Некрасиво

***

В ушах стоит невыносимый звон, перед глазами всё плывёт, сознание готово вот-вот отключиться. Тело, что годами изнуряли тренировками, совсем обмякло, предательски врезавшись грудью в сырую землю. Пустота после длительной истерики, раздражающий гул в голове, препятствуют адекватному восприятию реальности. На самом деле, нет никакой адекватности в том, где он оказался. На всё можно посмотреть сквозь пальцы, только невозможно забыть, можно сказать: игра не стоит свеч, но раз за разом плавить воск. В глотке совсем пересохло, мысли не вяжутся, отрешённость, подавление эмоций, мозг всячески пытается выбраться из стрессовой ситуации. Секунды растянулись в часы, даже движения замедлились и, кажется, нет принесённым увечьям конца. По внутренней стороне бёдер расплескалось что-то вязкое, противное-липкое. Горячее. — Хватит с него на сегодня, иначе никакое врачевание не вытащит его с бессознательности-и-и. Нарочито сладко, неторопливо, в предвкушении растягиваются буквы где-то над макушкой. От чего-то нет уверенности и твёрдости в принятом решении, они вернутся сегодня сюда ещё раз, даже когда мышцы откажутся слушаться и юношеское тело станет совсем безвольным. А ведь когда-то, буквально пару дней назад, он был наследником трона. Словно мешок с картошкой, под одобрительные смешки, затолкали обратно в сырость, запах плесени заставил пробудиться из туманности. Сил не было вовсе, пустота, не хватало даже самого себя. Оно и верно, его энергию безжалостно сожгли. Неисчерпаемый ресурс, натренированный годами, буквально испарился в воздухе на глазах его заклятых врагов, лица которых намертво врезались в память. Взгляд поблёк и юноша погрузился в темноту.

****

— Сколько времени у меня есть до его пробуждения? — С минуты на минуту он очнётся, ты можешь уходить и встречать его у подножья горы. Вэй Усянь коротко кивнул и скрылся за ближайшими кустами, грудину не покидали фантомные боли, хотя отвар трав уже точно вступил в действие и твёрдость ума несколько притупилась. В голове засело обещание; вопреки всему защитить его. Разум мутнеет от мысли, что Усянь чуть его не потерял, ведь из-за него Цзян Чэн остался столь уязвимым, это по его вине всего лишь за одну ночь дотла сгорел целый орден. Орден, который послужил кровом. Вэй Усянь не просто обязан, теперь это его клеймо. Пятно, которое он протащит через всю свою жизнь, навешав на себя тысячу ярлыков. Здесь и сейчас нет места собственным интересам.

***

Это была их первая тренировка после длительного восстановления пристани, каждый действовал машинально, глубоко задумавшись о своём, первым из мыслей буквально вывалился Цзян Чэн, когда неудачно ступил на откуда-то подвернувшийся на песчаном поле камень. Тяжёлый вздох с последующим скрипом зубов, и вот перед глазами вся жизнь пролетела, однако, юноша приземлился максимально мягко, выронив деревянный меч — после длительных и жарких споров, названные братья всё же нашли альтернативу и выбрали деревянные мечи, они легки на подъём, да и в чём-то Вэй Усянь, черт бы его побрал, оказался прав — нельзя доверять окаменевшим мышцам тяжёлое железо вот так с ходу. Тогда Вэй Ин сказал: — Совсем как в детстве, ты помнишь? Я его даже разукрашу и буду теперь с ним везде ходить! От настоящего не отличить. За что получил увесистый подзатыльник — глупости да и только. Усянь довольно быстро воспользовался ситуацией и под сбитое дыхание накинулся на плюхнувшегося Цзян Чэна, пригвоздив весьма ощутимые ареалы мышц к земле. Деревянный меч воткнулся в песок где-то по правую сторону от головы упавшего, а шисюн весело захохотал, придав собственной интонации красок. — Ну вот ты и попался! И только теперь не говори в духе, а-ля, это не так земля под моими ногами лежит, — имитировать речь Цзян Чэна всегда было достаточно просто и забавно, ведь А-Чэн в свою очередь не обделял красноречивой реакцией, юноша под ним практически не изменился, как могло бы показаться на первый взгляд, ведь характер у мальчишки всегда был тяжёлым, чаще всего Вэй Ин его не понимал или просто не пытался. У них всегда были, будут и есть разногласия, это устоявшаяся закономерность. Только было Цзян Чэн раскрыл рот и нахмурился, чтобы очень правдиво возразить, как тут же осёкся, судорожно выдохнув — юношу охватила дикая паника из-за которой тело не слушалось ещё несколько секунд, секунды, которые растянулись в минуты, возможно, даже в часы, как тогда. Рука сама прописала звонкую оплеуху, а тело рефлекторно отползло назад. Взгляд словно одичал. —Ты чёртов…чёртов…ты…! Какого у тебя стоит?! Извращенец! Вэй Усянь то от удара ещё не отошёл, а тут ещё и вопросы странные посыпались, больше похожие на обвинения — остался осадок и ещё одна горсть недопониманий, с которой разбирайся, пожалуйста, сам. Невольно размазав кровь от разбитой губы по щеке, юноша нашёл силы, чтобы подняться. — О чем ты вообще? Ты посмотри на меня! Разве я похож на того, у кого может стоять на мужчину? Уверенности в всё ещё не менее впечатлённом взгляде А-Чэна это не добавило. Усянь встряхнул головой. Диалог становится всё более неловким, определённо, врать не стоит, после войны изменилось многое.

