Вернуть сердце мертвеца

      Два года назад.       Холодный пустой морг, тусклый свет из окна — электричества уже давным-давно нет, некому следить за станциями — они смотрят друг на друга холодно и почти безразлично. Почти — потому что Феликс знает, что в его собственном взгляде пляшут искры ненависти. Человек напротив — угроза, опасность и предательство воплоти. В чужих глазах, помимо холода, мелькает необъятная жалость. Кого ты жалеешь, Ким Сынмин? Уж не Феликса ли?       — Что ты собираешься делать? — Феликс рычит.       — Убить тебя.       — И чего ты этим добьёшься? Моя смерть ничего не даст.       — Мне хотя бы будет спокойнее.       — Ты совершаешь ошибку, Сынмин.       — Нет, это ты совершаешь одну и ту же ошибку, сколько бы я не возвращал нас назад. Ты всегда выбираешь это, — он ладонью указывает на всё вокруг себя.       Холодный пустой морг, тусклый свет из окна, и они смотрят друг на друга холодно и почти безразлично.       — Ты не сможешь меня убить, тебе смелости не хватит.       — Я смогу.       — Ты любишь меня.       — Да, но не так, — отвечает Сынмин. Горько. Фальшиво.       — Моя смерть ничего не решит.       — Мне хотя бы будет спокойнее.       Холодный пустой морг, тусклый свет из окна...       Сейчас.       Сколько раз?       Сколько грёбаных раз Ким Сынмин прокручивал этот разговор, прежде чем действительно убить Феликса? Сколько грёбаных раз он делал это, прежде чем вырезать сердце Феликса?       Феликс впервые чувствует злость с момента своего пробуждения. Он чувствует жгучую ненависть, ядовитую обиду и бесконечно глубокое чувство предательства. Ким Сынмин убил его. Он вырезал его сердце. Отомстил за свою безответную любовь.       — Где моё сердце? — чёрные глаза Феликса встречаются с человечьими Сынминовыми.       — Так ты вспомнил, — рука Кима всё так же остаётся в ладони Феликса. Ли сжимает её крепко, желая причинить боль, но у Сынмина не дрожит ни единый мускул на лице.       Ну разумеется.       Ким Сынмин — не человек. Он такой же мертвец, как теперь Феликс или те твари на улице.       Только глаза у него человечьи.       И сердце у него живое.       — Верни моё сердце, — шипит Феликс, заставляя Хёнджина, стоящего рядом, поёжиться.       — О чём вы? Что случилось, Феликс?       — Он убил меня два года назад, — ответил Ли, всё так же смотря только в глаза Сынмину. — А после вырезал моё сердце. Зачем оно тебе? Настолько весело причинять мне боль?       — Будто ты её чувствуешь без сердца, — ответил Сынмин.       — С тобой — чувствую, — отвечает Феликс и снова сжимает чужую руку. Сынминовы глаза смотрят безразлично, а на лице холодная, ядовитая улыбка.       — Так ты не всё вспомнил, — прыскает Ким. — Разве ты не помнишь, почему я сделал это?       «Ты любишь меня», — эхом отдавалось воспоминание в голове.       Феликс собирается разорвать Ким Сынмина на куски. Плевать на сердце, на Хёнджина, на Чана. Плевать на всё остальное. Он просто ненавидит до глубины души, и этого чувства достаточно, чтобы свернуть ему шею, распотрошить его внутренности, и не дать собраться заново. Может, это наконец утолит его голод, заставит чужой голос внутри заткнуться.       А голос внутри визжит и стенает. Кричит сильнее, громче, яростнее.       Сынмин полная противоположность Чану. Сейчас Феликс в полушаге, чтобы не поддаться желаниям мертвеца, сейчас он даже не пытается противиться этому голосу. Сынмин пробуждает ненависть. Чан будит любовь. Ким Сынмин — вот на кого направлено желание рвать и метать Феликса. Во всяком случае тот, на кого это желание можно направить.       — Я порву тебя на куски, — рычит Феликс и свободной рукой цепляется за чужой ворот.       — Не порвёшь, — с лёгкой улыбкой говорит Сынмин.       И всё исчезает.       Он снова сделал это. И теперь Феликс точно вспомнил.

