не уходи: без тебя темно

На мое внезапное возвращение мама почти никак не отреагировала, молча встречая меня в аэропорту и везя домой. Я была благодарна ей за это молчание, потому как в голове было слишком много мыслей, и так мало из них было адекватными. Меня душили злость, отчаяние, тоска и огромная вина за все, что произошло. Да, я позорно сбежала, обрубив все возможности связаться со мной. Перед отъездом меня поставили в известность, что мое участие в конкурсе в Испании отклонено. С другой стороны я и сама уже не горела желанием этим заниматься. Первые несколько дней я вела себя как призрак, перемещаясь лишь между своей кроватью и кухней два раза в день. Потом начала рассказывать обо всем. О том, как стала работать со Stray Kids, как прикипела к ним всей душой, как успела, как оказалось, влюбиться. Слова лились потоком, прерываясь лишь рыданиями. Потом я дошла до раздутого скандала, как переживала за остальных и поэтому отдалилась, не желая вмешивать кого-то еще во все это. Мне было больно от собственных действий, ведь мне стоило лишь подождать и попытаться рассказать все так, как есть, но я уехала, бросив всех там. Ко мне вернулись головные боли вместе с постоянным звоном и внезапные скачки настроения. Зрение ухудшилось так, что мне приходилось носить очки постоянно, отказавшись от линз. Я стала часто просыпаться посреди ночи просто так, словно толчком. Смена часовых поясов очень долго била по моему восприятию действительности. Ближе к новому году мое состояние превратилось из истеричного в апатичное, на что мама решила брать меня с собой на занятия. Первые разы я сопротивлялась, но потом поняла, что движуха позволяла мне не циклиться на себе. Несколько раз в перерывах я забывалась и сама танцевала под услышанную музыку, выплескивая свои эмоции. – Почему бы тебе что-нибудь не поставить? Мои девочки не против, к тому же им очень понравился твой танец, – сказала мне на последнем занятии в старом году мама, присев рядом со мной перед зеркалом. – Я не могу, – прошептала я. – Я не вижу, не чувствую, мам. Словно что-то внутри меня сломалось. Мне трудно удержать сознание открытым, колени болят и подгибаются, да и почти не танцую я. Сил совсем нет. – Доктор Лим уехал на конференцию, возможно скоро будет хоть что-то известно. – Хорошо, а то я уже устала постоянно останавливать землю под ногами, – попыталась пошутить я. Но за три дня до Рождества судьба решила подшутить надо мной, потому что, открывая дверь, я не предполагала увидеть тех, о ком изо всех сил пыталась забыть. – Что вы здесь делаете? – корейский странно воспринимался во рту, хотя я не говорила на нем всего лишь месяц. И то дома постоянно проскакивали корейские слова, когда я забывалась ненадолго. – Мы приехали к тебе, Хо-я, и без тебя не уедем, – заявило мне рыжее чудо, издевательски улыбаясь и уперев руки в боки. За ее плечом стояла веснушчатая брюнетка и еще одна девушка. – Мне плевать, уходите, – я захлопнула перед ними дверь, надела наушники на уши и укрылась одеялом с головой. Кажется, дверь еще раз открывалась, но мне было все равно. Эта ситуация повторилась на следующий день, и на день после него, а потом мама почти в приказном тоне сказала мне перестать маяться дурью. Поэтому на праздничный ужин все трое девушек были приглашены в нашу квартиру. Вообще было бы интересно посмотреть на их коммуникацию с моей семьей просто потому, что корейский знали только мы с мамой, и то она больше на английском разговаривала. – Чо Эрин, Юн Кён-Сун и Чжоу Мари, – сухо представила я девочек. – Моя мама, Марина, бабушка и дядя. Будьте знакомы. Моя миссия выполнена, я за водой. Атмосфера за столом сложилась немного напряженная: я молчала, изредка вставляя реплики на русском в разговоры семьи или поправляя маму, которая иногда перекидывалась фразами с девочками. Они же шутили на корейском или комментировали шоу, шедшее по телевизору. Спустя час мама засобиралась, уводя домочадцев в другую комнату и оставляя нас четверых наедине. Перед выходом она настоятельно рекомендовала нормально поговорить, а не закрываться в себе. Повисла тишина, разбавляемая звуками из телевизора. Никто из нас не знал, с чего начать. – Так и будем молчать, или может просветите, зачем приехали? - головная боль новой волной обрушилась на меня, подстегиваемая внезапным волнением перед дорогими мне людьми. Я старательно не встречалась с ними глазами. – Прости, что... – начала Мари извиняющимся голосом, понурив голову и теребя салфетку. – Не извиняйся, ты не виновата. Я тебе еще тогда это сказала, – на мгновение я испугалась своего холодного и ровного тона. Мои глаза считали пузырьки в бокале, ножка которого переваливалась с одного пальца на другой. Девушка открыла рот в новой речи, но я не дала ей этого сделать. – Да, с позиции лидера это была твоя ошибка: не заметить настроений группы. Но в моем отстранении твоей вины нет и не смей думать иначе. – Получается, ты винишь только себя? – тоже не глядя на меня, спросила Эрин. – Поэтому сбежала, не потрудившись нормально все объяснить или хотя бы сказать, что уезжаешь? Ее предельное спокойствие всколыхнуло мои параноидальные и тревожные чувства где-то под грудной клеткой. Она была в полном праве злиться на меня, ненавидеть, наорать, но никак не