***

Цзян Чэн некоторое время массировал виски, удобно устроившись посреди тренировочного поля, приступ грядущей паники, кажется, поутих, но мурашки по хребту всё равно бегут. Практически до тошноты довело нелепое представление того, что Усянь действительно мог возбудиться, это единственный человек которому Цзян Чэн мог доверять; некоторый спасательный круг, за который он всё время хватался, но тот, в свою очередь, неизбежно топил А-Чэна. — Похоже, лодыжку ты действительно повредил. Вэй Ин задумчиво хмыкнул, сидя на корточках перед А-Чэном, ладонью скользя по стопе под тихое шипение оппонента; едва уловимая энергия Ци обволакивала подушечки пальцев теплом, а Цзян Чэн в свою очередь ощутил прохладу, исходящую от пальцев, в которой он так нуждался. — Это пустяковая ссадина, при первом же купании в источнике всё затянется. — Пфф, но-но, глава Цзян точно знает о чём говорит! Даже возражать не стану. Снова он свою шарманку завёл, негодник Усянь, вопреки его заносчивости и приставучасти, именно он помогает разделить тяжёлую ношу. Бремя, которому, вероятно, нет конца и края. — Слыхал, что остатки клана Вэнь теперь старательно отрабатывают на каменоломнях. — Поделом им. Даже слышать не желаю об этих тварях. Вэй Усянь плюхнулся рядом, упёршись ладонями в песок за спиной, лицо подставляя солнцу. — Как знать - как знать, в своё время они нас очень выручили. Некоторые из них. В Цзян Чэна будто Бес вселился и тот вскочил на ноги, грозной тенью нависая над лениво растянувшимся юношей. Разговор предстоял тяжёлым, внутренности неприятно скрутило; видеть настолько обессиленно-угрожающее лицо шиди было тяжко. А-Сянь увёл непринуждённый взгляд в сторону, сдерживая резкие порывы рвущегося наружу чувства справедливости. — Когда это они НАС выручили?! Ещё скажи, что меня ты тоже… Цзян Чэн осёкся, лицо от злости залилось пунцом и тот скрестил руки на груди, отвернувшись. — Это бестолковый диалог и ты тоже. Вэй Ин проглотил надвигающуюся обиду. Он это действительно заслужил. — Я не об этом. Я хочу до тебя донести, что даже у красного солнца есть мирные жители, которые невинны перед тобой, мной и нашим народом! И сейчас они горбатятся за этих варваров. Так не должно быть. — Мне нет до них никакого дела! Ты ещё скажи, что в твоих планах было забрать остатки Вэньских псов сюда и вызвать волнения среди остальных орденов. Никого не смущает их нынешнее положение, но ты отличился. Браво! Косым взглядом пройдясь по профилю Усяня, А-Чэн просто закипал от волны злобы: какой же он идиот! Он даже не представляет, что пришлось пережить одному из нас.» К сожалению, Вэй Усянь точно знает, что пришлось пережить одному из, однако, это нисколько не меняло взгляды и принципы юноши. Вэй Ин лишь тяжело вздохнул, как рыба зашевелив губами, мысли как-то не лезли в голову от разочарования, юноша неторопливо поднялся на ноги, сравнявшись с Цзян Чэном, с вызовом разглядывая глаза напротив. — В таком случае, вынужден признать, я действительно идиот и не удостоен столь огромной чести, чтобы следовать за тобой и твоими огромными амбициями. А-Чэн сжал ткань собственных одежд на плече, пропуская ту сквозь пальцы из-за нахлынувшей тревоги. Было чертовски страшно остаться одному. Он уже оставался один. Демонстрировать свои страхи он, конечно же, не будет, поэтому промолчал, вслушиваясь дальше, а Вэй Ин словно специально выжидал, когда его горделивый шиди покажет хоть одну эмоцию, которая докажет, что присутствие его названного шисюна действительно очень важно, но таковой не последовало. —…именно поэтому у меня закрадывается мысль, что нам необходимо пойти разными дорогами, ты боишься чужих мнений и принципов, которые тебе ни разу не помогли за всё это время, поэтому тебе проще обидеть, возможно, близкого человека, взгляды которого помогли тебе вновь встать на ноги. Какой парадокс. Тут мы действительно разные! «Возможно. Близкого. Человека.» Слова каким-то эхом отдались в голове, заставляя лишь больше ощетиниться, гордо вздернув подбородок и ухмыльнувшись. —Ты, как всегда, проницателен, пора принять к сведению! Юноша поспешил покинуть поле, напрочь позабыв о вывихе лодыжки, лишь судорожно пряча кольцо цзыдянь под ладонью, что так ярко искрились в приступе смешанных чувств владельца, граничащих с безумием. Вэй Усянь лишь устало усмехнулся и поплелся в противоположную сторону, определенно, Цзян Чэн выкачивает из него всю энергию. Уже вечерело, а Вэй Усяня всё нет, неужели тот действительно решил покинуть пристань Лотоса, наплевав на собственные обещания? Сегодня вечером он и Цзян Чэн должны были отправиться в башню Кои, путь предстоит не близкий, но и вопросы весьма масштабные, поэтому так просто пропустить нельзя. Вообще, Цзян Чэн тот самый новичок, который залезет везде и всюду, лишь бы урвать львиную долю знаний, единственное, сито информации нынешнему Главе не помешало бы, это не влияло на его превосходную политику, все же, соображалка у нового главы работала хорошо, но зато приносило дискомфорт в распределении времени, двадцати четырех часов в сутках оказались ничтожно малы. Цзян Чэн взволнованно прикусил губу. Скрипя зубами, все же отвернулся от зданий и рукой махнул, показывая сопровождающим воякам, что пора в путь, те вскочили на мечи, противясь разбушевавшемуся ветру. Что-то внутри заставляло ещё немного подождать и, недовольно хмурясь, А-Чэн все же оглянулся снова. Заспанный Усянь показался на горизонте, словами не передать, какой же груз тогда свалился с плеч Главы Цзян. — Давай побыстрее, давно уже пора, солнце практически зашло за горизонт. — Да иду я, иду! Цзян Чэн встал на меч и тут же недовольно запыхтел, обнаружив на чёрном поясе лишь флейту. — Опять ты эту дудуку с собой таскаешь! Где меч? — Упс…кажется он остался где-то очень далеко, даже и представить не могу, где бы я его мог оставить. Поможешь найти? Усянь загадочно потёр подбородок, старательно всматриваясь вдаль. Терпение и доброжелательность А-Чэна испарились, осталось нерадивого шисюна поймать за талию и дёрнуть в свою сторону, заставляя встать на Саньду. — Цзян Ваньинь, я так благодарен тебе, — прошептал Усянь, лишь бы только напрочь отвлечь Цзян Чэна от диалога о мече. Ну забыл и забыл, что бубнить, каждый раз одно и то же, к консенсусу они так и не придут. Юноша аж замер, испытав гамму смешанных эмоций, что так чётко отпечатались на лице тоже. — Балда! — только и смог вымолвить А-Чэн, поднявшись с Вэй Ином в воздух. Дорога большую часть была молчаливой, никто так и не решался заговорить после утренней перепалки, каждый крепко задумался о своём, топтался мыслями на месте, так и не подобрав нужных слов. — Как думаешь, какими артефактами могут похвастаться на этот раз? — Как-то в последнее время я об этом не задумывался, даже если очень захочу, обмену всё равно не подлежат. — Так мы их можем выкрасть! — Ты…честное имя потом у нас выкрадут и похоронят на какой-нибудь горе Луанъцзан! Вэй Ин поёжился тут же, там дважды оказываться он не намерен. Неторопливо мысли все же вернулись к флейте Чэньцин. — Вэй Усянь. — Ась? — Почему именно Прежние Чувства? — О чем ты? — Я про флейту. Вэй Усянь коротко усмехнулся, одной рукой отмахнувшись. —Ты вспомни как… — Усянь хотел заикнуться о собственном мече, но подумал, что лучше не упоминать, —…какие у меня всегда провальные и безумные идеи, на имена и клички это тоже влияет, вот видишь, даже флейту назвал по-дурацки, хе-хе. Прозвучало убедительно, но верить не хотелось. — Ты всё же отдал предпочтение ей, а не мечу. — Это заезженный диалог, А-Чэн! А-Чэн да А-Чэн, это всегда служило мягким щелчком по носу и сам юноша отчего-то становился добрее, мягкие и вежливые обращения с уст шисюна звучали как что-то, чего так давно не хватало. Это определённо почесывало его маленькое самолюбие. — Я не склонен наблюдать за твоим саморазрушением. — Я чувствую себя в полном порядке, ты можешь не беспокоиться, а если нужно будет побеспокоиться, я обязательно буду тебя предупреждать. — Правда? — невольно, совсем по-наивному выпалил шиди, заставляя самодовольно хмыкнуть; уголки губ содрогнулись, растянувшись в лёгкой улыбке. — Правда. Все же по воздуху добираться пришлось довольно быстро, тем не менее, чувство тревожности Цзян Чэна всегда заставляло всё делать максимально заранее, если бы неторопливый и, иной раз, ленивый Вэй Усянь, который, пожалуй, не настолько ещё обезумел, чтобы с ночи тащиться на встречу, которая назначена утром, А-Чэн бы совсем распоясался, а так, старший всё же немного контролирует внезапные ночными порывы младшего. В толпе на собрании находиться тоже неуютно, максимально душно и дискомфортно, Цзян Чэн вовсе не отходит лишний раз от Усяня, ссылаясь на то, что это единственное лицо, которому он может доверять тут, он же его прислуга, который вынужден оберегать покой своего главы. По хребту неприятно разливается липкая масса воспоминаний, когда в толпе теряется знакомая макушка, а неизвестные заклинатели окружают со всех сторон, перед глазами всё плывёт, глотка пересыхает. Чьи-то тонкие пальцы обвивают запястье, оценивающий янтарный взор в предвкушении блуждает по юношескому вспотевшему от беспокойства телу, в некоторых местах ткань неприятно прилипла к мышцам, а вот там был уже не пот, а разлитая тормозом Вэй Ином вода. — Оу, какая встреча, сам глава Цзян пожаловал, не дурно, я приятно удивлен! Вы так возмужали с момента Вашего последнего визита, стоит отдать должное тренировкам ордена ГуСу. Цзинь Гуаншань. Местная знаменитость среди женщин, рассадник всевозможных сплетен, которым имеет смысл без сомнений довериться. Мужчина, что в поисках прекрасных гурий, ходят слухи, что он вдобавок неокрепшими мальчиками интересуется тоже. Впрочем, его извращенным фантазиям это никак не мешало. Бархатистый лукавый голос над ухом действительно был бы хорош, будь Цзян Чэн девушкой. Крепкие пальцы заскользили выше, вызывая приступы рвоты. Тактильный контакт с практически незнакомым мужчиной заставляет замереть, взглядом врезавшись в пол, глотая бестолку воздух; слух обострился и шум кругом стал невыносим, даже запах витающего алкоголя в воздухе стал в разы резче, скручивая желудок. Местный Глава Цзинь расценил это как растерянность, оно и неудивительно, мальчишка пережил столько потерь. Чарка, что оказалась при Главе Цзинь, теперь была в руках Цзян Чэна и тот, не задумываясь, осушил ёмкость, отвернувшись в противоположную сторону от старшего. — Вы так внимательны ко мне, я взаимно приятно удивлен! Благодарю за предложенное саке. Всё же удаётся выдернуть руку из чужой хватки и взглядом пройтись по оппоненту, в знак приветствия кивнув. — Надеюсь, здешние угощения и напитки пришлись Вам по вкусу. — Более чем, но сейчас я вынужден удалиться на некоторое время, появлюсь ближе к более праздным темам. Цзян Чэн пулей вырвался из толпы и скрылся где-то в саду, оставив мужчину в недоумении. В саду А-Чэн отчаянно пытался придти в себя, попутно бегая взглядом по кустам, пытаясь хотя бы тут найти знакомое выражение лица: «где носится этот чёрт?» Хотелось вот прямо сейчас броситься в самые братские объятия и сказать как он чертовски рад видеть этого нерадивого рядом с собой, хотя бы до плеча дотронуться, но понять, что он совсем не один, рядом с ним тот, кто его никогда не предаст. Он уже оставался один. Нашёлся Усянь в компании достопочтенного из клана ГуСу, им оказался Лань Ванцзи. — Лань Чжань… — недовольно покривился Ваньнинь и скрылся зачем-то за стволом дерева, заметят же и не услышит ничего толком, далековато. Почему он не вышел открыто? Страх немного поутих, сердцебиение практически пришло в норму, дыхание невольно сошлось на нет, взыграл азарт, захотелось тайком подслушать. — Лань Чжань, а, Лань Чжань, признайся, что рад меня видеть! — Вэй Ин…ты ещё не изменил своё решение, касательно ГуСу? — Уффф, ну опять же ты за своё! Такой дотошный. — Вэй Ин, вернись со мной. Тут то не великое терпение Цзян Чэна в очередной раз подошло к концу и теперь тот в свою очередь очень даже открыто, и демонстративно, вздёрнув нос, направился к этим двоим и лишь сейчас ему послышался истинный диалог: — ...так значит такие темы вновь всплывут, скукота смертная! — Мгм. Что есть, то есть. — Ты, как всегда, немногословен, — Усянь расхохотался весело. Цзян Чэн на секунду замер в полубреду, всё в голове смешалось; эти противные прикосновения, шум веселья, неприятные диалоги, алкоголь, Вэй Ин. И сейчас это вылилось в звонкую пощёчину. Лань Чжань перехватил запястье, предотвращая второй удар, Вэй Усянь опешил, прильнув ладонью к горящей щеке. Минутная тишина затянулась, Цзян Чэн нечитаемым взглядом разглядывал Усяня, Вэй Ин внимательно осматривал А-Чэна, Лань Ванцзи с некоторым недовольством едва свёл брови к переносице, крепче сжав запястье. — Отпусти! — Его сейчас действительно лучше отпустить, он мне не навредит, спасибо, что помог. Лань Чжань понимающе кивнул и ослабил тиски, несколько недоверчиво выпустив невменяемого Цзян Ваньниня. — Можешь идти, нам необходимо наедине пообщаться.

***

— Ты выглядишь обеспокоенным, — Сичэнь уголками губ расплывается в мягкой, практически незаметной, улыбке, взглядом изучающим окинув невозмутимое лицо. Лань Ванцзи предпочел промолчать, подняв янтарный взор в глаза напротив. Что в моменты чужого беспокойства лучше всего сказать? Что все в порядке? Старший выглядит таким заинтересованным и несколько в приподнятом настроение, порой так не хочется обременять своими душевными тяготами, да и каждый раз первый нефрит умудрялся словесно точно передать эмоции на, казалось бы, вечно спокойном лице. — Есть вещи, совершенно независящие от нас, в такие моменты необходимо несколько раз хорошо подумать, прежде чем действовать, — в своей мягкой манере продолжил старший, поправляя складки идеально белых клановых одеяний. Слова всё же застряли в голове на переосмысление, старший будто своими фразами намеревался отвесить лёгкий заботливый щелчок по носу. В любом случае, Сичэнь всегда старался быть терпеливым в этих взаимоотношениях, так причитали не только многочисленные правила их ордена, да и всё его нутро; сколько бы лет не прошло, перед глазами будет всё тот маленький мальчик, с надеждой цепляющийся за лоскут женских одеяний. — Хорошо, — Ванцзи вдумчиво кивает и верит снова; верит в слова старшего, в Вэй Усяня, в Цзян Чэна, который на данный момент ближе всех расположен к Усяню, только вот от чего-то кошки снова скребут на душе, заставляя неосознанно проецировать свой болезненный опыт на других. — Пошли, пройдемся, скоро продолжится церемония. — Мгм.

