12. Подвох
16 июля 2022 г., 00:13
Холодные руки на горячем податливом теле, холодные мягкие губы на таких же мягких горячих, тихий стон и мольба не останавливаться — если бы Хёнджину сказали, что с ним будет происходить всё это после того, как небо заалело, он бы не поверил. Но это происходит. Снова.
Он не может противиться этому. Хотел бы, но не может. Мысли о том, что это неправильно, что они не должны этого делать, что это ненормально, выветриваются, стоит только ледяным пальцам Феликса коснуться Хёнджиновой кожи. И тогда остаётся только желание и страх.
Желание целовать и касаться, зарываться пальцами в блондинистые волосы, заглядывать в бездонно-чёрные глаза, ища там чувства. Не находить в них ничего, и бояться. Бояться, что пустые глаза станут последним, что Хёнджин увидит в своей жизни. Почему-то страх брал своё только в такие моменты. Он существовал всегда, но заставлял Хёнджина цепенеть только в руках Феликса.
Не убежать и не вырваться. Феликс не держит его крепкой хваткой, не заставляет прижиматься к себе, не удерживает (разве что для того, чтобы Хёнджин не упал). И всё же Хёнджин чувствует, что не сможет сбежать. В эти моменты он в руках Феликса. Весь он, без остатка.
— Ты в порядке? — всегда спрашивает Феликс, и Хёнджин наконец научился говорить «да», вместо «я не знаю», хотя по правде он никогда не был в порядке. Уж точно не тогда, когда в чёрных глазах мертвеца нет ничего, кроме пустоты и безразличия. — Хочешь...
— Хочу, — Хёнджину плевать, что ему предлагает Феликс. Он всего хочет. До тех пор, пока он в чужих руках, он согласен на всё. Так странно.
Феликс перебирает пальцами длинные красные пряди, вдыхает воздух возле Хёнджина жадно и громко (теперь Хван знает, что Феликс всё-таки дышит, что делает его чуть менее мёртвым), зарывается носом в чужую шею и целует-целует-целует. Хёнджин в его руках — безвольная кукла — только и может, что поддаваться, принимать ласку (если это вообще может быть лаской от бесчувственного Феликса) и целовать в ответ.
«Рядом с тобой я чувствую тепло», — говорит Феликс, и Хёнджин убеждает себя, что этого достаточно. Убеждает себя, что ощущение тепла может превратиться в чувства. Убеждает себя, сам не до конца понимая, зачем.
Не разумнее ли не приближаться, избегать? Не разумнее ли быть подальше? «Замри или беги», кричат инстинкты, но Хёнджин не может бежать. Он замирает, отдаётся своим желаниям, целует и касается Феликса в надежде, что мертвец тоже почувствует это.
Но что — это? Внутри Хёнджина бессвязное, необъяснимое желание просто быть в руках Феликса. Зачем Хёнджину чувства мертвеца? Зачем Хёнджину чувства к мертвецу?
«Ты пахнешь человеком», — говорит Феликс, и Хёнджин вздрагивает от этих слов. Ли целует в шею, сжимает холодными руками талию, заставляет трепетать и ждать следующих действий.
Убьёт или отпустит?
Но ничего за этим не следует. Поцелуи и прикосновения. Вот из чего состоят их отношения. Вот на что решается Хёнджин, и дальше чего не заходит Феликс. Потому что Хёнджин — тот, кто начинает это всё. Он всегда первым целует, и только потом его начинает охватывать животный страх и оцепенение поровну с желанием не останавливаться.
У Хвана подкашиваются ноги и сбивается дыхание. Феликс придерживает его, отстраняется от чужой шеи и заглядывает в Хёнджиновы глаза. В них — миллион эмоций. В Феликсовых — ни одной. Глубокая чернота и пустота, и лишь красные огоньки зрачков мерцают.
— Хватит? — спрашивает Феликс.
Хёнджин кивает, прикрывая глаза. С трудом, неохотно. Но головой он понимает — хватит, нужно остановиться. Ликс отпускает его, и Хван из безвольной куклы превращается в живого человека. Оцепенение и животный страх исчезают, забиваются другими мыслями и чувствами, волной накатывающими в опустевшую до этого голову. Превращаются в пугливых чёрных котят, забившихся в тёмный угол и ждущих, когда шум других важных мыслей пройдёт, а голова снова опустеет, чтобы в пустоте казаться грозными пантерами. Страх — ему только волю дай — загрызёт. Феликс точно с ним что-то сделал, иначе Хёнджин не мог объяснить происходящее. Ли Феликс не был обычным мертвецом, и с каждым разом Хёнджин всё больше в этом убеждался.
Мертвец делает шаг назад и осматривает свои руки, которые всего мгновение назад касались Хёнджина.