спокойно спрашивать в упреке. Не этого я хотела. – Ты вернешься? – Кён-Сун никогда не лезла за границы. Она словно чувствовала, что человек не хочет чем-то делиться, поэтому умела задавать вопросы. – Потому что мы приехали за тобой. – Мне некуда возвращаться. Здесь мои родные, мой дом, мое детство. Здесь я чувствую себя защищеннее. Там я снова останусь одна, наедине со своей болью и шепотками за спиной, – руки начало потряхивать от страха из прошлого, поэтому я отставила бокал и начала теребить подол кофты. – Я устала справляться со всем этим ужасом жизни в одиночку просто потому что мои проблемы никому не нужны. – Ты все еще можешь довериться нам… – с обидой начала Эрин, но это лишь сильнее резануло по мне, вызывая ответную реакцию. – Довериться говоришь? – моя злость нашла свое отражение в зеленых напротив. – Скажи это маленькой семилетней девочке, которая на свой день рождения получила лишь насмешки и свое первое прозвище. Предложи это двенадцатилетнему подростку, которая впервые раскрыла свои мысли и душу человеку, рассказывающему все ее секреты всем остальным. Заставь это сделать вчерашнего успешного хореографа, которого предал самый близкий ему человек. – Сонсенним Соль… – Мари ничего не знала о моем прошлом. – Давай, попробуй! Почему бы вам просто не воспользоваться этой шумихой и не опустить меня еще дальше на дно? Вы думаете, я не вижу презрительных взглядов? Не слышу обвиняющих мыслей? – из груди вырвался нервный смешок. – Мне надоело что-то кому-то доказывать. Говорите и делайте, что хотите, только оставьте уже меня в покое! Я резко встала с зажатыми пальцами в кулаки, опрокинув стул и чуть не разбив бокал. Мои нервы были на пределе, как и эмоции, которые хлестали через край. Неосознанное желание причинить такую же боль другим вырвалось против моей воли, ведь эти люди и правда не сделали мне ничего плохого, однако прошлое очень трудно стереть. Неожиданный взрыв боли прямо под черепной коробкой заставил меня пьяно облокотиться на край стола, а потом и вовсе упасть на колени, сотрясаясь в безмолвном крике. Перед глазами потемнело до такой степени, что можно было почувствовать черную дыру, куда меня успешно засосало, наконец-то отрезая от реальности. На грани сознания, куда меня выкидывало во время таких приступов, ко мне снова приходила Хобан с мерзкой улыбкой на лице и обещала разрушить мою жизнь. А я была все той же маленькой девочкой, не способной сопротивляться и даже сказать хоть слово поперек. Мне с трудом удалось вырваться из этого липкого видения, силой возвращая себя в свое больное тело. Звон в ушах постепенно стихал, сменяясь на гул голосов, тихо обменивающихся словами где-то недалеко. На лбу и шее ощущалась прохлада – мама снова положила обернутый в полотенце лед. Только это спасало меня в последние недели. Тяжелые веки удалось разлепить только спустя десяток попыток; перед глазами тут же оказалась боковая стенка раскладного кресла, которое служило мне кроватью. Я лежала на боку, сжавшись в комочек и стискивая пальчиками плюшевую ламу. При попытке вытянуть затекшие ноги с моих губ сорвался стон, эхом разлетевшийся по комнате. – Тихо, тихо, сейчас помогу, – голос был не мамин, но движения словно ее. Через минуту я уже фактически лежала на спине, наблюдая за стараниями Эрин. Она заботливо растерла места спазмов и укрыла одеялом, присаживаясь рядом. – Злюсь я на тебя. Да так, что шею свернуть хочется, вот только это не выход. Да и не позволят мне. Злюсь на себя, что не настояла лишний раз, что поверила недосказанности. Злюсь на других, что с тобой так обошлись в прошлом. Ты и правда не виновата, вот только от этого не легче, понимаешь? – Понимаю, – прохрипела я тихо. – Но я и правда устала. От приступов, от боли, от сюрпризов жизни. Тут спокойно. Мне здесь лучше, правда. – Ты поэтому давилась немым криком и сжимала голову чуть ли в тисках? – Сун была как никогда серьезна, но и в ее интонациях была слышна забота. Она присела на корточки между ногами Эрин и моими согнутыми руками, взяв те в свои. – Может ты и не можешь нам довериться, но позволь хотя бы быть рядом. – Вы никогда не были одни, сонсенним Соль, – Мари тоже была в комнате, прячась в тени проема. – Мы очень испугались. – Здесь есть кому обо мне позаботиться, правда. Возвращайтесь и приложите все свои силы на достижение своих целей, хорошо? Еще есть время. – Как ты можешь так говорить?! – воскликнула Эрин, наваливаясь на меня всем телом и пряча слезы где-то на груди. – Я тебя не брошу. – Я и не прошу, – мои позиции были сданы очень давно, ведь этому рыжему чуду нельзя было сопротивляться. – Но ради меня ты должна поступить, слышишь? Это твоя мечта, и лучшим лекарством для меня будет видеть, как ты ее осуществляешь. – Тогда возвращайся с нами, королевна наша, – все еще сжимая мою ладонь в своей, мягко надавила Сун. – Уверена, мы и маму твою разместим у себя, если нужно будет. Мне снова будет нужна твоя помощь. – А мы не сможем без хореографа. Своего хореографа, – всхлипнула Мари. – Джин-Хо, ты нужна всем нам. Эти люди прилетели с другого конца планеты, чтобы заставить меня вернуться. И если снаружи я просто улыбаюсь и обещаю, что приеду, то для себя уже давно поняла, что возвращаться мне некуда и незачем. Просто потому что нет смысла.