***

— Дорогие гости, коль вопросов больше нет, так насладитесь же оставшимся вечером! Цзян Чэн лишь состроил гримасу отвращения и отвернулся, беглым взором осмотрев лицо Усяня. — Больно? — А? — Ещё раз повторяю: до сих пор болит? — Ты про это? Да скоро пройдёт, уже не чувствую. А-Чэн шумно сглотнул, сложно признавать свою неправоту, он действительно потерял контроль, сжав руку в кулак, неловкий взгляд бросил на шисюна. — ...я потерял контроль, вероятно, это из-за алкоголя, он мне сразу не понравился. Нужно быть неудачным старшим братом, чтобы не заметить беспокойство младшего и поверить в такое нелепое оправдание; Вэй Усянь уже успел испробовать тут всевозможные принесённые алкогольные напитки — они все были знакомы, ведь ещё в ГуСу они протаскивали большую часть вин и распивали, Цзян Чэна сложно было споить, точно что-то другое беспокоило. — Скорее всего, тебе попалось что-то некачественное. Ваниньинь тут же закивал, а Усянь не стал цепляться, возможно, он выяснит это позже. — Теперь домой? Усянь страдальчески вздохнул, ведь он ещё не успел повеселиться как следует. — Так скоро? Мы же совсем недавно прибыли. — Уже заполночь. — Не лучше будет переночевать тут? — Тц, как хочешь! Всё же шисюн оказался прав, нет надобности в данный момент перенапрягаться лишний раз, возможно, удалось бы как-то парировать, но не сегодня, голова слишком ватная после недавних событий. — Тогда я пошёл? — Удачи. Как-то слишком сухо отозвался Цзян Чэн и решил поискать тишину где-нибудь вдали от плясок и всеобщего веселья. —Оу-у, я думал, что только мне одному представиться такая возможность посидеть тут в тишине и покое, а вот нет же, кто-то пожаловал! А-Чэн нахмурился и практически же сразу нашёл чужое местоположение; острые клычки блеснули в темноте, лицо показалось максимально знакомым и кровожадным, юноша потянулся к рукояти меча. — Цзян Ваньинь, на твоём бы месте я не делал столь поспешных действий, ведь мы ещё даже не познакомились.

**** Спать уже совсем не хотелось после очередного внезапного пробуждения; в глотке всё пересохло из-за духоты, помещение абсолютно никак не проветривалось — бескрайняя гладь и листочек не дрогнет, а воздух максимально неприятный, складывалось ощущение, что ещё чуть-чуть и совсем задохнешься; птицы вдали всё без умолку щебетали. Небо едва розовеет, ещё даже видны звёзды, однако, первые ласточки уже летали высоко, значит снова будет знойный день. Рядом тихо сопел Усянь, распластавшись и запутавшись в собственных одеяниях, которые раздражающе шелестели в ночи и стали ещё одной причиной беспокойного сна. Цзян Чэн точно помнит, что после утомительного диалога с клыкастым сорванцом сразу же велел приготовить покои для сна, А-Сяня он не ждал — оно и хорошо, что сам явился, меньше хлопот с утра по поискам пропавшего гуляки. Перевернувшись на бок, украдкой глянул на лицо спящего; странный трепет возник, вызывающий бурю смешанных ощущений, которые поселились тугим комком внизу живота и будто бы неприятно скрутили всё нутро. Дышать перехотелось, теперь же было слышно только посапывание Усяня, ресницы постоянно подрагивали, складывалось впечатление, что Вэй Ин вот-вот проснётся и застанет своего маленького шиди за такой неловкостью; А-Чэн же очень откровенно разглядывал острые черты лица, ни то щурясь или хмурясь, может, улыбаясь, не в силах выразить гамму эмоций. Впрочем, надолго непонятных разглядываний не хватило, поэтому предпочёл уставиться на улицу, где всё менее мерцали звёзды, даже пить перехотелось, а снующие туда-сюда чёрные ласточки, перья которых на солнце отливали синим, своей утренней суетой совсем разморили и Цзян Чэн бездумно провалился в сон; красочные картинки замелькали перед глазами, тело невольно подрагивало от сменяющихся локаций, заставляя всё больше провалиться в дремоту. Проснулся уже тогда, когда солнце стояло высоко — какой кошмар! Наверняка уже за полдень, столько спать он точно не планировал! Резко вскочив и ощутив острый прилив паники из-за потерянного времени; из-за сна столько часов бестолку ушло, судорожным взглядом заскользил по покоям. Даже Вэй Ин уже не спит, но было ещё кое-что, что привлекало внимание куда больше — это была маленькая чёрно-белая ласточка, что билась в панике под потолком; юноша озадаченно выгнул бровь. Птица носилась туда-сюда в одном месте и тревожно пищала, самым странным было то, что она всё никак не отлипала от дальнего угла комнаты, да и вылетать на свободу она никак не планировала; вероятно и хотела, но что-то ей точно мешало. — О, Цзян Чэн! Ты проснулся, нам как раз сейчас еду принесут. — Вэй Ин, какого она тут делает? — Кто? Цзян Чэн указал пальцем на внезапно затихшую птицу, которая повисла вниз головой; теперь точно стало ясно, что пернатое чем-то зацепилось. — Я её до этого не видел, наверное совсем недавно залетела, пойду ей помогу. — Нет, я сам! — Ну сам, так сам. Усянь губы надул, а Цзян Чэн подскочил с места; после несколько затянувшегося спора, решили, что освободят птицу сообща, однако, как только они начали приближаться, ласточка тут же забилась активнее, окончательно сломав голень, самостоятельно высвободилась и стремглав бросилась в сторону спасения; из-за стресса и сильного испуга, птица врезалась в стену, с глухим стуком свалившись на пол. —…помогли. — вымолвили практически одновременно. — Как думаешь, у неё вообще есть шансы? — Вероятно, да, она же всё ещё дышит, даже периодически реагирует на наши движения. — Возможно, ты прав, хорошо, что с собой забрали, там бы её точно никто выходил. Цзян Чэн задумчиво хмыкнул, вспоминая весьма красноречивый и брезгливый взгляд главы ордена Ланьлин Цзинь, безусловно, тут Усянь точно отметил — не помогли бы, она им там точно не нужна. — Придётся ловить насекомых до её полного выздоровления. Она такая крохотная по сравнению с твоей ладонью, на улице они казались крупнее! — Это точно, а ты видел её лапки? Это же веточки! Вот посмотреть на ту же цаплю или аиста. На протяжении месяца до вечера Цзян Чэн был достопочтенным управленцем, изучающим кучу различных бумажек и выводящим небольшие отряды на охоту за всевозможными тварями, а вечерами прыгал с Вэй Ином по полям, ловя больших зелёных кузнечиков для птицы; как оказалось, это был ещё жёлторотик, на макушке до сих пор виднелся белый эмбриональный пушок, а взгляд ещё совсем был тупенький, уставленный в никуда, в силу своего положения, птенец довольно быстро адаптировался в новых условиях. Вэй Ин даже соорудил для него что-то вроде шины, но та помогла самую малость, лапка так и осталась кривой, зато срослась и никаких заражений не произошло. Птенец даже набрал в весе и значительно повеселел, хоть и пытался изначально убежать или улететь куда подальше, но тонкие прутья деревянной клетки только и позволяли беспомощно пялиться на сородичей в небе; заглядываясь на беспомощно запертого под деревянными прутьями птенца, Усянь ненароком задумывался о своей судьбе, насколько он готов дать отпор своему невидимому оппоненту дальше? Фантомное ощущение, что начавшаяся идиллия в скором времени покинет это место, обрушившись очередной катастрофой, всё не покидало здравый рассудок. Птица жаждала свободы и Усянь тоже, вероятно, это тот самый момент, когда необходимо разрушить этот непорочный круг? Так ведь было всегда, те, которым не посчастливилось родиться во главе богатеньких и влиятельных кланов, уже, будучи в утробе матери, обязаны нести тяготы классовой принадлежности, поэтому, даже будучи воспитанником авторитетных личностей, чьи имена звучат достаточно громко по сей день, Вэй Усянь обязан оставаться тут в качестве прислуги, это ли его свобода? Насколько правильным называть человека свободным, пока тот находится под чужим влиянием? Похоже, в этом есть вся суть — каждый видит свободу по-своему. Свобода для А-Сяня, это действовать собственной головой, даже если это приведёт к неминуемой погибели. Совместные усилия по добыче сверчков и прочих ползущих, оказались весьма плодотворными для улучшения взаимоотношений; будто вернулись в ребяческие годы и все те недосказанности, накопленные годами, просто будто бы испарились, Вэй Ин рядом копошился в траве, Цзян Чэн не отставал, периодически общее занятие приводило к баловству, где шисюн назойливо тыкал травинкой в лоб, а терпение шиди подходило к концу и тот принимался валять надоедливого в траве под заразительный смех. — Может ей имя дадим? — Зачем? Она не будет с нами жить, это бессмысленно. — Ну А-Чэн, не будь таким вредным! — Нет! Имя птице всё-таки придумали: Тиньти — взволнованный. Насколько это возможно, настолько Усянь и погружался в литературу о птицах в своё свободное время, иногда, пожалуй, свободного времени было слишком много, наглый шиди не доверял важные бумажонки своему старшему названному брату, какое безрассудство! Цзян Чэн считал, что Вэй Ину не хватает усидчивости, что могло бы вызывать путаницу. И все-таки, поздними вечерами это не способствовало тому, чтобы Цзян Чэн не обращался за помощью к шисюну; тот насмешливо кривился, трепал уставшего младшего по волосам и терпеливо садился помогать. — А-Чэн, я запросто смогу стать казначеем! Ты мне совсем не доверяешь. — Ох, Вэй Усянь, мы об этом уже говорили, ты забыл как внезапно в нашем ордене начало процветать пьянство? — Ахаха! Мы тогда ещё долго пресекали этих гуляк, — замялся Усянь, пряча семена лотоса за щеками. — То-то же! Не все способны так браво выпивать как ты, твои авантюры бывают чересчур безумны. Молча взгляды уводят в разные стороны, расслабленно вздыхая; закат, мостик, ноги по колено в тёплой воде, каждый всё о своём думает, вкусно пахнет молодыми цветками, кончики пальцев слегка касаются чужих, практически незаметно, но на контрасте тёплых и совсем ледяных рук — ощутимо, Цзян Чэна словно морозец жжет, когда Вэй Ин каждый раз касается так бездумно разных участков тела, приятно тянет к старшему; харизматичный, шумный и, на самом деле, достаточно сообразительный, только вот иногда кажется поддельным, словно тряпичная кукла, такой безвольный, глаза не блестят, движения надломленные, Усянь, казалось, каждый раз ходит по канату, боясь оступиться, но самое ужасное — он молчал об этом. Утром, обнаружив запутавшуюся ласточку в прутьях клетки, пришли к соглашению, что их пернатый друг готов к новым трудностям. — Как думаешь, он приспособится жить с одной рабочей лапой? Калек-бойцов на поле не выпускают. — Я читал, что для ласточек это не критично, большую часть времени они предпочитают летать. — А что ещё ты узнал? — Что ласточки связывают свою жизнь только с одной ласточкой из всей стаи! — Как думаешь, наша ласточка будет благородным мужем или женой? — Только если не попала под твоё влияние, Цзян Чэн! — Вэй Ин весело расхохотался, а Ваньинь лишь покосился недовольно на ласточку.

