Вернуть сердце мертвеца

      Внутри Феликса горела ненависть. Яркая и горячая, она прожигала внутренности и билась в груди вместо вырезанного сердца. Сколько раз он это делал? Сколько раз вот так издевался над Феликсом? Сколько раз он возвращал их всех в тот или иной момент жизни?       Феликс вспомнил. Вспомнил себя и Ким Сынмина. Вспомнил их дружбу. А потом жестокое предательство.       Когда-то давно.       — Как тебя зовут? — спрашивает мальчик, опускаясь на корточки возле Феликса. Они одногодки — так сказал мельком Папа. Но Феликсу нельзя было ни с кем разговаривать. Он отличался.       Поэтому Ликс молчит, всё так же колупая веткой ямку в земле. Ему нельзя было ни с кем играть. Он опускает голову ниже, чтобы длинная чёлка скрыла мальчика из поля зрения, и продолжает молча заниматься своим очень важным делом.       — Папа разрешил нам с тобой поиграть. Если не веришь — спроси у него, — но мальчик не отстаёт. — Эй, ну посмотри на меня, мне правда Папа разрешил, давай поиграем?       Мальчик протягивает руку и хватает ветку, которой Феликс возил по земле. Ли замирает.       — Папа разрешил нам поиграть, — повторяет мальчик. — Он тебе всё разрешил со мной, честно.       — Прям всё-всё? — спрашивает Феликс, нарушив наконец своё молчание.       — Ну конечно! — отвечает мальчик, явно жутко обрадовавшись, что Ликс наконец отреагировал на него.       И всё-таки Феликс не поднимает взгляда.       — Как тебя зовут? — спрашивает снова мальчик.       — Феликс.       — А меня Сынмин! Давай поиграем?       Ладонь Сынмина накрывает Феликсову, разнося тепло по телу. Раньше Феликсу нельзя было ни с кем играть, и у Папы были на это причины. Феликс понимал их. Ну, насколько ребёнок вообще может понимать то, что он делает с другими.       Ликс поднимает голову и смотрит на Сынмина. Раскосые тёмные глаза, пухлые розовые губы и тёмная прямая челка. Сынмин красивый, думается ему. Но всего через пару мгновений красивое дружелюбное лицо скривится в ужасе, и мальчик убежит. Или так и замрёт, не в силах и пошевелиться. Все так делают.       Вот он всё-таки замирает, и вместе с ним замирает Феликсово сердце.       «Опять», — думает ребёнок, и на сердце появляется гадкое чувство безысходности. Вовсе не то чувство, которое должен испытывать маленький мальчик.       У Ликса глаза чёрные, как Бездна. Так взрослые говорят. И только красные огоньки горят вместо зрачков. Маленький демон, не умеющий быть человеком. Пока что не умеющий, но Папа обещал, что Феликс научится. Папа говорил, что он сильнее других, поэтому не может контролировать это. Чёрные глаза, как у мертвецов из Бездны, часто пугали даже взрослых, таких как Папа. Что уж говорить о детях — они поддавались страху куда сильнее, а часто и вовсе не могли его выдержать. И вот Феликс встретился взглядом с Сынмином.       — Ого... — прошептал мальчик. — У тебя всё лицо усыпано веснушками.       Феликс растерялся.       — Чего?       — Не знал, что у нас тоже могут быть веснушки, — Сынмин засветился радостной улыбкой. — Очень круто!       — Тебе, что, не страшно?       — Из-за веснушек? А разве должно быть?       — Из-за моих глаз, — сказал Феликс, указывая пальцем на чёрные глаза. — Разве тебе не страшно?       — Ну они странные, — пожал плечами мальчик. — Цвета Бездны. Но совсем не страшные ведь.       Отчего-то каждый демон знает, какого цвета Бездна. Но никто не вспоминает, что небо над ней алое, будто там вечный закат. Или вечный пожар. Про второе сравнение Феликс узнал, уже будучи постарше.       Чуть позже Ликс узнает от Папы, что Сынмин тоже необычный. Папа разрешит им дружить и проводить время вместе. Разрешит Феликсу учиться вместе с Сынмином, разрешит им тренироваться друг на друге — потому что они оба сильные, и не страшно, если кто-нибудь из них поранится от чужих сил. Папа говорил, что на них всё заживает, как на собаках. Только спустя много лет Феликс понял, что это такой-себе метод воспитания детей, даже будь они маленькими демонами.       И всё же они выросли.       — Маленький демон, — прыскает Сынмин, перебирая чужие светлые волосы. Феликс набрался дурацких вещей у людей — стал краситься, особенно тщательно выбирать одежду, но зато перестал прятаться от чужого внимания. Теперь-то он взрослый, он может контролировать свою силу.       Феликс смотрит чёрными глазами сонно. Совсем неохота поднимать голову с чужих колен. С Сынмином ему не нужно прятать свои глаза, хотя ему теперь совсем несложно будет хоть всю жизнь прожить с человечьими. Обычно он так и делает — просто временами хочется подразнить Сынмина. Вспомнить детство.       — Тебе же нравится.       — Мне нравилось, когда мы были детьми, а сейчас это странно, — отвечает Сынмин, но упрёка в его голосе совсем нет. — Ты взрослый ведь, а глаза всё равно чёрные, как Бездна. Детские. Люди испугаются, если увидят. Да и твоя сила влияет.       — Но сейчас здесь только ты и я.       А Сынмину его сила не страшна. Она почти не работает.       — Всегда были только «ты и я», — говорит Сынмин. — Тебе не надоело?       — Совсем не надоело. А что ты предлагаешь? — Феликс заинтересовался.       — Теперь ты можешь жить с людьми, — пожимает плечами Ким.       — И что, мне пожить с людьми?       — А тебе не интересно? Как они живут, какой их мир, их взгляды? Мы были там столько раз, но что мы знаем о людях? Я бы хотел пожить среди людей. Не просто побывать в их школах и университетах. Побыть частью их мира.       — Ну так давай поживём. Нам нужно всего лишь найти квартиру? — говорит Феликс, поднимая голову с колен Сынмина.       — Ты не понял, — отвечает Ким. — По отдельности. Не оставаться же нам вечность вместе.       — Но разве так будет интересно? — у Феликса внутри засело что-то гадкое и скользкое. Они не расставались с Сынмином с самого детства, они выросли вместе, учились всему вместе, всё делали вместе. Они были почти братьями. «Почти» только потому, что у демонов не принято понятие «семьи» в привычном людям понимании.       И теперь Сынмин хочет быть по отдельности? Феликс не понимал этого желания. Но так уж сложилось — временами он вообще не понимал Сынмина.       — А тебе интересно слушать или рассказывать что-то новое, когда ты давно не видел Папу? — Феликс кивает. — Тут то же самое. Мы будем видеться и рассказывать друг другу интересное. Мы можем узнать множество разных вещей, познакомиться с людьми, по-настоящему среди них пожить. И рассказать друг другу — каждый своё. Идёт?       Гадкое чувство внутри Феликса перекрылось интересом. Пусть он Сынмина не понимал временами, но чужими идеями легко загорался, как спичка, стоит только искру дать.       — Идёт.       Тогда они говорили, что уже взрослые, но всё ещё оставались детьми.       А потом всё совсем изменилось.

