой страсти и яростной ревности. Это был поцелуй, который сжег все оставшиеся барьеры между ними, сметя их роли профессора и студента, оставляя только альфу и омегу, наконец-то признавших свою неизбежную связь. Поцелуй был голодным, отчаянным, как глоток воздуха после долгого задыхания. Губы Намджуна впились в Чимина, требуя ответа, и омега ответил с такой же яростной, давно сдерживаемой жаждой. Вся его бравада и дерзость растаяли в обжигающем прикосновении, уступив место чистому, первобытному желанию. Рука Намджуна, прежде державшая подбородок Чимина, скользнула по его шее, зарываясь в мягкие волосы на затылке, притягивая еще ближе, углубляя поцелуй до такой степени, что Чимин почувствовал, как его легкие сжимаются от нехватки воздуха, но ему было плевать. Другая рука Намджуна обхватила его талию. Чимин обхватил руками шею альфы, инстинктивно прижимаясь к его телу, ощущая твердость мускулов под тонкой тканью рубашки. Его пальцы зарылись в волосы Намджуна, дергая их, когда поцелуй становился все более неистовым. Воздух в кабинете наполнился обжигающим, древесным ароматом Намджуна, который смешивался с ответным, сладким и пьянящим запахом Чимина. Это был взрыв ощущений, который оглушил их обоих. Намджун оторвался от губ Чимина лишь на мгновение, чтобы перевести дыхание, но его глаза, все еще горящие, не отрывались от лица омеги. — Вы не представляете, что со мной сделали, — прохрипел он, его голос был низким и дрожащим от сдерживаемого возбуждения. Чимин лишь слабо застонал в ответ, его собственные легкие горели. Он чувствовал, как бешено бьется сердце Намджуна, как его собственное сердце отзывается на этот ритм. Намджун снова накрыл губы Чимина, на этот раз с большей силой. Его руки скользнули ниже, хватая Чимина за бедра, и одним плавным движением он поднял омегу, усаживая на массивный дубовый стол, за которым обычно сидел, читая лекции. Книги, пергаменты и чернильницы сдвинулись, создавая легкий беспорядок, но никто из них не обратил на это внимания. Поцелуй углубился, становясь более влажным, более требовательным. Языки переплетались в страстном танце, исследуя каждый уголок, каждый изгиб. Руки Намджуна блуждали по спине Чимина, сминая ткань рубашки, а затем скользнули под неё, касаясь разгоряченной кожи. Чимин вздрогнул, когда холодные кончики пальцев Намджуна прошлись по его позвоночнику, вызывая волну мурашек. — Отныне ты не будешь танцевать ни с кем, Чимин, — прошептал Намджун, оторвавшись от поцелуя, чтобы оставить цепочку влажных, обжигающих поцелуев на шее Чимина. Чимин выгнул спину, подставляя шею под ласки. Все эти месяцы провокаций наконец привели к этому моменту – моменту, когда все барьеры рухнули. Намджун несомненно продолжил бы, если бы Чимин вдруг резко, словно очнувшись от наваждения, не остановился. Профессор сразу же замер, вопросительно выгнув бровь. — Это не может быть правдой, — Чимин привстал, глядя на Намджуна с подозрением. — Скажите честно, что вам нужно от меня? Намджун взъерошил волосы, озадаченно глядя на Чимина. — А что, по-вашему, мне ещё нужно от омеги, который мне симпатичен? — прозвучало в его голосе неприкрытое раздражение. — Так и знал, — Чимин поправил мантию, его голос слегка дрогнул. — Теперь вы хотите затащить меня в постель, а потом бросить. — Откуда такие гениальные идеи берутся в вашей голове, Лестрейндж? — в голосе Намджуна послышалась откровенная насмешка. — Вы месяцами отталкивали меня, держали на расстоянии! — Чимин сделал шаг к нему, его глаза горели. — А теперь утверждаете, что я вам нравлюсь? — Чимин, послушайте меня внимательно, — голос Намджуна был хриплым, но звучал с такой убежденностью, что Чимин невольно замолчал, хотя и продолжал сверлить его гневным взглядом. — Вы правы. Я держал вас на расстоянии, но это было не потому, что вы мне не нравились. И не потому, что я хотел вас использовать. Намджун медленно поднял руку, и Чимин вздрогнул, но не отшатнулся, когда теплые пальцы профессора мягко легли на его щеку. Взгляд альфы был серьезен, проникая в самую душу Чимина. — Вы мой студент, Чимин, — начал Намджун, его большой палец поглаживал нежную кожу. — Связь со мной