***

— Сколько же хлопот принесла эта маленькая птица, — Сичэнь расположился за чайным столиком в позе лотоса, Ванцзи пока что сидел вполоборота к собеседнику за столом, что-то выискивая на полу, старший смягчил взгляд, наблюдая за старательным лицом. — Этот Вэй Усянь тебе приглянулся? Я на него обратил внимание на сей раз гораздо получше, — младший замер, а первый нефрит аккуратно взялся за края горячей чаши с чаем, мысли шли последовательно, неторопливо, быть может, даже несколько неприятно в своём содержание, само собой, Лань Ванцзи не может всю жизнь находится бок о бок с ним, в конце концов, приходилось взволнованного младшего видеть таким впервые за длительное время. Природа собственных чувств давным-давно покоилась уже на периферии сознания. — Не каждый способен к подобному сердоболью, в целом, это не мне судить, исключительно замечание, — можно было заметить, что расслабленное лицо старшего изменилось на несколько напряжённое, озадаченное, что ли. Не пристало ему так изрекаться, да и больно болтливым стал в последнее время, что было совершено не в удел. И все же, подобные слабости можно было позволить только наедине с друг-другом, значило ли это, что весь клан ГуСу каждодневно занимается лицемерием? Вероятно. Вряд-ли удастся спрятать истинную суть человека под белым одеянием и подать с сдержанными речами, чтобы конфетка под фантиком выглядела гораздо более привлекательной, это утомляло. Утомляло слышать каждый день о доблести и чести, о честности, заоблачных идеалах, когда прекрасно видишь то, что происходит на самом деле, что все эти белые одеяния ни чуть не лучше одеяний рыночных торговцев, точно маску натягиваешь каждый раз. Несмотря на то, что оба отдавали друг-друга всем нутром служению клана, всё же в голове сидели большие противоречия, не вписываясь в этот наигранный спектакль. Один из двух нефритов так точно не вписывался. Ванцзи подбирает с пола кисть и укладывает на стол. — А ты бы смог? — младший вздыхает тихо, глубоко, касаясь губами готового чая. Всё ещё горячий, губы обжигает с непривычки. — Я бы смог.

***

Вечером было уже непривычно не ловить кузнечиков в поле и не видеть взволнованное лицо шиди, когда приходилось в очередной раз кормить крылатого бедолагу. За месяц Усянь чертовски привык к этому. Распластавшись в поле на зелёной траве, тот щурился на заходящее солнце, изо рта всё травинку не выпуская — сладкая, падла, напоминает вкус детства, сейчас, правда, это уже не столько интересно, как тогда; помнится даже, как случайно вдохнул эту несчастную траву в горло, а Цзян Чэн, чуть ли не залившись горькими слезами при виде задыхающегося Усяня, помогал вытащить травинку. На самом деле, там ничего не было серьёзного, просто два бестолоча маленьких развели панику на ровном месте, с тех пор ещё года два боялись растения зелёные в рот совать. — Долго валяться будешь? — М? — Долго тут торчать будешь, спрашиваю! Время ужина уже. — Ты потратил столько времени только для того, чтобы позвать меня? — Да пошёл ты! Иногда Усянь бывает невыносим со своими частыми и очевидными вопросами, только вот отвечать на них и впрямь тяжело, они слишком раздражают! Неужели и так не ясно! А может, на самом деле, Цзян Чэн просто не знает — каково это, проявлять заботу? Вот шицзе в этом хороша, сестринские руки всегда такие мягкие и нерасторопные, а стряпня поистине вкусная, сближающая! А-Чэн ловит себя на мысли, что соскучился, но ещё пока не торопится приглашать Яньли, скоро она должна вернуться в башню Кои, там, вероятно, и встретятся. — Как думаешь, сестрица и впрямь питает нежные чувства к этому павлину? — О таком не разговаривают за столом, Вэй Ин, да и вообще не обсуждают! Какой беспечный и бестактный, хочется деревянной ложкой по лбу дать, да только вот рука совсем не поднимается в последнее время. Само собой, Цзян Чэну сложно представить, что его родная кровушка будет где-то совсем далеко одна в руках этого тирана, А-Чэну этот желторотый напыщенный тоже сразу не понравился, так что тут он и впрямь солидарен; разве можно любить кого-то, вроде него? Да и вообще, в чём заключается смысл всех этих высоких чувств? Смотришь на дев молодых — не цепляют, образованные дамы тут редкость, всё их в поломойки, да в кухарки воспитывают, а хочется чего-нибудь такого, невольно Цзян Чэн взгляд задерживает на Вэй Ине, который давится косточкой куриной, как его старший брат; сильная умом и силой духа, стоит за спиной, важно сложив руки на плечах, а ты восседаешь на троне, полностью уверенный в том, что твой тыл закрыт. — О чём задумался? — Да так, думаю, что было бы неплохо провести зачистку тварей в некоторых деревнях, поселенцы жалуются в письменах — негоже. — Я могу подсчитать затраты и отправиться истреблять злых духов! — В этот раз действительно можешь.

***

Сборы для Усяня показались целым томительным испытанием — он так давно не покидал стены ордена для того, чтобы, наконец, проявить себя вновь! В этот раз Вэй Ин предпочёл взять с собой на учения в деревнях и лесах молодых охотников, пусть себя покажут на практике, такой спонтанный экзамен! Для пытливого юношеского ума полезно. А-Чэн лишь про себя отметил, что его шисюн всё-таки неплохой учитель; наглядно и простым языком впрямь хорошо объяснял сложные вещи, а ещё умел заинтересовать, у нынешних учеников этот оболтус являлся ещё одним авторитетным лицом. Впрочем, не с одними только учениками болтаться по деревням, вояк взять тоже необходимо, а это дополнительные траты; вот такая это сложная верхушка! В твоих руках всё, но в то же время — ничего, а самое главное, тратится самый дорогой ресурс и это личное время. Цзян Чэн устало валится на футон и мысль голову никак не покидает — снова один, так и проворочался до самого утра, заставляя всех прислуг недоумевать, почему это только сегодня всё криво-косо и невкусно, если бы только они причину знали, этот день показался бы им гораздо проще, на самом деле, А-Чэн и сам не понимал, что конкретно его беспокоит.

***

— А-Сянь. — А? — Ты как-то говорил, что из меня никакой благородный муж. Усянь даже крепко задумался, рис лениво за щеками уминая — все-таки его не было в Пристани два месяца, некогда было брюхо вкусной едой набивать! — Бравый ты диалог затеял! Признавайся, кто она? Если честно, я не помню, когда тебе говорил что-то эдакое, — бровь недоуменно выгибает, пытливо шиди рассматривая; когда только тот успел так возмужать? Выглядит статно, не просто так входит в списки красивых господ, неудивительно, что Цзян Чэн начал интересоваться своей личной жизнью, прекрасно наслышан как жарко шепчутся девицы в кустах, как пунцовом ярким заливаются при виде крепкой фигуры. Сам бы засмотрелся. — У тебя только одно на уме, бесстыдник! Когда мы говорили о ласточках, ты заикнулся и моём никудышным влияние. Усянь расхохотался несдержанно, перевернув чарку с холодным чаем. Состоятельный диалог так и не удался.

***

Уже вечерело, Цзян Чэн бездумно перебирал различное чтиво на полках под треск свечей, сквозняк всё покоя не давал пытливым огонькам, что тёплым светом заливали полумрак. — А-Чэн! — Ты меня уже столько раз отвлёк. Я не могу собраться с мыслями! — Ты меня сегодня утром спрашивал: почему я считаю тебя неблагородным мужем. Цзян Чэн дыхание затаил, замерев пальцами на книжных полках, какого чёрта мнение шисюна теперь так интересно и ни разу не безумно? — На самом деле, я высказался тогда несерьёзно! Ты бываешь несдержан в своих эмоциях, верю, что это придёт с возрастом.. — выдыхает с шумом, но почему иногда так сложно общаться в столь пристальном внимании младшего? —...но я уверен, что из тебя уж точно муж выйдет подстать! Я бы сам вышел замуж! Будь девчонкой. Всё-же, иногда Вэй Ин умеет подбодрить, а если быть честным — всегда.