— Что такое? — спрашивает Хван, уже вполне пришедший в себя. Мысли — важные и шумные — делают его живым человеком, а не безвольной куклой, выпавшей из рук Феликса.
— Тепло, — отвечает Ликс. — Такое ощущение, будто скоро я в самом деле увижу, как оно исчезает, — Ли поднимает взгляд на Хёнджина. — Когда я не касаюсь тебя, я не чувствую тепла. После прикосновения оно рассеивается без следа. Я чувствую, как оно исчезает, и ничего не могу сделать.
Хёнджин хотел подобрать хоть какие-то слова утешения, но не смог. Да и есть ли смысл пытаться утешить Феликса? Он испытывал физическое тепло, но не эмоции. Был ли он по-настоящему расстроен? Кто знает.
Феликс повернул голову в сторону выхода из проулка, нахмурил брови.
— Кто-то идёт. Живой.
Будет лучше, если их здесь не увидят. Хёнджин не хочет недопониманий в команде. Их осудят, если застукают вот так. Нет, не осудят. Это будет настоящий скандал. И в лучшем случае Хёнджин получит в нос от Чонина, а в худшем — от Чанбина, потому что если Со узнает о том, что Хван делает с Феликсом, то его лицо наверняка скривится сперва в ужасе, а потом в отвращении.
Чанбин боится мертвецов, питает к ним ненависть и навряд ли поймёт, как вообще можно поцеловать «черноглазую тварь». Хёнджин, если честно, тоже не понимает. Он целует не тварь, а Феликса. С чёрными глазами и по-акульи острыми зубами, с не кровоточащим, но будто свежим разрезом посреди груди и без сердца. Но Феликса, так похожего на живого человека, дышащего, говорящего, со шрамом на плече от пули Чонина и со светлой, Хёнджин знал, со светлой душой.
— Нет, подожди... — сказал Феликс. — Не живой?..
***
— Заебало, — Чанбин нервно дёргает ногой, сидя за кухонным столом с чашкой кофе. — Это уже даже не смешно, они буквально повсюду. Они мне скоро снова сниться начнут, блять. Чонин стоит возле умывальника, сложив руки на груди, обдумывая всё. Чан продолжает перемешивать свой кофе, тоже явно находясь в мыслительном процессе. Поебень какая-то. — Весь город усеян мертвецами. Минсоны хотят перебраться ближе к нам, — сказал Чонин натянуто-спокойно. Настоящая беспросветная поебень. — И ты согласился? — удивился Бин. — Ты? — А что я должен был сказать? «Нет, идите нахуй»? Трупы шастают по всему городу. Это вынужденная мера. Пусть они меня раздражают, но в нынешней ситуации будет тупо отказывать им. Я не прав, Чан? Чан всё продолжал перемешивать кофе, будто и не слышал обращение. — Чан! — Что? — спохватился Бан. — Где ты летаешь? Бесишь. — Тебе не кажется это странным? — говорит Чан, будто его только что осенило. — Что именно? — терпеливо спрашивает Ян. В последнее время Чан стал похож на Хвана — тоже всё время в своих мыслях. Это раздражает до чёртиков на плечах, которые нашёптывают неприятные и даже мерзкие вещи: «он мыслями рядом с мертвецом, а ты всё ещё готов вверить в его руки свою жизнь». — Сынмин, — просто говорит Чан, и больше ничего не добавляет. — Что Сынмин? — уже чуть менее терпеливо спросил Чонин. Он не настроен играть в угадайку. — Когда вы в последний раз хоть что-то слышали о нём? У Чонина в голове завертелись шестерёнки. — В тот день, когда ты травмировал ногу, он уже не выходил на связь. Где-то за день-два до? — Вот и я о том же, — кивнул Чан. — Разве Ким Сынмин не твой друг? — спросил Чанбин у Чана. — К чему ты клонишь? — Друг — не друг, похер, но вам не кажется странным, что он исчез в такой подходящий момент? — Раньше... где бы мы ни находились, Ким Сынмин всегда был на связи и появлялся в самый подходящий момент, — проговорил Чонин. — Но вот в один день он очень удачно исчезает, и мы остаёмся наедине с кучей мертвецов. Какое занимательное совпадение. Ты об этом? Чан снова кивнул. Шестерёнки в голове Чонина начали запускать невъебенно сложный механизм. — А Минхо уверен, что мертвецов кто-то приманивает, — добавил Бан. — То есть ты думаешь, что это мог быть Ким Сынмин? Мы не можем быть уверены, может, он просто сдох, — отвечает Чонин. — Ага, — согласился Чан. — И ты в это, разумеется, не веришь. — Абсолютно не верю. Чонин потерял веру в тот день, когда его родителей разорвали