не уходи: без тебя темно

Девочки уехали спустя два дня, в течение которых проводили все время со мной. Мне удалось их убедить в том, что скоро мне станет лучше, ведь носить маску мне было не впервой. Мне не хотелось им признаваться, что времени у меня не осталось и принятое мной решение обрубить все связи было более правильным. Но даже мама печально качала головой на мои слова об этом. Мне становилось хуже: головные боли отнимали все силы, миниприступы ограничивали подвижность, но препараты еще работали и позволяли мне пытаться жить. Временами мне становилось нереально страшно: меня то трясло, как в лихорадке, то слезы лились водопадом с рвущейся наружу истерикой, то накатывала дичайшая апатия. Хотелось быть в кругу близких друзей и одновременно в одиночестве. Это разрывало. В конце января с нами связался доктор Лим. – Эта операция очень сложная, мало кто в мире ее проводит, к тому же технология новая и никто не знает, что ждет пациента после, – его голос был ровным, как и всегда, но все же сложенные руки выдавали его беспокойство. – Есть возможность ее сделать с нашим диагнозом? – задала вопрос мама, крепче сжимая мою руку в своей, пока мой мозг пытался переварить информацию. – Один специалист в Германии согласился взять на себя риск, но мы не успеем оформить все документы, да и перелет Джин-Хо не перенесет. – А в Корее? – робко подала я голос впервые за время разговора. – Я могу на поезде. – Могу попробовать организовать мед состав, потому что неделя в пути – очень рисково в нашей ситуации, – мужчина замялся и потер переносицу. – Я не хочу рисковать тобой, Джин. – Мне нужно извиниться и попрощаться, – убито выдала я еще один аргумент. Мама знала, как мне тяжело было нести бремя своего молчания. Девочкам я строго настрого запретила что-либо говорить айдолам. Мне просто хотелось убедиться, что они продолжают свой путь, что они идут дальше. – Нужно увидеть их. – Хорошо. Спустя пару дней я уже стояла на вокзале, прощаясь с родными и любимой собакой, стараясь запечатлеть их лица на задней стороне зрачка. Почему-то я была уверена, что уже не увижу их. Во время поездки я много разговаривала с мамой, отвлекаясь от мыслей. Стук колес успокаивал в своей манере, но от страха не убежишь. На границе я очень долго не могла разжать мамину кофту и отпустить. Слезы несколько часов не высыхали на щеках, в то время как почти безжизненный взгляд был направлен в окно. На станции, куда нас припарковали, был лишь медперсонал, который принялся разгружать оборудование и коробки, и один единственный человек. Темные волосы были чуть убраны белой повязкой, а руки спрятаны в карманы светлого пальто ниже колен. Еле видные веснушки почти смешались с кругами под веками, когда Сун улыбнулась и позволила себя обнять. – Спасибо, что встретила, – прошептала я, цепляясь за чужой локоть и поправляя толстые очки. Зрение стало ни к черту. – Как экзамены у Рин? – Как раз сегодня сдается, поэтому тебе повезло, иначе пришлось бы ее успокаивать, – хмыкнула как обычно спокойная и слегка меланхоличная подруга. Именно из-за этих черт я могла доверить ей свои страхи. – Давай рассказывай свои планы. Ты ведь не просто так приехала сюда спустя три недели. – Мне, вроде как, сделают операцию, только сначала нужно сменить весь курс, чтобы немного подготовить организм, – мой голос звучал глухо на фоне мотора машины. Мои сопровождающие из поезда отдали все необходимые документы и остались проверять пришедшее, поэтому мне пришлось накануне договориться с Сун. – Поэтому сейчас в больницу, а дальше решим. Мы особо не контактировали с Сун на протяжении всего знакомства, но рядом с темноволосой всегда было как-то тепло и спокойно. К ней можно было прийти с совершенно серьезной темой и получить одновременно дружескую подколку и дельный совет или мнение. Хоть наши интересы и жизни особо не пересекались, только прямо сейчас я нуждалась именно в таком человеке. Доктор Лим посоветовал посвятить пару дней самой себе, как восстановление от поездки, а потом уже заняться подготовкой к операции. Поэтому следующим пунктом стал университет Эрин, куда та стремилась поступить. По пути мы зашли в магазин и купили вкусностей, чтобы вместе отметить ее сдачу и мой приезд. Всю дорогу мы с подругой болтали ни о чем, затрагивая последние новости или какие-то яркие события последних недель. Вот только как бы сильно кто бы не пытался скрыть свои истинные чувства, до конца это не удается. Я слышала между строк волнение и страх. – Ты уже сдала? – спрашивает по телефону Сун, оставаясь в машине. Первые числа февраля все еще держали относительно низкую температуру. – Тогда спускайся, я жду тебя. Ты как? – последний вопрос был адресован мне, сморщившейся от очередной волны агонии в мозгу. – Все никак не сдохну, вот как. А если честно, то очень устала, как никогда, – я со вздохом откинула голову и уставилась в окно, прикрыв глаза. Спустя десяток минут водительская дверь хлопнула, послышалась какая-то возня, после чего в лицо ударил холодный воздух вместе с возмущениями рыжей бестии. – Ты чего раньше не явилась?! – зеленые глаза полыхали злостью. – На сообщения почти не отвечала, волноваться меня заставила! У меня экзамены, а лучшая подруга исчезнуть решила! Да лучше бы я тебя тогда сама в самолет запихнула, чем обещания стребовать! Нет, лучше придушу своими руками, чтобы не самовольничала! – И я тебя очень… рада видеть, – через силу выдавила я, с усилием открывая наполовину глаза и пытаясь улыбнуться. Такие «приступы» слабости для меня уже стали нормой, но девочки успели немного перепугаться. – Ночуешь сегодня у меня, – уже более спокойно заявила Эрин, держа меня за руку, пока мы ехали к ее квартире. Я положила голову на ее плечо и безучастно смотрела куда-то вперед, сосредоточившись на прикосновении. – А завтра начнешь свое лечение, поняла меня, королевна? – Хорошо, – прохрипела я, все сильнее проваливаясь куда-то во тьму. В больницу забрали меня под утро: солнечные лучи едва-едва поднялись над землей и окрасили самые пики гор в нежный желто-розовый цвет. У меня случилась сильнейшая паническая атака, в ходе которой я успела сорвать себе голос и оставить царапины на руках девочек. Болезнь прогрессировала, но слишком быстро. Я все чаще проваливалась в липкую бездну небытия со страхом больше не вернуться, отчего стала видеть кошмары, подпитанные постоянной болью. В одном из них ко мне приходила Кан Хобан, чего-то требовала от меня, обвиняла в разрушенной жизни и кричала, что я бездарность и танцы никогда не были моей сильной стороной. Смыкая руки на моей шее, она шептала, что Гёмуль – лишь подражательница, копирщик. Может она говорила что-то еще, но мой мозг этого не запомнил, отключая по очереди все органы чувств, поэтому последним, что осталось на поверхности воспаленного сознания, был лишь крик и слишком громкий хлопок двери.