разрушила бы вашу репутацию, поставила бы крест на вашем будущем. Вас бы отчислили, или, в лучшем случае, вы бы закончили обучение с клеймом, которое преследовало бы всю жизнь. А я потерял бы свою должность, свою карьеру, все, что строил годами. Но это ничто по сравнению с тем, что я мог бы навредить вам, как студенту. Чимин моргнул. Его гнев начал уступать место ошеломлению. Он всегда думал, что Намджун просто не заинтересован, или хуже – играет. Но эта версия… она была настолько неожиданной. — Я видел, как вы смотрели на меня, — продолжил Намджун, его голос стал чуть тише, почти шепотом. — Мне было невыносимо трудно притворяться равнодушным. Каждая ваша провокация, каждая дерзкая фраза... они ранили меня, но я принимал их. Я верил, что должен защитить, даже если это означало быть для вас монстром. Мы, возможно, и не дошли бы до этого, если бы не ваша провокация. Я все же живой маг, и у меня тоже есть чувства. Слезы, которые Чимин так отчаянно пытался сдержать, наконец, полились. Но это были уже другие слезы — не от обиды, а от осознания. Осознания того, как сильно он ошибался. — Прошлой ночью мы пережили огромную битву, — голос Намджуна стал еще глубже, его большой палец все так же поглаживал нежную кожу щеки Чимина. — И я понял, что не могу больше. Я не могу позволить вам думать, что я такой. Я не могу потерять вас из-за своего гоблинского самоконтроля и правил, которые... которые перестали иметь прежнее значение. Нам придется держать наши отношения в тайне, пока вы не станете немного старше. Но отныне... я больше не могу и не хочу, чтобы между нами сохранялась прежняя дистанция. Намджун притянул его ближе, его взгляд стал еще более интенсивным, пронизывающим, но теперь в нем читалась не только серьезность, но и нежность, которую Чимин никогда прежде не видел. — Тогда, вам, профессор, придется изрядно постараться, чтобы получить мое согласие, – теперь Чимин сложил руки на груди, совершенно забыв о том, что еще минуту назад его щеки были влажными от слез, а сердце сжималось от осознания. Его глаза, опухшие от плача, сверкали вызовом. Намджун медленно убрал руку с его щеки, но его взгляд оставался прикованным к Чимину. В глазах альфы плясали искорки понимания и легкого раздражения. — И что же мне нужно сделать? — голос Намджуна оставался спокойным. — Вы взрослый, опытный альфа, — Чимин подался вперед, его голос был полон вызова. — Я хочу красивые ухаживания, вы должны мне доказать, что хотите быть со мной. Чимин внимательно смотрел на Намджуна, наблюдая за его реакцией. У Намджуна глаз, казалось, задёргался, но сдаваться так просто альфа и не планировал. Намджун моргнул. Ухаживания. В Хогвартсе. Не просто букет цветов, а именно магии. Изощренной, тонкой, скрытой. Его гоблинский самоконтроль, о котором он только что говорил, казалось, превратился в горгулью, готовую спрыгнуть с пьедестала и разнести все к чертям. — Я не хочу, чтобы вы просто подбрасывали мне анонимные любовные зелья или заколдованные пергаменты, которые исчезают через минуту, — Чимин продолжил, словно читая его мысли. — Я хочу видеть ваши усилия, профессор. И никаких поблажек на занятиях, чтобы никто ничего не заподозрил! Наоборот, будьте строже. Намджун вздохнул, но уголки его губ дрогнули. — Хорошо, Чимин, — произнес Намджун, и его голос наполнился новой, почти озорной интонацией. Руки Намджуна скользнули по запястью, легко касаясь пульсирующей вены. Чимин вздрогнул, но не отдернул руку. Он почувствовал легкий, почти неощутимый укол в месте прикосновения, а затем по коже медленно разлилось тепло. Не просто тепло, а словно крошечная, живая искорка магии зажглась глубоко под его кожей. Она пульсировала, мягко и настойчиво. — Что это? — Чимин поднял бровь. — Метка, — ответил Намджун, его глаза сверкнули. — Она невидима для всех, кроме нас. И она будет реагировать на мои мысли о вас, на мои желания. Вы всегда будете знать, когда я думаю о вас, даже если стою на другом конце Большого Зала и делаю вид, что увлеченно обсуждаю древние руны с профессором Слоггорном. И я, в свою очередь, буду чувствовать вашу реакцию. Ваше согласие. Или, возможно, ваше... неодобрение. Глаза