***

      День не заладился с самого утра. Сперва Чанбин спалил кофе, так что гарью пропах весь дом, потом Хёнджин начал ныть, что у него от этого запаха болит голова, и вообще кофе пить вредно, кофе невкусный и «его не должно быть в нашем доме». Добил Чонин, которого не было ни в доме, ни во дворе. Вообще нигде не было.       Чан с квадратной головой вышел на улицу. «Телефон» в кармане зашумел.       — С добрым утром, почти-что-лидер, — Сынмин на той стороне был чуть бодрее Чана, но не намного.       — Я бы не назвал это утро добрым, Сынмо. Где Чонин?       — В магазин пошёл же, разве нет?       — Сам?       — Ага. Стой, а ты чего так удивляешься? Ты не знал? Ян сказал, что ты знаешь.       — Блять… — только и смог выдохнуть Чан. Нихерна Ян ему не сказал. Чан вообще спал, когда тот ушёл. Он зашёл в дом, надел кобуру на бедро и, крикнув ребятам, что уходит, пошёл за Чонином.       — Чан, да чего ты так паришься, что с твоим Чонином станется-то? — Ким по ту сторону уже что-то жевал. — Он вам всем фору даст.       — Я не сомневаюсь в этом, он думает, что он самый крутой. А ещё, ты же знаешь, он психованный. Если что-то пойдёт не так, мы проблем не оберёмся. Он жутко раздражительный, когда что-то идёт не по его плану.       Всё всегда идёт не по плану.       — Всё-таки метишь на место лидера?       — Вовсе нет, — возразил Чан. Ближайший супермаркет уже был в поле зрения. — Чонин здесь?       — Кто знает. Я не слежу за ним каждую секунду его жизни. Я и на тебя-то сейчас не смотрю.       — Херово, потому что это твоя единственная работа, кроме как жрать.       — Осторожнее, будешь грубить, твоя шайка останется без снайпера.       — Я грублю тебе уже два года, и ты всё ещё здесь.       — Где — здесь?

***

      — Почему? — спрашивает блондин, когда Чан убирает от его затылка пистолет.       Что за дурацкий вопрос? Потому что Чан не будет убивать живого человека с нихуя.       Но вот незнакомец оборачивается, и всё внутри Бана сжимается в маленький комок — чёрные глаза мертвеца смотрят прямо на него, заглядывают в душу, переворачивают сердце вверх дном. Чан никогда такого не испытывал.       — Почему? — повторяет светловолосый незнакомец и Чан отмирает.       — Что «почему»?       — Убей меня, — говорит блондин. — Разве ты не за этим здесь? Убей, и всё на этом. Я же мертвец.       Слова не лишены смысла, но рука Чана всё равно не может подняться, чтобы снова наставить на него пистолет. Незнакомец занимает собой все мысли, а внутри Чана разливается вязкое и липкое желание. Желание быть рядом, защищать. Желание доверить ему свою жизнь. Незнакомцу. Мертвецу.       — Впервые вижу говорящего зомби, — отвечает Чан, едва ли осознавая, что он вообще несёт. В груди всё стянуто в тугой узел. Липкое чувство дежавю вперемешку с чем-то другим.       — Впервые вижу живого человека, — отвечает незнакомец, не скрывая фальшь в голосе.        — Как тебя зовут? — спрашивает Чан.       — Ли Феликс, — отвечает блондин.       — А меня Бан Чан. Извини, руку протягивать не буду.       — И не надо, — сухо отвечает мертвец. — Могу откусить.       Чан замирает на несколько мгновений. Лица Феликса — пропитанного безразличием лица фарфоровой куклы с чёрными глазами — вдруг касается холодная улыбка. Жутко пугающая и одновременно пленяющая.       — Ты не выглядишь опасным, — говорит Чан и сам себе поражается: почему незнакомец не выглядит опасным? Почему в голове Чана мысли о безоговорочном доверии, если они видятся впервые в жизни? Почему он почти что физически ощущает скользкое и невнятное чувство, будто они уже давным-давно знакомы, а за чёрными глазами прячется белоснежная душа?       — Ты очень спокойно реагируешь на говорящего мертвеца, — говорит Феликс.       — Я в душе не ебу, как на тебя реагировать. Я шокирован до глубины души, — отвечает Чан и даже не врёт.       Всё, что сейчас происходит, — абсолютно нереально и неправильно, так не должно быть. Голос разума кричит и вопит, что это бред. Другой голос, где-то за пределами разума, говорит, что нет ничего более правильного, чем происходящее прямо сейчас. Всё должно быть именно так.       То, как чуть позже Феликс предвидит появление Чонина, вызывает внутри Чана неподдельный восторг.       Разум кричит, что это жутко, что надо бежать, быть может, даже лучше убить мертвеца. Голос за разумом восхищается каждым его движением и словом.       Чонин реагирует до смешного предсказуемо.       — Чан, отойди нахуй от него, — пистолет наставлен на Феликса.       — Воу-воу-воу, Йена, подожди, послушай, ты же сам видишь, он живой...       — У него чёрные глаза, он не живой!       — Это правда, я не живой, — соглашается Феликс.       — Заткнись! — шикает Чонин. — Понятия не имею, что ты такое, но в живых я тебя точно не оставлю.       Чан не сразу понимает, что тело среагировало быстрее мозга. Он держит Чонина за руку, отводя дуло пистолета от Феликса. Чонин выстрелил, да, но, кажется, не задел блондина.       Младший сверлит Чана глазами, прошибает вспыхнувшей на секунду ненавистью в глазах. Рука его дрожит от крепкой Чановой хватки, но Ян Чонин скорее сломает себе руку, чем выпустит пистолет.       — Какого хуя ты делаешь? — цедит Ян.       — Он же живой, неужели ты не видишь? Я разговаривал с ним!       Чонин испепеляет взглядом.       Чан только сейчас начинает по-настоящему приходить в себя. Весь этот спор с Чонином — стоит ли незнакомец того, чтобы накалять их отношения? Голова говорит, что нет, не стоит. Что-то глубже говорит, что Феликс стоит всего.