День, который приходит

«Это была тактичность». Тихое пояснение означало, что Сун Лань почувствовал его потерянность. Все происходило слишком быстро. — Ты осуждаешь меня? Прохладные ладони обняли его плечи — и в этом жесте был максимум тепла из возможного. «Если ты снова здесь благодаря ему, пусть живет». — Ты видел даже больше, чем я. «Я собирался убить его, когда они покинули вчера город». — Поэтому я и здесь. Вы оба меня позвали, — он хихикнул, совершенно непочтительно к памяти А-Цин, к жителям города, к самому себе, погибшему, пропавшему, исчезнувшему среди этого ядовитого тумана. Он помнил каждый шаг, каждый цунь этой благословенной чудовищной земли. Пять шагов влево от крыльца, бочка, склад гнилых досок, потом навес с дровами, сейчас полупустой. Мерцание золотой энергии, такое слабое, что у него сжалось сердце. И глаза, проклятые глаза, почему души видят, а он в человеческом теле снова лишен зрения? Как раз тогда, когда видеть так важно… Сюэ Ян сбивал с толку еще и тем, что молчал. Сяо Синчэнь опустился рядом, определяя по дыханию, по течению ци, насколько все плохо, и ужас передавливал горло, он сам не мог назвать имени — протянул ладони, нащупал голову, виски, везде кровь, кровь и клубящаяся тьма, почти как тогда, как всегда. Веревки под пальцами… рука соскользнула, задев плечо, но тело перед ним, явно привыкшее к боли, даже не дернулось от этого прикосновения. И Сюэ Ян все еще молчал, и это было по-настоящему дико. Сяо Синчэнь вцепился в веревку, нащупывая затянутый узел, чуть ни сам в кровь разрывая пальцы. Сун Лань, видимо, не выдержав, подошел к ним, перехватил его кисть и вложил в руку нож. «Он на тебя смотрит», — прозвучало с такой горечью, что Сяо Синчэнь почти увидел этот сводящий с ума одержимостью взгляд. — Принеси воду, пожалуйста. И что найдешь из лекарств, — исказившимся голосом попросил Сяо Синчэнь, распутывая веревки, освобождая четырехпалую руку в перчатке, все еще влажной от крови, в корке из земли и кровяной пыли. Зачем, зачем он это сделал тогда, эгоистичный, безумный торопливый идиот? Чего он там не мог выдержать? Того, что Сюэ Ян преподнес ему в качестве подарка тех, кто шушукался за их спинами, поливая грязью, пока «этот наивный святой» самоотверженно охотился на нечисть по ночам? Правильно ли он вообще все понял? Какие законы существовали в том мире, в котором жило чудовище? Какие формы привязанности? Что он знал об этом? — Даочжан, — хрипло выдавил сидящий перед ним человек. — Ты меня ни с кем не путаешь? Если… нет… то твое милосердие… — это был почти яд, хвала небожителям, злой укол, выпад в сторону его былых убеждений, — внезаконно… — и он наконец услышал его. Знакомый смех. Сразу оборванный глотком ужаса. Он почти видел эти расширенные зрачки, неверящие, полные потрясенного безумия. — Это я, — сказал он, хотя его-то как раз Сюэ Ян мог видеть. — Это правда я, — он все старался сквозь повязку высмотреть взгляд, проводя кончиками пальцев по живому виску так нежно, как не всякая мать коснулась бы своего ребенка, но видел только хрупкие золотые искорки и темноватый алый туман. — А-Ян, это правда я. Он на самом деле хотел сказать «я все помню», но забыл, что это надо произнести так, забыл смысл слов, потому что рассудок словно висел над пропастью, только вот это беспомощное «правда я» и получилось. Но Сюэ Ян понял, склонил лицо ему в ладони, вжимаясь жадно, чуть ни голову в рукав подсовывая, «забери меня, забери», и в ладони полилось что-то горячее, он испугался, что кровь — ну, и кровь из носа тоже, чего еще было ждать. Он видел, как Сун Лань протыкал его Фусюэ — и здесь, и там, раньше, когда ему разрешили расправу. — Ты знаешь, что я сделал? — простодушно спросил Сюэ Ян. — Не уходи больше. Я убил целый город. — Его затрясло, потому что Сяо Синчэнь погладил его по голове. — Так у тебя кровь не остановится, подожди, — предупредил он, пытаясь отцепить Сюэ Яна от себя. — И А-Цин… разве они не сказали тебе? — Я сам видел все. Сюэ Ян. Сюэ Ян. «Ты обещал, что будешь молчать!» — это яростный возглас услышали оба, и Сяо Синчэнь вздрогнул, инстинктивно прикрывая собой склонившегося ему в руки человека. — Какая разница, я же все знаю, — сказал он. — Успокойся, Цзычэнь. Я от этого не умру. Уже, — он снова хихикнул, как раньше хихикал над самыми сомнительными и пугающими сюэяновыми шутками, стыдясь, но не в силах удержаться. Кажется, теперь он сам освоил этот зловещий юмор. — А-Ян, запрокинь голову пожалуйста, надо остановить кровь. У тебя и так ее почти не осталось. — Когда Сюэ Ян послушался, он прижал, намочив, к его лицу чистую ткань, пытаясь управиться с исцеляющей ци — получалось кое-как, он слишком нервничал, а может быть, надо было все же позавтракать? Сквозь талисман на руке просачивалось активное недовольство, что-то вроде неодобрительного бормотания. — Цзычэнь. Хватит. Ты сейчас поднимешь его и отнесешь в дом, больше я ничего не желаю слышать. Вчера ты прекрасно его носил, вот и давай. Сюэ Ян рассмеялся из-под его ладони. — Даочжан. Ты научился шутить, я пригрел змею на груди в мешочке? — звуки его смеха были все еще истерическими, но знакомыми, знакомыми, как ничто, влекущими, прекрасными, прекраснее всего, что Сяо Синчэнь слышал на этом свете, и даже если бы этот смех снова раздавался над горой трупов, он признал бы это не дрогнув. Все, что делал Сюэ Ян, было частью Сюэ Яна, элементы безумия, элементы красоты, элементы смерти, это нельзя было разделить, изменить, исправить, не уничтожив его самого — казнь могла бы помочь, ничто другое. И почему-то то, что Сюэ Ян — это Сюэ Ян, делало Сяо Синчэня счастливым. Это сделало бы его счастливым, даже если бы он стал одним из этих безымянных трупов, по которым прошествовала тварь, дрожащая сейчас в его ладонях. Он был согласен, чтобы эта красота жила на свете, жила именно такой, и смеялась, смеялась. Так матери покупают детям груды игрушек, абсурдно, неостановимо. Ни скорбь, ни практичность опасений не имели значения. Убивающий, убиваемый, смеющийся тигр, выпущенный в горах, пригревшийся в похоронном доме, как недоприрученная, оставшаяся наполовину дикой тварь. Это было бы смешно, если бы не было так больно. Неужели жизнь, настоящая, неподдельная, необузданная, не расфасованная по отдельным мешочкам, всегда состоит из таких мучительных противоречий?