***

Утро выдалось дождливым и неинтересным, каждый был занят своими делами, Усянь строгал новые прутья для ловушки на птиц, а Цзян Чэн подсчитывал средства для открытия нового лазарета, кажется, тут теперь и рабочего персонала недостаточно, работяг для стройки тоже где-то поискать необходимо, всё же достаточно трудно воссоздать процветающее поселение вновь. — У тебя есть знакомые целители? — Ты меня слушать не захочешь. — Уверен? — Более чем! В предыдущий раз ты меня, наверное, чуть деревянным мечом не затыкал, бес! Цзян Чэн удручающе вздохнул, снова этот негодяй о своём! Совсем чувства брата его не интересуют, как отвратительно вспоминать те нескончаемые времена, будто ещё совсем вчера бился в припадках в том самом сыром сарае, а после не менее ошеломляющие новости о пропаже Усяня. Украдкой взгляд кидает на сосредоточенное лицо — живой. Может быть это длинный кошмарный сон? Иногда проснуться очень даже хотелось, а иногда слишком уютно было сидеть вдвоём в одной комнате; ощущать спиной чужие потуги или мирное сопение достаточно приятно, но в последнее время Усянь будто несчастен. Оно и неудивительно, Цзян Чэн как клещ вцепился и не отпускает, вроде и свободен, а вроде и оковы тяжёлые ноги оплетают. — Я подумаю над твоим предложением. — Правда?! Цзян Чэн напряжённо свёл тонкие брови к переносице, на самом деле, те растянувшиеся дни осели достаточно большим осадком в груди младшего, в фиалковых глазах горела лишь месть и колкость при одном только упоминание красного солнца. Каждый раз, отдаваясь воспоминаниям, юноша всё время зачем-то цеплялся за моменты из раннего детства, это было именно тем рычагом, который позволял сейчас принимать решения, основывая на словах шисюна, тонкие уста напротив порой несли несусветную глупость, только вот, складывалось впечатление, что Усянь видит в разы больше и крайне не хотелось оставаться позади слепым глупцом, негоже уступать своим...кто он? Защитник? Истинный брат? Слуга? Чем больше совместного времени утекало в общую деятельность, тем менее понятными становились собственные мысли, словно необходимо пройти через саморазрушение, чтобы обрести холодный рассудок и правильные мысли. Правильные мысли — это лишь то, что навязали извне, что-то во всём этом, безусловно, было общее и в то же время, это способствовало тому, чтобы неокрепшие умы следовали чужим идеалам. Получается, нет никакой правильности? В глубоких раздумьях, роясь в бумагах, взглядом с трудом цепляясь за пляшущие строчки чернил, Цзян Чэн молчаливо принял для себя решение прошедшим холодным вечером. — Это правда, — едва уловимо кивает младший, впиваясь устами в очередную сладость, желая забить свой рот, чтобы не сболтнуть чего-нибудь лишнего, поскольку данная тема была всё ещё слишком щепетильной, а так совсем нельзя — идти на поводу собственных эмоций и позволять другими умами управлять тобой. Что сделал бы отец? Спокойный образ отца намертво врезался в юношеское сознание. А-Чэн уверен, что тот погиб с честью, поэтому он попросту обязан продолжить чужие несбывшиеся цели.

***

Серые облака всей своей сутью передавали настроение второго нефрита ордена ГуСу, что уже несколько минут внимательно рассматривал капли дождя, которые очерчивали контуры жухлых листьев. Это не первый и не последний длительный поход Сичэня, стыдно признаться, чаще всего, пока Ванцзи был занят каллиграфией или другой деятельностью, требующей нерасторопности и мягкости движений, старшего со своим убаюкивающим тембром совсем не хватало. Данная тайна послужила откровением даже для самого носителя, а выявил в себе эту брешь совершенно случайно, когда пришел к умозаключению, что пребывает в более раздражённом состояние, когда рядом нет Сичэня, а позже из писаний выяснилось, что всё это от скуки и волнения, с тех самых пор эта мысль из головы не вылетает, а сам Ванцзи настолько растерялся, что зачем то взял и спрятал книгу от чужих глаз подальше, словно верил, что кто-нибудь доберётся в библиотеке до листков, что так жаром обдали всё фарфоровое лицо, и узнает о его страшной тайне. Кисть опускает, сосредоточенно водя по пергаменту, придавая мягкие и весьма приятные глазу округлости иероглифам. Запах сандала вперемежку с лесной сыростью побуждают вдохнуть глубже, смакуя ощущения, внутренне возвращаясь к недавнему спокойствию. Он ещё вернётся не первый и не последний раз

***

Самое неприятное время года — зима, Усянь задумчиво покосился на падающие снежинки, уже вечерело и это ещё больше удручало, ещё немного и вот-вот завопит. — Цзян Чэн! Это кошмар какой-то! — Что снова не так? — Я хочу горячий чай! — Так метнись и налей! Тебе моё одобрение необходимо? — А ты не будешь? — Нет. Сидя за чайным столиком, А-Чэн неторопливо потягивал зелёный чай, рассматривая перед собой довольное лицо шисюна. — Это самые вкусные сорта! — Не поспоришь. Протяжно вздыхая и всё думая как бы подступиться к этой неподступной горе в виде шиди, Усянь замялся, уводя взгляд в сторону, Цзян Чэн нахмурился. — Говори, — Вэй Ин чуть ли чаем горячим не давится, нервно хохотнув. — Ты уже обдумал моё предложение об оставшихся из клана Вэнь? — Именно! Я подсчитал все расходы, вероятно, мы сможем принять всех оставшихся из клана Вэнь, старики займутся хозяйством, юнцов возьму на обучение, мужчины в строительство. С женщинами только не определился! А Усянь всё сидит и ресницами неверующе хлопает, это точно его шиди?

***

— Знаешь, мы были практически близки, ещё немного ведь осталось, — Вэй Усянь ведёт указательным пальцем по всё ещё тёплой шее Вэнь Нина, удручённо вздыхая; люди порой слишком сложны для понимания, а пережитки прошлого невероятно стопорят любое развитие, насколько бы шагов они продвинулись, если бы попросту закрыли глаза на ненужные обиды? Цзян Чэн обессиленно сжал рукоять меча, отвернувшись к оставшейся части отряда. — Там сверху ещё остались, приказываю забирать мёртвые тела тоже, их грузите в повозки в последнюю очередь, сначала живые. — Усянь, оставь это дело другим. — Нет! Я сам им займусь, Отчаяние в серых глазах словно волной безумия голову окутывает, хочется схватиться за хлыст, бездумно разразиться гневом и отлупить всех тех, кто позволил посеять хотя бы толику негативных эмоций в глазах напротив, в такие моменты закрадываются мысли: а сам ты чем лучше? Сколько раз Усяню досталось перед тем как придти к какому-то неведомому решению сейчас? А если отпустить, быть может, не оборачиваясь, убежит. Решительный взгляд исподлобья ещё раз кидает на Шисюна, вдумчиво кивает и руку на плечо опускает, слегка похлопав и отпустив. Молча лучше. Цзян Чэн так всегда делает — молча. Погода ранней весной какая-то неприятная выдалась в этот непростой день, Цзян Чэн ношу в виде старшей сестры Вэнь Нина аккуратно укладывает в повозку, практически в руки остаткам красного солнца, ветер порывается и выбивает из сжатых пальцев девушки лоскуток ткани, тот поднимается слишком высоко, поймать практически невозможно; в попытках докричаться до безжизненного тела, та невзначай, в порыве чувств, порвала грязные одежды младшего. Сейчас она в отключке, так даже лучше. Цзян Чэн брови хмурит и дышать внезапно становится в разы тяжелее, ему знакомо чувство утраты слишком хорошо для того, чтобы не проникнуться. Этим двоим они действительно обязаны.

***

— Мне не нравится твоя затея, так и знай. — Зато я спас его, он хотя бы выглядит живым. — Это чудовище, Усянь! — Вэй Ин лишь криво улыбается, ему ли не знать? Уже столько чудовищ пришлось воссоздать, однако, это будет особенным, оно станет осознанным и произведёт фурор, скольких таким образом получиться вернуть к жизни? Это может быть полезным. — Я знаю это, Цзян Чэн.

***

Дураком быть надо, чтобы не понимать, что против Усяня строят козни, откровенные и вопиющие, что кровь в жилах стынет, а пальцы непроизвольно в кулаки сжимаются, самое ужасное во всём этом — названный братец возомнил себя слишком всемогущим и решил, что помощь от шиди ему не требуется, оно и правильно, что может сделать тот, кто позади всегда? Не зря отец уделял больше внимания этому отпрыску, видимо сразу почуял весь нераскрытый потенциал юнца, как кажется, будь воля, сам бы усадил на трон, совершенно позабыв о традициях клана и о том, что, вообще-то, есть родной старший сын. К слову, мысли о том, что Усянь может занять такую почетную должность — совершенно не злит, теперь чувство соперничества пропало, осталось лишь принятие. В конце концов, они столько вместе прошли. Цзян Чэн вздыхает и в ночной глади кидает взгляд на озерцо, снова лето, снова душно и даже вода вечером сегодня по особенному тёплая, вот сейчас он ещё немного отдохнёт и вернётся в постель, в соседней комнате, уже, небось, спит Усянь крепко, Цзян Чэн невольно мягко улыбается, всё-таки старший совсем не дурак, было верным решением забрать пострадавших с каменоломни, теперь есть отряд преданных вояк, отличные лазареты и одарённые ученики. — Цзян Чэн, я должен покинуть пристань Лотоса. — Ты что? — Мне пора уходить. Оборачиваться в такие моменты совершенно не хочется, обернуться, значит взглянуть в глаза собственной слабости, снова оказаться в оковах, повести себя бездумно и принять поражение, проиграв, в первую очередь, самому себе. Решение уже ведь принял для себя. Давно. Ком к горлу подступает, спина напряглась. Что обычно говорят, когда от тебя уходит человек с которым ты делил всего себя? До свидания? Ещё увидимся? Цзян Чэн хрипло усмехается, глаза полуприкрыв. — Ты это, заходи хотя бы. Ещё долго пришлось рассматривать мозоли на пальцах, не раскрывшиеся бутоны лотосов, тени деревьев черную, как дёготь, воду. Только лишь ближе к полуночи, с неверием в глазах, пришлось взгляд бросить на уходящую тропу; быть не может, чтобы те, что так пылко дают обещания, воодушевляют, поддерживают и клянутся в верности, уходят без возможности остаться. Снова один, как тогда. Он уже оставался один. Взглядом судорожным пробежался по ночной местности и тут же поспешил вернуться внутрь. Мяться в томительном ожидание с какими-то мыслями пришлось долго, лишь через некоторое мгновение решился отворить сёдзи, взглядом изучающим сразу же обрушившись на футон. Вправду пусто. Покрывало тонкое пропахло засранцем Усянем лишь из-за того, что тот предпочел в тайне распивать вино — ожидаемо, в его стиле вести себя придурковато. Взглядом в потолок врезался, устало вздохнув, о чём приходиться думать в моменты, когда нет ни единого верного пути, который не приведёт к тому, что останется только уйти? Насколько сильно необходимо быть обеспокоенным или озадаченным для того, чтобы уйти? Быть может, всю эту навязчивую идиллию придумал сам и сам же жил этими сказочными иллюзиями, оставшись обманутым, пора бы уже привыкнуть, что после хорошего бывает что-то плохое. Усянь многое позволил переосмыслить своим присутствием. Брови сводит вдумчиво к переносице, к слову, совсем забыл, что сказал перед уходом Усяня. Утро, мягко говоря, выдалось паршивым, совершенно выспаться не удалось, так и остался на всю ночь в покоях Усяня, лишь ближе к утру веки сомкнув.

