Вернуть сердце мертвеца

      — Ты пришёл ко мне? — у Феликса даже получилось задать вопрос с удивлением.       — Да, — сказал Хёнджин, опираясь спиной о стену напротив мертвеца. Не то чтобы у него было много вариантов, куда идти. Чонин явно компании Хвана не обрадуется, он последние два дня в ужасно дерьмовом настроении. А самому идти куда-либо подальше от дома Хёнджину не хотелось. Вот и остаются два варинта: либо идти к себе в комнату, либо выйти к Феликсу.       — Я думал, ты избегаешь меня.       — С чего бы? — а вот Хёнджин искренне удивлялся словам Ли.       — Ты не подходил ко мне несколько дней. Мне показалась, ты не хочешь со мной видеться.       — Я... — Хёнджин запнулся. А что — он? Не может выбрать, на какой стул сесть? Общение с Феликсом — хождение по тонкому льду, когда не знаешь, станет ли следующий шаг фатальным, или лёд под ногами ещё достаточно крепкий, чтобы выдержать твой вес.       Прошло уже около месяца или больше с того дня, как Феликс появился здесь. Чанбин уже не говорил, что мертвец опасен, не пытался запрещать Хёнджину общение с ним, лишь иногда напоминал быть осторожным. Сам он всё ещё и на шаг не приближался к Ли. Чонину было плевать на дела Хёнджина, а Чан и сам тесно общался с Феликсом. Но для Хёнджина дело было вовсе не в общении — ему хотелось просто быть с Ли. Это было совершено новое, незнакомое чувство.       Всё, что было между Хёнджином и Феликсом, казалось куда более интимным, даже если они не делали ничего особенного. Это пугало ровно настолько же, насколько подкупало. Хёнджину хотелось испытывать это новое чувство. Ему хотелось узнать, как далеко всё может зайти.       — Если честно, я не знаю, почему не подходил к тебе. Но ты тоже мог бы подойти первым, — наконец сказал Хван.       Феликс в ответ мотает головой.       — Не мог. Ты же всё время с Чанбином.       Хёнджин завис на несколько добрых секунд. И что с того, что он с Чанбином? Только через время до него дошло, что Феликс в самом деле не приближается к Чанбину с тех самых пор, как появился в доме. Ли вообще очень редко мелькает на глазах Со, а если и мелькает, то старается как можно скорее уйти. Он будто в самом деле послушался брошенной в самом начале Чанбином фразы про «если он остаётся здесь, то пусть не попадается мне на глаза».       — Почему ты настолько послушный? — спросил Хёнджин. Его давно интересует этот вопрос. Феликс не похож на покорного человека, да и смелости ему не занимать, но он беспрекословно делает всё, что говорят остальные. Будто просто не хочет показывать, что об него не стоит вытирать ноги.       Хёнджин так не мог. В свои первые месяцы в группе он противился всеми силами тому, что Чонин пытался прогнуть его под себя. Он упрямо спорил и за это получил только больше неприязни. Возможно, именно поэтому сейчас Хван завидовал Феликсу, ведь тот не повторяет его ошибок. Но и просто послушно вилять хвостиком, как щеночек, Феликс не пытался. Он безразлично выполнял чужие «приказы». Не приближался к Чанбину, звал его полным именем. Не бывал часто в доме, делал то, что говорил Чонин (в основном осматривал округу ночью вместе с Чаном). В конце концов, нашёл Чана и привел его домой целым и невредимым. Ну, насколько это возможно.       Хёнджин завидовал и не понимал, почему Феликс никак не реагирует на отношение других к себе. Почему ему плевать на неприязнь и даже ненависть? Почему спокойно следует чужим указкам? Даже если у него проблемы с эмоциями и чувствами, неужели он головой не понимает, что его используют?       — Я следую вашим правилам, — сказал мертвец.       — Но у тебя есть своя голова на плечах, — ответил Хёнджин.       — А у вас устоявшаяся иерархия и свои правила. Разве я сейчас не кто-то вроде мальчика на побегушках? Что мне будет, если я начну проявлять характер? Чонин меня убьёт или просто выгонит? Не то чтобы я цеплялся за «жизнь», но согласись, второе маловероятно.       — Мальчик на побегушках это моя роль, — выдохнул Хёнджин. Он не мог ответить на остальное. Предположения Феликса имели место быть. Выгонять мертвеца в самом деле не было смысла — это для живого человека могло быть хуже смерти, а для Феликса всего лишь очередная прогулка к другому городу. Если он вообще уйдёт в другой город. Чонин всегда думал больше в негативную сторону, так что наверняка уже разобрал десятки сценариев, где Феликс остаётся в городе и убивает всех их. И плевать, что ему незачем это делать. Во всяком случае Хёнджин верил в то, что ему незачем.       — Самокритично, — сказал Феликс.       — Правдиво, — мотает головой Хёнджин. — Чонин ненавидит меня.       — В этом я могу с тобой посоревноваться, — улыбнулся Ли, — ты хотя бы живой. А меня ненавидит не только Чонин, но и Чанбин. Просто за то, что я вот такой, — он указал пальцем на свои глаза.       «Невероятный, — подумал Хёнджин. — Хочу...»       — Чего ты хочешь? — заинтересованно спросил Ли. Чёрт, Хёнджин сказал это вслух?       — Ничего, — одёрнул себя Хван. — Извини, просто задумался.       — И всё же, — Феликс шагнул ближе.       — Я... — Хёнджин нерешительно опустил взгляд. — Я хочу нарисовать тебя, — сказал он, убирая за ухо упавшую на лицо красную прядь.       — Нарисовать?       — Да.       «И не только», — подумал Хёнджин. Теперь уже точно только подумал.       — Прямо сейчас? Здесь?       — Да нет, необязательно здесь и сейчас.       — И всё же ты хочешь нарисовать меня сейчас? Я не против, рисуй, — Ли сделал ещё один шаг к Хёнджину. Расстояние между ними внезапно стало совсем маленьким, так что Хвану захотелось вжаться в стену.       «Почему это звучит так двузначно?» — спросил себя в мыслях Хёнджин.       Он бросил короткий взгляд на лицо Феликса. Мягкая, но совершенно бесчувственная улыбка. Хёнджин зачем-то провёл большим пальцем по чужой прохладной щеке, заглядывая в чёрные глаза мертвеца. До усрачки жуткое зрелище, хотя Хван уже успел порядком привыкнуть к глазам Феликса.       И как только в Хёнджине уживаются поровну восхищение и искренний ужас от внешности Феликса?       Ли Феликс был невероятным. Точные черты лица, очаровательные веснушки, выкрашенные в блонд волосы и стиль одежды — боже, даже после апокалипсиса он одевался лучше, чем Хёнджин в свои юношеские годы. Всё в нём было совершенным, как ни погляди. Но его глаза и вспоротая грудь заставляли помнить о том, что Феликс — мертвец. И если с глазами со временем можно было свыкнуться, можно было убедить себя, что это делает его мертвецом лишь наполовину, то рассеченную грудную клетку никуда не деть. Убедить себя в том, что живой человек сможет существовать без сердца просто не получалось. Феликс не смущался наготы и своей раны, но он всегда носил хотя бы два слоя одежды, чтобы скрыть её.       Как признался Феликс, Хёнджин был единственным, кто сам захотел увидеть его рану.       Но по правде, тогда Хёнджин просто хотел убедиться, что перед ним действительно мертвец, а не проклятый (или заражённый) человек.       Ситуация не делалась лучше ещё и из-за шрама, оставленного Чонином. Рваный след от прошедшей вскользь пули на плече Феликса. Удивительно, что сейчас это в самом деле был только шрам. Но Хёнджин мог поклясться, что в первый раз, как увидел эту рану, она выглядела так же свежо, как разрез на груди Ли. Так почему же след от пули зажил, если Феликс мёртв? И почему разрез на груди всё ещё выглядит так, будто его только-только сделали? Это не подчинялось никаким законам логики. Абсурд.       — О чём ты думаешь? — спрашивает Феликс, касаясь ладони Хёнджина на своей щеке холодными пальцами.       — Ты красивый, — признаётся Хван.       — И?       — Я хочу тебя поцеловать, — говорит он и тут же осекается — что он вообще ляпнул только что? — Нет, прости, я...       Феликс аккуратно кладёт руку на плечо Хёнджина, подтягивая того к себе ближе. Хёнджин, не думая, сокращает дистанцию и замирает в паре сантиметров от чужих губ. Феликс не дышит. Не дышит ведь? Мертвецы же не дышат, а значит, и Феликс не должен? Но эти бесполезные мысли выветриваются из головы Хвана мгновенно, потому что он целует Ли. Сперва прерывисто и неуверенно, а потом всё более складно и напористо. Феликс отвечает на поцелуй.       Это вообще нормально? Хёнджин в самом деле целует его.       Хван старается не думать об этом, но в его голове продолжают всплывать дурацкие мысли. Губы Феликса холодные, но мягкие. Сердце Хёнджина колотится, а у Феликса и вовсе сердца в груди нет. Что они делают? И почему они это делают?       Почему Хёнджин чувствует всё это?       Хван отстраняется, опуская голову вниз. Невнятное чувство дежавю, будто он когда-то уже целовался вот так, чувстовал всё это. Но ведь такого не было.       — Всё хорошо? — спрашивает Феликс.       — Нет. Я не знаю... — отвечает Хёнджин. — Зачем ты это сделал?       — Я только подошёл ближе. Ты сам поцеловал меня.       — Ты отвечал на поцелуй! — Хёнджин дрожит то ли от злости, то ли от страха. Что же в самом деле они наделали?       — Мне тоже этого хотелось, — Феликс проводит рукой по чужим волосам. — Ты в самом деле хотел меня нарисовать, или вот что скрывалось за той фразой?       — Я не знаю.       Феликс обнимает Хёнджина, кладя голову на его плечо. Хван замирает, не отвечая на объятия, но и не вырываясь.       — Ты боишься, — сказал Ли, мягко проводя рукой по спине Хвана. Хёнджина пробирало дрожью от каждого движения. Да, он боится. Прямо сейчас ему кажется, что Феликс в любой момент может разорвать его на части, и Хёнджин ничего не сможет сделать. — Я не причиню тебе вред.       — Ты так говоришь, но ты и сам не знаешь, — отвечает Хван.       — Ты прав. Но я знаю, что с тобой я чувствую.       — Что? — Хёнджин взглядом упирается в светлую макушку.       — Твои губы тёплые. Я почувствовал это. Я ни разу не чувствовал тепло после пробуждения. Но сейчас, с тобой, я чувствовал.       Сердце Хёнджина пропустило удар.       Это становилось всё более странным.