мертвецы. Верить, доверять, оберегать — слова, которые потеряли смысл, когда небо стало багровым. От крови разодранных в клочья людей или от какой-то аномалии, вместе с которой появились черноглазые мрази — уже давно плевать. Небо пестрит оттенками красного — от цвета венозной крови, иногда такого тёмного, что почти чёрного, до ярко-алого, как волосы Хвана. Верить, доверять, оберегать — отголоски прошлой жизни, слова, которые существуют в своём прежнем значении только для того, чтобы объяснить отношение Чонина к Бан Чану и (немного меньше) к Со Чанбину. — Вы сейчас на серьёзных щщах обвиняете пропавшего Ким Сынмина в том, в чём ещё не так давно Ли Минхо обвинял Феликса, я правильно понимаю схему? — спросил Чанбин. Чонин пожал плечами, мол, да. — Вы адекватные? Сперва убедитесь, что это действительно не делает мертвец. — Будь честен с собой, Бин, мертвец не выглядит настолько умным, чтобы ебать нам мозги так долго и так умело, — начал Чонин. — Сколько он здесь? Уже месяца два? Больше? И какую часть этого времени он проводит хоть с кем-то из нас или буквально в нашем поле зрения? Да и смысл заниматься этим? Чтобы что? Хотел бы он нас сожрать или просто так убить, или «обратить» в себе подобных — зачем тратить на это столько времени? Зачем приманивать других мертвецов в город? — Хорошо, а зачем это Сынмину? — А зачем ему нам помогать? Зачем преследовать нас тенью на протяжении двух лет? — Это совершенно другое, — сказал Чанбин. С таким же успехом можно обвинить мертвеца в том, что он им тоже помогает. — Но ответа мы не знаем ни на один из вопросов. — Бред. — Это всё бред с тех пор, как небо стало красным. Чанбин нахмурился. — Всё равно херня это всё. — Может, и херня, — согласился Чан. — Но меня всё равно напрягает это. Ты прав, Бин, для меня Сынмо друг, мы разговаривали с ним почти каждый день на протяжении двух лет. Иногда мне кажется, я знаю его даже лучше, чем тебя или Чонина. Но именно поэтому меня не покидает ощущение, что что-то в его исчезновении не так. Во всей этой ситуации. Будто в этом есть неебический подвох. — Знаешь, в чём ещё есть неебический подвох? В сраном мертвеце, который живёт с нами в одном доме, — сказал Со. Чан уже открыл рот для очередного ответа, когда во входную дверь довольно громко постучали. Трое переглянулись. — Мы кого-то ждём? — спрашивает Чанбин. — Хёнджин не стучался бы. — Минсоны? — неуверенно бросил Чан, смотря на Чонина. Тот пожал плечами. Вообще-то он не договаривался с Ли о визитах. В дверь снова постучали. — Эу, кто-то есть дома? — голос Хан Джисона за дверью заставил всех немного расслабиться. Чонин убрал пистолет, который уж было успел достать. Открыв двери, Ян увидел перед собой лицо Хана, на котором красовалась натянутая нервная улыбка. — Тут такое дело... — пробубнил «гость», — у вас водки не найдётся? — Кого, блять...***
— И ты хотел вот это залить спиртом? Да ты обоссышься от боли, — Ян Чонин стоит над Минхо, не особо стараясь скрыть насмешку в голосе. — У тебя забыл спросить, — фыркает в ответ Ли. — В последний раз я драл себе колени вот так, когда был в младшей школе, — продолжает насмехаться Ян. — Что ты вообще делал, чтобы получилось такое мясо? Отсасывал прямо на асфальте? — Блять, ещё одно слово!.. — И ты ничего не сделаешь, — перебивает Минхо Джисон, закрывая тому рот рукой. Ли просто кипит от злости. Ещё немного и у него из ушей пар пойдёт, а Ян Чонин точно получит по челюсти кулаком, если не успеет увернуться. А потом Минхо, очевидно, получит в челюсть в ответ, и начнётся драка. Спасибо, увольте, ебал Джисон такие приключения на трезвую голову, да и не на трезвую тоже. Хан максимально дружелюбно улыбается, обращаясь к Чонину: — Есть огромное количество способов ободрать колени и ладони, почему же сразу отсос? — Потому что, глядя на вас, ничего другого в голову не приходит, — фыркает Ян. — Так, может, ты хочешь присоединиться? — всё так же наигранно-дружелюбно спрашивает Джисон, сбивая с младшего всю спесь. — Фу, что за... — Господи, да что за балаган вы устраиваете каждый раз... — вздыхает Чан, зашедший в комнату