***

— Знаете, у меня есть подозрения, что Вэй Усянь затевает что-то коварное, даже местные торговцы не видят и не слышат его. — И что с того! Ушёл и поделом, это всё Ваши предрассудки. — Усянь не может вести себя так бездумно, зачем ему ломать то, что он так старательно спасал, пока некоторые из вас отсиживались молча! — вспылил Цзян Чэн, вздёрнув подбородок. Вот этот гадёныш Гуаньшань, прожорливый как пламя огня, одной войны ему мало, вторую решил затеять, более того, из-за того, что пришлось подобрать остатки красного солнца, могут начать с не особо окрепшей армии Цзян. Необходимо быть более осмотрительным в словах. — Я склонен согласиться с главой Цзян, спешка ни к чему.

***

— Ты тоже веришь в Усяня, шицзе? — Конечно верю, — девушка поджимает губы рассеяно, так хочется плакать, на самом деле, она уже до одури устала, однако, необходимо себя показать как она это умеет — решительно и стойко, потому лишь улыбается мягко, глядя на обеспокоенное лицо младшего и ставя чашку горячего чая перед носом. — Вот увидишь, он ещё обязательно покажется. И Цзян Чэн от чего-то верит, нет сил уже сопротивляться и распыляться. В голове всё крутится последний диалог... какую же фразу на прощание в сильном ступоре он выпалил? Ладонь Сичэня опускается на плечо главы Цзян, приободряюще сжав пару раз, напрочь прогоняя мысли. — Герои просто так не исчезают, они, как минимум, остаются жить в наших сердцах, — как-то уж слишком многозначно отозвался первый нефрит ордена ГуСу, на что А-Чэн сдержанно поморщился. Звучит так, словно только что Усяня похоронили собственноручно, даже не позволив взглянуть напоследок на безжизненное тело. Казалось, что все вокруг знают, что происходит, один только Цзян Чэн дурак и ничего не понимает или не хочет понимать, слепая вера. Это вызывает паранойю. Он уже терял Вэй Ина. Накатывает невольно паника, звуки обострились, заплясали тени, все они говорили, что помнят те позорные дни, дышать стало тяжелее. Как тогда. Воспоминания потоком нахлынули на уставшее сознание, побуждая глаза зажмурить до белых кругов, эти образы, эти мерзкие ощущения не покидают. Почему именно сейчас? Испарина на лбу, казалось бы, появилась от слишком горячего чая; кулак правой руки непроизвольно сжался, выплескивая последнюю энергию куда-то за спину, достаточно резко и внезапно обернувшись к Сичэню, глава Цзян наносит ощутимый урон в переносицу первого нефрита; перед глазами оппонента на мгновение всё смешалось в единую смутную картинку, послышался неприятный уху хруст, Лань Хуань аж назад отпрянул, качнувшись, взглядом напоследок врезавшись в напряжённую спину, что скрылась за сёдзи. — Он совсем-совсем не в себе в последнее время, я приношу извинения, — растерянным голосом пробормотала Яньли, протягивая свой белоснежный платок севшему на пол Сичэню. — Мне позвать лекаря? — Всё в порядке. Лань Ванцзи спешно уклоняется от Цзян Чэна, что так торопливо покинул одну из комнат башни Кои, чуть ли буквально лбом не снося второго нефрита ГуСу, на что тот свёл напряжённо брови к переносице, однако, перечить не стал, а в грудине поселилась толика волнения. Что же произошло? Глаза из-за приоткрытого сёдзи цепляются за старшего брата; тот держится весьма уверенно, даже не смотря на то, что ему буквально несколько секунд назад прилетел разгневанный кулак от главы Цзян, тот явно не жалел своей силы, вкладывая максимум в свой удар. Взгляд скользит ниже, натыкаясь на багровые пятна на белых одеяниях, внутри будто огнем всё обдало, грозя вырваться наружу не хуже извержения вулкана. Ванцзи рвано вздохнул и тут же обернулся в сторону Цзян Чэна, решительно вышагивая вслед за тем. — Давно он так? — Всё началось после войны. — Каково ты делаешь? Отпусти сейчас же, — гневно прошипел Цзян Чэн, оказавшись пойманным за запястье крепкими пальцам Лань Ванцзи; непроницаемый янтарный взор опускается в дикие фиалковые, давящая тишина продолжилась, а хмурый взгляд всё ещё сверлит, бурлящее терпение все подходило к концу, однако, от чего-то Лань Чжань ослабил тиски и высвободил того. Он запомнил этот взгляд ещё год назад, такой же растерянный и потерянный... животный. Словно в угол загнанный, тогда Вэй Ин попросил отпустить, словно и сейчас та же самая фраза пронеслась где-то в голове. Что происходит с сознанием людей, когда поистине близкий человека, чьё присутствие буквально врослось в твою сущность, внезапно уходит из жизни? Значит ли это, что проще отпустить живого в дальнее плавание, теша себя идеей чужого благополучия. Каково это любить и знать, что всё предначертано ещё давно? Когда человек буквально тает на твоих глазах, смешиваясь с твоей жизненной силой в твоих ладонях, неизбежно утекая сквозь пальцы. — Лань Ванцзи. Безумный и обжигающий фиалковый взгляд останется в памяти ещё надолго, в этих глазах горит всё то, что давно погасло в янтарных, оставшись отрешенными и до ужаса спокойными, неживыми. Горечь утраты можно почувствовать даже по сей день; она липкая и тягучая как самая сладкая патока, её не отмыть так просто, в особенности, когда ты сам покрылся коркой льда и она с тобой, обязывая тебя погрязнуть в этой пучине навсегда. Неприятно. — Лань Чжань. Всё же, лучше любить и знать, что человек жив, однако, предпочёл тебя презирать или любить и знать, что человек мёртв? Мёртвых любить проще или всё это выдумка? Ни черта это не просто, в особенности, когда привязанность такая сильная, а любовь теплая, она питает, материнские руки всегда были нежны. Какой же был взгляд устремлённый на этого маленького мальчика? Кажется, самый солнечный. — А-Чжань, — как-то уж слишком близко донеслось над ухом, побуждая вынырнуть из этой бездны, от чего-то повеяло холодом. А сам словно в несколько раз уменьшился. Взгляд невольно метнулся к обеспокоенному старшему, его взгляд, глаза были такими же точь-в-точь как в памяти, волосы на голове зашевелились, а ком в горле встал, не позволяя вздохнуть полной грудью. Пальцы дрогнули, потянувшись к спасательному кругу и останавливаясь в районе груди всего в нескольких сантиметрах, замирая. Это то, что чертовски было необходимо, на безразличном лице лишь брови слегка сдвинулись к переносице, а в голове целый ворох всевозможных мыслей, да и вздохнуть всё никак, побуждая губы пару раз шевельнуться в немых словах. — Нам пора домой, — хрипло выпалил Лань Ванцзи, отвернувшись достаточно быстро, запястье своё прижав к собственной груди и выпрямляясь, возвращая к себе былое величие.

***

— Что это? — По некоторым данным, это флейта Вэй Усяня. — Что? — как-то глуповато, словно в полубреду, криво и невольно натянул улыбку Цзян Чэн. — Это флейта Господина Вэй Усяня, — терпеливо повторил гонец, борясь с желанием скрыться от этого искрящегося взгляда, Глава Цзян ничего не ответил, а лишь выхватил чужой атрибут и скрылся за зановесой. Чёртов идиот, что он себе возомнил. Он действительно решил оборвать вот так все молча? В голове пронеслась жаркая фраза, шепчущая, завлекающая и обнадеживающая; два героя клана Цзян. Почему же, мать твою, склонившись в три погибели, взглядом сверля несчастную дудку, тут только один...один неполноценный герой. Почему всё обернулось именно так? Нет, это не может быть смертью, это очередная дурацкая идея, Цзян Чэн нутром чует, той самой горящей энергией под ребрами, она обволакивает, тянет, словно так и чеканит, что её истинный обалдеть всё ещё здесь. Буквально под боком. Цзян Чэн ледяными руками касается собственного горящего лица и откидывается спиной на стену, скатываясь на пол, было слишком много мыслей, слишком много планов и идей, в то же время было невероятно пусто. Пульсирующие вены словно замерли, укатившись куда-то под ноги вместе с сердцем. Что лучше; прощаться с живым близким человеком до последнего вздоха или узнать, что срок его жизни истёк внезапно, пока тебя не было рядом? Кто-то говорит, что был бы рад провести последние минуты рядом, кому-то было бы наоборот слишком в тягость. А часто ли любовь после смерти остаётся в сердцах? Кто-то носит тёплое чувство под ребрами до конца, кто-то всячески пытается перевести свой курсор на другую человеческую жизнь, а кто-то погружается в темноту. Такие люди больше не видят смысла в любви и находят ту чересчур болезненной, лишней и ненужной, они покрываются негативом и ищут изъяны в каждом, залезают в самую душу или наоборот сторонятся до последнего, боясь подпустить слишком близко. — А-Сянь, ты мне нужен, — тихое откровение было вынуждено остаться неуслышанным.