***

— Конечно, ты не догадался захватить с собой его руку, — Сяо Синчэнь обернулся, поставив барьер перед комнатой, в которой Сюэ Ян только что заснул, перевязанный, согревшийся и даже накормленный настоящим мясным бульоном — Сун Лань, правда, согласился на готовку только при условии, что Сяо Синчэнь съест то же самое и как минимум столько же. «Ты хочешь все усложнить еще сильнее». — Отсутствие руки не сделает его не способным на убийство. Я не хочу видеть его искалеченным. Как не хотел видеть искалеченным тебя, — этот подлый аргумент припечатал все возражения на корню, окончательно сделав Цзычэня потрясенным произошедшими — за те три? или последние восемь лет? — в друге переменами. — Над городом стоит яд. Скорее всего, на месте сражения еще никого не побывало, а у яда сильный консервирующий эффект. Я могу попросить тебя..? «Ты еще Цзянцзай ему верни. То-то он обрадуется». — Да. Хорошо, что ты не оставил на улице его меч. Нет, не опасаюсь. Нет, не нужно про справедливость. Вчера вас было против него пятеро. Благороднейших и достойнейших. И ты добивал человека, который уже не смог бы тебе сопротивляться. Непредставимым казалось, что друг пожелал исцелить погубившее столько жизней чудовище — но было таким счастьем видеть Сяо Синчэня осмысленно, радостно деятельным, что Сун Лань, конечно же, согласился.