с антисептиком в руках. — Если мы собираемся жить в соседних домах, вам нужно научиться хотя бы игнорировать друг друга. Я не прошу от вас дружелюбия. Очевидно, его не будет. — Откуда бы ему взяться, твой дружок настоящий гомофоб, — отвечает Минхо. — То есть ты не отрицаешь... — снова завёл шарманку Ян, но Чан перебил его: — Мы проведём беседу, — он улыбнулся такой же наигранно-дружелюбной улыбкой, как Джисон до этого. — Но всё же, как так получилось? Ты упал? — лицо Бана сделалось обратно серьёзным. — Ебучие зомби, — ответил Ли. Ясно, без деталей. Ну не очень-то и хотелось. — Как твоя нога? — встречно поинтересовался он. — Как видишь, хожу без костылей и даже почти не хромаю, — Чан вручил антисептик Джисону, чтобы тот сам занялся ранами Ли. — Хотя бедро всё ещё ноет. На самом деле Чан почти не хромает только потому, что прикладывает ради этого неебические усилия. Притворяться сильным вошло у него в привычку. Самый старший всё-таки, должен быть примером. — Диалог двух дедов, — прыснул Джисон, опустившийся перед Минхо на колени. — Если будет сильно жечь, говори, понял? Нехрен терпеть молча. Чонин наверняка хотел отпустить очередной уёбский комментарий, но воздержался. Чан кивнул в сторону выхода, приглашая Яна выйти с ним и оставить Минсонов наедине. Они все прекрасно знают, что у этих двоих мир схлопывается друг на друге. — Только не говори, что реально собрался проводить со мной беседу, — сказал Ян, как только дверь за ними закрылась. — Если честно, — сказал Чан, — хотелось бы, но полагаю, что не сейчас. — Потом у тебя не будет возможности. Валяй, пока я в настроении. — Почему из всех возможных тем для подъебов ты больше всего цепляешься к их отношениям? Точно так же с Чанбином и Хёнджином. Ты издеваешься над тем, что для кого-то в порядке вещей, а для кого-то даже неправда. — «Неправда»? Ты реально веришь, что Хёнджин с Чанбином не трахаются? Или что этого не делают Минсоны? — Я не об этом сейчас говорю, Чонин. Какая разница, кто кому нравится или кто кого трахает? Это уж точно не то, что должно волновать в нынешних реалиях. — Ну меня волнует. Мне такое не нравится. — Тогда у тебя проблемы, которые надо решать. — Единственная моя проблема сейчас — дохуя мертвецов в городе. — Йена. — А ты, — Чонин ткнул пальцем в грудь Чану, — мне не отец, чтобы отчитывать или проводить «беседы». Сам-то чем от них отличаешься? Имея чувства к мертвецу? Или ты его уже и трахнул? В некрофилы заделался, а? — Что за хуйню ты порешь? — А что? Мне кажется, сейчас самое время обсудить твои чувства, нет? Раз уж мы проводим «беседу». Ну так что? Каково это — проводить ночи в компании мертвеца? Вы в самом деле только обходите окрестности? — Чонин, перестань. — Он-то хоть знает о том, что ты о нём думаешь? Хотя какая разница — он же мертвец, ничего не чувствует. Что смотришь? Опять сорвёшься? Ну давай, чего ждёшь? Будто бы я тебя боюсь. — Какой же ты, блять, мерзкий, — сухо сказал Чан. — Родители тебя, видимо, вообще не воспитывали. — Не смей говорить о моих родителях. — Или что? Ты сорвёшься? Будто бы я тебя боюсь, — повторяет Чан чужие слова. Назревающую драку прервал противный скрип двери. Хан Джисон вышел из комнаты, переключив внимание Чана и Чонина на себя. — Спасибо, — сказал Хан, протягивая бутылочку антисептика Чану. — Оставьте себе, — сказал Бан. — Пригодится. — Ладно, — пожал плечами Джисон. — А что у вас с лицами? Я прервал какой-то важный разговор? Хан с трудом сдержался, чтобы не поёжиться. Что Чан, что Чонин смотрели на него так, будто сожрать хотели. Ну и нахер он сюда вышел? Лучше бы в комнате с Минхо оставался. — Нет, — ответил Чан. «Скорее, намечающуюся драку», — не сказал он. В кармане Чана заработал «телефон». Он не расслышал, что сказали по ту сторону. Чонин с Джисоном замерли, смотря на то, как он достаёт рацию. Почему у них такие лица? — Что? Повтори, — обратился Чан к Чанбину по ту сторону, ведь навряд ли Хёнджин «звонил» бы ему. Хван вообще с рациями не особо дружит, спасибо хоть научился отвечать. — Давно не слышались, Чан, — прозвучал голос Сынмина из «телефона».