***

— Чем ты был так обеспокоен снаружи башни Кои? — конструктивный диалог выстроить после собрания так и не удалось, а потом ждали очередные расследования, некогда было задерживаться в родных краях. — Задумался. — О Вэй Усяне? — пытливый взгляд старшего совершенно в этот раз ни разу не уступчивый, даже давящий, снова вот-вот проник в душу и предпочёл вывернуть наизнанку. Лань Ванцзи промолчал в своей привычной манере, в этот раз было сложно распознать по лицу, что творится в голове младшего. Грудь неприятно опалило, захотелось выплюнуть что-нибудь провокационное в сторону Лань Ванцзи, чтобы оказаться в центре чужого внимания, к сожалению, так устроен мозг, что тот не способен различать приятное от негативного, поэтому, когда мы очень сильно жаждем внимание другого человека, мы способны неосознанно выходить на конфликт колкими словечками. Сичэнь до боли закусывает кончик языка и ещё несколько секунд немигающим взглядом сверлит лицо напротив, а затем отворачивается как-то резковато. — Я понял, — сухо отозвался Цзэу-цзюнь, оставаться в одной комнате прямо сейчас с Лань Чжанем совершенно не хотелось, если задержится ещё хотя бы на мгновение, то произойдет неизбежное, эти эмоции, они попросту извергнутся и весь карточный домик рухнет. Вся та идиллия и связь, которую выстраивал годами, сейчас же могут исчезнуть только от двух слов. Разве честно решать что-то за кого-то и недоговаривать свои истинные чувства близким людям. Можем за них решать как будет лучше? Это так эгоистично порой, однако, когда окончательно путаешься в себе, в этих вычурных прутья, в которые себя самостоятельно завёл, вся та недоказанность — она словно мазута, въедается в кожу и просто так уже не отодрать, теперь это часть тебя. Недоверие, страх, вот что поистине способно давить на сознание человеческое и заставлять совершать безумные поступки. Сичэнь с силой сжимает ветку какого-то дерева и та ломается с глухим треском пополам, воздух успокаивает; взгляд самовольно приковывается к темному небу, скоро, кажется, необходимо спать, да только с такими мыслями совершенно в сон не хочется, а только до утра самого ворочаться. Внезапно суждения перетекают к потасовки в башни Кои, это взгляд хищный, искрящийся, взгляд отчаянного человека, полагаться на которого сейчас крайне опасно, эти нотки, эта жажда. А сам то? Что сделал бы сам в такой ситуации, пропади Лань Ванцзи внезапно? Взгляд приковывается к зданию из которого совсем недавно вышел, прямо сейчас там находится младший. Сам бы был также спокоен, уверен, что кнуты удержат разбушевавшуюся душу? Вера даже в самых близких людей не вечна, особенно, когда рассудок не понимает, что происходит. Он ведь может запросто оказаться на месте Цзянь Ваньиня. Неведомая сила потянула Сичэня обратно к младшему, распахивая с каким-то воодушевлением Сёдзи. — Лань Чжань, — взглядом окинул пустующую комнату. Шум открывшегося сёдзи побудил лишь сильнее вжаться в стену маленькой соседней комнатушки, что снова понадобилось старшему? Пересекаться в данный момент не хотелось, поскольку накатили противоречивые чувства, не хочется, крайне не хочется, чтобы в очередной раз залезали в душу, а Сичэнь это чертовски хорошо мог, умело натягивая тетиву, точно целясь в голову. Он заставлял переживать эмоции, которые доселе попросту закрыл в себе, подавил, не хотел снова возвращаться к внутреннему хаосу, всячески хватаясь за внешние невзгоды, чтобы с головой, оттачивая собственные навыки сражения, уходить от того, что беспокоило и это очень хорошо получалось. Что говорят мёртвые души? Они твердят без умолку, что так и не успели сказать что-то важное при жизни и это будоражило нутро. — Я так и не успел сказать, — словно мысли читал Цзэу-цзюнь за деревянной стеной, собранными пальцами в кулак ударив в стену в то место, где прямо сейчас находился Лань Ванцзи, вкладывая в умеренный удар свои эмоции. — Я нуждаюсь в тебе, Лань Ванцзи, — стены едва не задрожали, а в голове стало невыносимо пусто, вся цепочка мыслей рассыпалась и опала с дребезгом под ноги. Лань Сичэнь ведёт ладонью по шершавой поверхности, хмурясь и прижимаясь лбом к стене, успокаивая собственное наваждение. Что-то заставило усомниться в одиночестве в этих стенах, потому запоздало тянется и раскрывает путь в последующую комнату, всё же — пусто. Он всё-таки одинок.

***

Подавление собственных эмоций влияет достаточно пагубно не только на сознание, а также на организм. Тело всё помнит, как часто люди задумываются о своей сути? Проводят ли они параллели между эмоциями и телом? Когда ты злишься, хочется сжать руки в кулаки или скрежетать зубами, это всё тело, запоминает и источает из себя негатив, который, непременно, необходимо выпускать; это как маленький ребенок, он бежит, открытый миру, его тело раскрыто, грудь выпучена вперёд, однако, его в этот момент могут всячески отвергать, тело запомнит и будет хранить в себе ещё многие годы, чернильным кляксами разрастаясь в мыслях, придавая неуверенность в себе. Цзян Чэн тяжело вздыхает, лекари кружат, словно ласточки в небе, стараясь позаботиться о чужом жаре, кажется, на сегодняшний день это была последняя капля и глава Цзян ушёл в беспамятство. — Как он? — не унимается Яньли, ладонью скользнув по изнеможенному лицу, пальцами очерчивая скулу. — Это переутомление, уже завтра встанет на ноги, — Вэнь Цин протягивает пузырек. — Что это? — Эфирное снадобье, использовать при купание, оно действует как успокоительное, на первое время могу предоставить только это, — Яньли понимающе закивала, прижав снадобье к груди, обеспокоенный взгляд опуская на напряжённое лицо младшего брата. — А теперь мне необходимо пойти и распорядиться поисками нужных ингредиентов, — Вэнь Цин в почтительном жесте слегка склонила голову перед Яньли и, ступая мягкими шагами, покинула комнату. Однако, юноша не пришёл в себя ни на вторые и даже ни на третьи сутки.

***

— Ты таким образом тоже будешь лежать рядом с Цзян Чэном, моя девочка, — выпалила недовольно Вэнь Цин, сведя тонкие брови к переносице и руки в боки упирая, смерив Яньли хмурым и в то же время обеспокоенным взглядом. — Как же он будет беспокоиться, когда встанет на ноги и увидит тебя полуживой, — все не унималась девушка, пододвинув к непривычно молчаливой Яньли чашку супа из корней лотоса. — А ему беспокоиться крайне нежелательно в ближайшее время, — фыркнула и взгляд увела в сторону, чувствуя как напрашивалась мысль хорошенько напоить девчушку напротив снотворным. — Спасибо, — как-то сдавленно, практически шепотом, отозвалась Яньли, закусывая нижнюю губу и пряча взгляд, готовая вот-вот расплакаться. — Чего же ты? — Я устала. Вэнь Цин опускается на одно колено перед девушкой, взглядом ловя чужой. — Это нормально, вы оба разбиты по понятным причинам, однако, это не повод прямо сейчас тебе расслабляться, — Вэнь Цин находит руку Яньли и сжимает ту в своей в приободряющем жесте. — Твой младший брат нуждается в тебе, — губы Цзянь Яньли содрогаются в мягкой, вымученной улыбке. — А ни то я тебе отправлю обратно в Ланьлин Цзинь, будешь там всех своими слезами развлекать.

***

Собственные громкие обещания проносятся в голове точно рёв грома, на улице уже сгущались тучи, пахло сыростью и болотной тиной, рука коснулась мутноватой воды. Сорванное объявление под ногами, символы в котором уже потеряли свои четкие очертания, даже сейчас могли возыметь вес сказанным там словами, бумажонка словно кричала — пора убегать отсюда. Здесь небезопасно находится. Под навесом лёгкого, ничем не примечательного, капюшона — достаточно просто скрыть себя и затеряться среди снующих туда - сюда людей, спешащих спрятать свои товары от дождя под навесами. — Мне пару яблок и одну рисовую лепешку, — юноша протягивает валюту, пряча ледяную руку в рукавах одежды. — Выглядишь неважно, милок, тебе бы в лазарет обратиться. — Нынче медицина дорогая, — спокойный голос звучит куда более живым, чем следовало бы. Мужчина лишь покачал головой и всучил в руку продукты, укатанные в тряпку. — Ещё одна лепёшка за счёт заведения, — старичок хрипло хохотнул и отвернулся к полкам. — Благодарю, — тот скрылся за ближайшим поворотом. Что значит жить? В чём или в ком ее находят люди? Улицы совсем опустели. Каково это, дышать и чувствовать боль..голод, тоску, разочарование. Словно с того самого дня всё это покинуло безжизненное тело, это ведь неправильно идти и смотреть в лица людей, которых, непременно, ждёт скорая смерть. А не в этом смысл — жить, чтобы умереть? Смерть окутывает каждого своими чёрными липкими лапками, обхватывает вокруг горла, сжимает, перекрывая воздух, что будет тогда, когда кислород совсем из лёгких иссякнет, вспоминать картинки из жизни, которые подкинуло сознание? Даже тут твое тело было готово. Ты родился, а тело заведомо знало, что ты родился, чтобы умереть, именно поэтому смерть такая безболезненная и тягучая в последние секунды. Воздух напрашивается в горло, да нет же ведь повода, он давно мёртв. Дождь орошает местные травы — лето, вероятно, слякоть эта очень теплая сегодня, а солнце жаркое, ветер влажный, тропы скользкие. Взгляд мутный касается чужой макушки, оппонент напряжённо сидел на возвышенности среди невысокой растительности, прокручивая зелёную соломинку во рту, явно не стремясь спрятаться от проливного дождя; одежда вся измокла и прилипла к стройному телу, очерчивая ареалы натренированных мышц; скачущие лучи солнца периодически касаются безмятежного лица, побуждая обладателя лениво жмуриться, потягиваясь и руки откидывая себе за спину, упираясь на те и ноги вытягивая. — Это ты, Вэнь Нин, — вопросительно выпалил юноша, а мертвец упал на колени, преклоняясь.

***

Лань Ванцзи уже неделю не выходил на связь, не было никаких отчётов, посланий и прочего, а ведь миссия, на которую он отправился, заняла бы дня три максимум, поэтому Сичэнь остался в пределах клана, по спине ползли самые липкие и тяжёлые мысли, определенно, его младший брат не мог серьезно пострадать или умереть, поскольку бы уже давно оповестили те, которые каждодневно жаловались на тварей, проникших в деревушку. А вдруг заговор или сбежал? Место совсем не находилось, казалось, что даже осанка кривая, однако, нет, со стороны Сичэнь был похож на возвышающуюся сосну. Сказать не успеет, опоздает, что тогда? Слишком много "тогда" и "вдруг", да и вообще — сомнений. Будут ли сожаления? Всё нутро горит, лицо безмятежно и спокойно. Словно бомба замедленного действия, а каждая мысль подвергалась всё большим и большим сомнениям, охватывая всё больше всевозможных волнующих вопросов, слово за словом, фраза на фразой, образуя цепочку, сковывающую не только сознание, но и тело. — Ты уже минуты три так сидишь, — отозвался Лань Цижэнь и давай буравить хмурым взглядом, поглаживая правой рукой свою козлиную бородку. — Всё хорошо, я задумался, — в привычной манере заскользил кистью по бумаге Сичэнь, дрогнув уголками губ почти что приветливо. — Вздор, — будто бы выплюнул мужчина и вернулся к книжным полкам библиотеки. Нашёл кому голову дурить — мальчишка, видно, что томится о чем-то, молчит только, как и заложено в крови клана — холодный снаружи. Сичэнь несколько смутился, виду только не подал. — Сожалеть о своих деяниях — значит предать себя, — задумчиво пробормотал Цижэнь и, взяв нужную литературу, оставил Цзэу-цзюнь одного.