***

По мере того, как оживала подземная, подколодная тварь, Сяо Синчэнь тоже становился все более живым и явно не собирающимся сбежать из-за чрезмерной возвышенности и ранимости куда-нибудь подальше от грубого, страшного мира. Очередной скандал произошел, когда Сяо Синчэнь попросил отвести его на могилу А-Цин — и когда бессовестное создание напросилось в компанию, даже бровью не повел, чтобы возразить и проявить законное негодование. — Мы оба скучаем по ней. Я не могу настолько ханжествовать, чтобы запретить ему. Слишком много уже сделано, за что я должен убить тогда и самого себя десятки раз. Я точно так же виновен в ее смерти. Он идет с нами. Сун Лань с удивлением обнаруживал в прежде всегда трепетно двадцать раз думающем, не обидят ли его самые невесомые слова тех, к кому они обращены, друге способность к резким и на диво безапелляционным суждениям. Он и слово «вина» теперь произносил по другому — когда это касалось Сюэ Яна, оно всегда звучало не покаянно, а вызывающе, как хорошо поставленный против незримого противника щит. Сяо Синчэнь действительно не собирался тонуть в отчаянии, самоосуждении и унынии. — Что, похоже, он выучил этот урок? — насмешливо спросил Сюэ Ян, заметив, с каким изумлением Сун Лань реагирует на категоричную фразу. — А ты-то считал его мямлей. То есть святым, святым, конечно же. Сюэ Ян уже давно навострился и сам использовать талисман для разговоров с Цзычэнем, но, в отличие от Сяо Синчэня, придумал для этой цели прикалывать его булавкой, заодно демонстрируя периодический игнор и бойкотируя попытки Сун Ланя объясниться и выразить стандартные поучения. Он вставал в демонстративную позу и тренировался в телепатии, насмешливо озвучивая то, что, по его мнению, срывалось бы у Сун Ланя с языка, когда бы таковой имелся у него в наличии. Надо заметить, угадывал он при этом довольно часто. Иногда их перепалки становились настолько жесткими, что дело доходило до очередной драки — благо Цзянцзай был благополучно Сюэ Яну возвращен, он не стеснялся вытаскивать его по любому подходящему поводу, а уж замахивающийся на него Фусюэ Сун Лань — разве можно найти повод подходящее? — Заметь, я-то могу проткнуть тебя мечом, а ты меня нет, ты же не собираешься расстраивать Сяо Синчэня? — весело приговаривал он, уклоняясь от остервенелых ударов. Фехтовал он конечно намного лучше, чем восемь лет назад, но все равно равным противником даосам не был, что его ничуть не смущало и не останавливало. Смущайся он непредставимых задач, Сяо Синчэнь до сих пор лежал бы в своем гробу, или его прах был давно бы уже развеян по ветру — только это и примиряло Сун Ланя с его нестерпимыми босяцкими замашками. «Ты же любишь, когда Сяо Синчэнь тебя латает после твоих приключений. Так что могу и проткнуть разок», — как ни странно, ему ответили шуткой. Сюэ Ян оскалился и кинулся в схватку — и не слишком огорчился, когда в итоге Фусюэ вошел ему в загривок, удерживая у стены. «Что, уже жалеешь?» — даос надавил посильнее, зная, что гордость не позволит Сюэ Яну сдаться или показать боль. — Подшучивающий Сун Лань. Где твоя серьезность? Как я вас всех порчу, я монстр! — делал злобное лицо Сюэ Ян, но это у него плохо получалось, у радостной, довольной бытием твари. Но когда он извернулся в полуповороте, Сун Лань неожиданно ударил его рукоятью Фусюэ по руке, выбивая Цзянцзай, и приставил лезвие к животу. Вынужденный попятиться и вжаться спиной на пределе дыхания в стену, видя, как черные молнии угрожающе зазмеились по серой коже, Сюэ Ян тем не менее приглушенно рассмеялся, счастливо вглядываясь в лицо мертвеца. — Сюда нельзя, — заявил он, романтично закатывая глаза. — Долго лечить. Выбери какое-нибудь другое место. Бесстрашная провокационная улыбка сияла на его губах, пока он не глянул через плечо Сун Ланя — в проеме двери стоял Сяо Синчэнь. И, конечно, он все понял по их ци — тьму, окутавшую гневным облаком Цзычэня, он тоже прекрасно мог ощущать.