Чимина широко распахнулись. Это было неожиданно. И чертовски умно. И невероятно дерзко. Он почувствовал, как тепло на запястье усиливается, посылая приятную волну по руке. Губы тронула легкая улыбка. — Что ж, профессор. Это интересный ход. Но одного этого будет мало. Посмотрим, насколько изобретательны вы будете. Намджун усмехнулся, его глаза сверкнули. — О, Чимин. Вы даже не представляете, насколько изобретателен я могу быть, когда дело касается того, что мне дорого. И поверьте, в этом замке есть сотни секретов, которые ждут, чтобы быть использованными для одной очень правильной цели. С этими словами Намджун сделал шаг назад, и Чимин почувствовал, как метка на его запястье вспыхнула ярче, словно подтверждая каждое слово профессора. И Чимин, несмотря на всю свою показную стойкость, уже предвкушал эти сюрпризы. — Что ж, тогда я пойду. Уже поздно. Намджун кивнул, больше не пытаясь его сдерживать. Чимин развернулся и зашагал по длинному, тягучему полумраку коридоров, оставляя Намджуна позади. Холодный камень стен отзывался гулким эхом шагов, а отблески факелов на стенах плясали причудливыми тенями. Он чувствовал метку – не просто как физическое ощущение, а как тонкую, почти неосязаемую нить, связывающую его с профессором. Она пульсировала совсем тихо, словно Намджун, стоящий где-то там, в глубине замка, уже проверял ее действие. И он почувствовал это. Легкое, почти нежное касание к его мыслям, словно Намджун беззвучно произнес его имя прямо у него в голове. А следом – волна предвкушения. Чимин невольно усмехнулся. Профессор и впрямь не терял времени даром. Он поднялся по скрипучим винтовым лестницам, мимо дремлющих портретов и скользящих по стенам призраков. Общая гостиная встретила его мягким потрескиванием дров в камине и приглушенными голосами однокурсников, склонившихся над учебниками или играющих в Плюй-Камни. Но Чимину было не до них. Едва он устроился в своем любимом кресле у окна, откуда открывался вид на Запретный Лес, как метка на запястье вспыхнула снова. На этот раз она была настойчивее, посылая по руке приятное тепло. И Чимин почувствовал это снова – четкое, почти осязаемое ощущение присутствия Намджуна в его мыслях. Не слова, а скорее некий импульс: чувство, ожидание и легкое, едва уловимое любопытство, направленное на него. Чимин закрыл глаза, сосредоточившись на метке. В ответ он почувствовал, как Намджун словно бы прислушивается к его реакции. И Чимин позволил себе послать в ответ легкую волну заинтригованности. И вызова. Метка ответила мгновенно, усилившись, словно Намджун улыбнулся где-то далеко. И тут же, словно по волшебству, на небольшом столике рядом с Чимином, где еще секунду назад лежала лишь его недочитанная книга по Нумерологии, появился маленький, искусно сложенный бумажный журавлик. Он был сделан из необычной, слегка мерцающей пергаментной бумаги, и от него исходил едва уловимый аромат старых книг и чего-то похожего на зимнюю мяту. Чимин осторожно взял журавлика. Он был невесомым. И когда он коснулся его пальцами, журавлик медленно, почти грациозно, расправил одно крыло. На внутренней стороне крыла, написанные изящным почерком, появились слова: «Завтра, после уроков. В библиотеке. В самом дальнем углу секции Запретных Книг. И не опаздывай. Н.Б.» Чимин поднял бровь, а по губам скользнула улыбка. Дерзко. Чертовски дерзко. Намджун не только использовал метку для связи, но и активировал какой-то секретный способ доставки посланий прямо в его общую гостиную Слизерина. Метка на запястье снова мягко запульсировала, словно Намджун ждал его реакции. Чимин медленно сложил журавлика обратно, позволяя ему принять свою первоначальную форму. Он почувствовал, как легкое раздражение, вызванное этой наглостью, смешивается с нетерпением. Он отправил Намджуну обратно волну… тихого согласия. И, возможно, чуточку предвкушения. Журавлик исчез так же внезапно, как и появился. Чимин откинулся на спинку кресла, глядя на танцующие в камине языки пламени. Замок, казалось, ожил вокруг него, наполнившись новыми, интригующими возможностями. И Чимин, несмотря на всю свою показную стойкость, не мог дождаться завтрашнего дня.