***

Разноцветные картинки заплясали перед глазами, трава там до чёртиков насыщенная, зелёная, глаза режет, небо голубое — голубое, зачем-то бежит по полю, сверху змей огромный воздушный, больше его самого, рука крепко сжимает чью-то чужую, образы смешиваются и подросток увязался за ним безликий, навязчиво зажимая ладонь. — Вэй Усянь, — хрипло, тихо, практически про себя. Спина встречается с мокрой травой, щекоча шею и заставляя мягкие ткани неприятно прилипнуть к телу, сверху в грудь давят, щурясь с подозрением. — Цзян Чэн, кем же ты стал? Выглядишь ужасно, — испуганный фиалковый взгляд встречается с серым, гул ветра заглушает рваный вздох. — Я всегда хотел от тебя избавиться, осталось совсем немного, чтобы убедить твоего отца в этом, — ухмылка расползается на знакомом, самодовольном лице, пальцами опоясывая горячее горло. — Всё пошло не по плану из-за войны, поэтому мне пришлось сбежать, дабы не видеть твоего жалкого лица, однако, я ещё вернусь, — юноша склонился к чужому лицу, щурясь хищно. — Ты только жди, эта будет наша последняя встреча, — крепкие руки внезапно сжали горло, хотелось оттолкнуть, возразить, кричать, только вот тело не слушалось. — Держите его сейчас же! Тащи иглу, живо, — Вэнь Цин ловит внезапно усевшегося Цзян Чэна, пронзив юношу медицинской иглой, побуждая того расслабиться. В глазах потемнело, образы исчезли, чья-то прохладная рука легла на лоб. — У него снова жар, несите тряпку и готовый отвар. Яньли хмурым взглядом провожает проходящих мимо покоев Главы Цзян слуг — зевак. — Чего это вы тут забыли? Глава Цзян только что вам отдал приказ очистить два пруда от ряски и прочей тины, — девушка скрещивает руки на груди, подбородок вздернув. Нельзя, просто нельзя никому говорить, что прямо сейчас за этими сёдзи лежит бледный, похожий на призрака — А-Чэн. — Он самолично это проверит через неделю, — те поспешно закивали и скрылись за стенами, перечить старшей сестре этой семейки себе дороже. Яньли с шумом выдыхает и переступает порог покоев, закрывая комнату. — Как он? — Бредит, это побочный эффект от трав, которые он принимает неделю, необходимо теперь пустить все на самотёк, сбивая жар, — Вэнь Цин хмурится, поскольку, такое ощущение, что все болезни прямо сейчас шли из головы Цзян Чэна, медицина тут бывает бессильна. — Что с Вэй Усянем? — Ничего неизвестно. — Понятно.

***

На смену непогоде всегда приходит что-то приятное и солнечное, даже когда тучи затянулись, даже в таких простых вещах компания людей найдет для себя что-то сложное. Вот для одного дождь и холод — хорошая погода, а жара просто невыносима, а для другого наоборот, как быть тогда? Да просто верить в то, что ближе к тебе. Солнце щекочет сетчатки глаз и, немного поморщив нос, Усянь надкусил яблоко. — Ну не балда ли ты, Вэнь Нин? Ходить по деревушкам тебе — опасно, — как-то уж слишком спокойно звучит Вэй Ин, лениво уминая за щекой фрукт. — Простите, господин, мне показалось, что Вы совсем без настроения, — замялся призрачный Генерал, взглядом врезаясь в землю. — Знаю я, зачем ты туда пошёл, интересно людей рассматривать, да? — продолжил юноша, ещё сильнее смущая мертвеца. — Я просто пытаюсь понять каково это...каково это быть живым, господин Вэй Усянь? — Быть живым — значит чувствовать. — Кто-то идёт. Ощутив на себе пристальный взгляд откуда-то издали, Лань Ванцзи обнажил лезвия Бичэня и тот стремглав очутился в кустах, не создавая и шума, однако, сам Лань Чжань случайно наступил на ветку, создав незаметный для человеческого слуха шум, однако, весьма ощутимый для ходячего мертвеца, меч вернулся в ножны, а взгляд заскользил по местности, в поисках чужого присутствия, из кустов выскочил только кролик. — Что ты тут забыл? — на одном только вздохе недовольно заскрипел Вэй Ин. Лань Чжань взглядом смерил оценивающим, губы слегка поджав. — Тебя ищут. — Я и без тебя знаю, — наконец вздохнул Усянь, чувствуя как почва под ногами возвращается обратно, в голове роилось слишком много мыслей, благо, успел спрятать Вэнь Нина. Вэнь Нин с грохотом свалился с дерева, потирая рефлекторно голову, а Лань Ванцзи тут же в воздух взмыл и меч обнажил. Парадокс — даже мертвеца спрятать не удалось. — Вэй Ин, куда мы идём? — Напомнить? Это гора Луаньцзан, — хмыкнул юноша и скрылся в затхлой лачуге. — А вот это то, что ты заберёшь с собой, — Вэй Усянь указал пальцем на спящего мальчик лет трёх, — раз уж ты решил нежданно навестить меня, Лань Чжань. Вэй Усянь звучал как-то слишком уж укоризннено, да и молодым отцом становиться Лань Ванцзи не собирался. — Этот мальчик из клана Вэнь, нашел его на рынке и выкупил, — горько усмехнулся воспоминаниям юноша. — Его растили как раба просто потому что на нём красные одежды, даже отдали по дешёвке, — Усянь возвышается коршуном над ребенком и одеяло скинутое обратно натягивает. — Как видишь, мои условия жизни не годятся для этого ребенка, поэтому я и так собирался его подкинуть Цзян Чэну, уверен, он бы не обрадовался, но и не возникал бы особо. Лань Ванцзи стоит как истукан, только и остаётся периодически глазами хлопать, он только что, черт дери, убедился в том, что Вэй Ин жив, в принципе нашёл его, а теперь ещё и ребенка в руки суют — это немыслимо. — Убожество. Сичэнь словно призрака увидел, когда на порог пробрался Лань Ванцзи, да ещё и со свёртком на груди, лишь взглядом провожает вошедшего юношу, вглядываясь в напряжённую спину. — А-Чжань, — непривычно мягко для себя вымолвил старший, с места поднявшись. — Это ребёнок, — как-то обременено отозвался младший, опустив свёрток на пол, — и теперь он будет жить в облачных глубинах. — Ты нашёл его где-то? — заинтересованный взгляд опустил на маленького, хмыкнув. Кто ребенка на пол перекладывает? Лань Ванцзи снова погрузился в пучины собственных мыслей; рассказать все как есть или промолчать? Молчание затянулось, от чего рядом Сичэнь снова стал непривычно напряжённым, это исходило прямиком изнутри, внешне тот выглядел достаточно спокойным. — Пошли поговорим. Сёдзи соседней комнаты аккуратно захлопнулось, оставляя ребенка и дальше на полу спящим лежать. — Что происходит, Лань Ванцзи? — взгляд напротив все скользил напряжённо по лицу младшего, не находя покоя даже в глазах. — Ты молча пропал на некоторое время, потом приходишь сюда с ребенком, ответы на вопросы мне не даёшь, — голос Сичэня звучит непривычно приглушённо, вероятно, из-за того, что в соседней комнате спят. Лань Чжань ловит себя на мысли, что снова захотелось почувствовать жизнь в этом голосе, чтобы питало замершую душу, Сичэнь раскрыл рот, зашевелив губами, словно осёкся, словно воздуха не хватает и сказать совсем не получается терзающие мысли. — Ты отгородился от меня, — как-то болезненно прозвучало и захотелось отвернуться от этого прожигающего взгляда точно фарфоровой куклы. — В такие моменты я испытываю тревогу из-за того, что не успею вовремя тебе помочь, — Сичэнь хмыкнул, лицо склонив к чужому ближе положенного, ладонь опуская на плечо, ощутимо сжимая то, всячески пытаясь объясниться. — Ты слишком молчалив и это непривычно даже для тебя, — Лань Ванцзи лишь тонкие брови к переносице сводит, чувствуя как всё внутри накаливается с новой силой, ему уже довелось стать ушами этих стен, стать соучастником, казалось бы, чего-то постыдного. В словах старшего звучит лишь братская забота, однако, сознание всегда готово всё извернуть так как удобно именно тебе. Извратить абсолютно любое слово и это не потому что перед тобой человек какой-то не такой, а потому что это сидит именно в тебе, оно питается твоими страхами, домыслами, складывает череду мыслей, который путаются в огромный клубок и подавляют эмоции, а затем ты не понимаешь, кто ты и чего ты действительно хочешь. Истинный ты утопаешь, есть только оболочка и то, что сожрало твою душу. Эгоисты по своей сути. Рука тянется к Сичэню снова как к спасательному кругу, допустить мысли о том, чтобы тот задержал свою руку на плече подольше, больше, чем родные братья — недопустимо и неправильно, а ещё слишком ошеломляюще даже для себя самого. — Лань Чжань, ты снова не со мной, — не укорезненно, обеспокоенно. Сухие губы мажут по лбу младшего, едва касаясь лобной ленты, дышать в этот момент хочется перестать. Лань Ванцзи за спиной находит чужие длинные волосы, неторопливо путаясь в тех фалангами пальцев. Взгляд возвращается к глазам напротив, все как-то слишком зачарованно; рассудок мутит и, в силу недавних походов, сложно себя скрыть под коркой льда. Словно остался безликим, словно позволил себе больше, словно совершил пакость. Сожаление? — Сичэнь, я..— старший взгляд смягчил, наблюдая несколько озадаченное лицо младшего брата. Раздался плач, побуждая Лань Хуаня отпрянуть от прижавшегося Лань Ванцзи. — Я сейчас передам его более умелым рукам, никуда не уходи, — практически прошептал и скрылся в спешке Сичэнь, чувствуя как горло пересохло.