***

      — Люди хуже тварей из Бездны. Они ранят друг друга без причины, они лгут, используют и выбрасывают. Они убивают ради забавы. Их мир прогнил до основания, у них нет ничего святого, — в голосе горечь и боль догорают свои последние секунды. Совсем скоро они сменятся холодным безразличием.       — Ты говоришь так только потому, что тебе разбили сердце. Не ты ли хотел узнать, каково это — любить как человек? Но вот тебя оставили у разбитого корыта, и ты обозлился на весь мир, на каждого человека, которого даже не знаешь. Люди уникальны, не все предатели, как и не все убийцы. Не все хотят разбить твоё сердце.       — Я говорю так, потому что человечество изжило себя.       — Не тебе решать это. Ты всего лишь маленький демон. Не божество, даже не Отец. Нам не позволено решать судьбу мира. Нас Мир не для этого создал.       — И всё же я могу открыть Бездну.       — Ты не посмеешь! — в голосе слышится надрыв. Разговор изначально никакого смысла не имеет.       Открыть Бездну — кто в здравом уме будет даже думать о таком? Феликса в детстве боялись только потому, что его сила брала свои истоки в Бездне, его остерегались даже взрослые просто потому, что он не мог контролировать силу внутри себя, не мог скрыть свои глаза бездонно-чёрного цвета. А теперь что же? Открыть Бездну? Безумие.       Только богам позволено решать такое. Они — не боги.       — Твари уничтожат людей, всех до единого! Ты сам видел, что происходит, когда они вылазят наружу. Можно справиться с одной тварью, десятью, но не тысячами и сотнями тысяч. Миру живых настанет конец, и нашему вместе с ним.       — Именно поэтому. Какой смысл у мира, где царит гниль? Да и кто меня остановит? Отец, которому давно плевать на людей? Или ты? Не смеши меня, ты слаб. Уж точно слабее меня.       В одних глазах, когда-то живых и любящих, теперь бесконечная пустота и безразличие. В других безысходность граничит со злостью. Непреклонная уверенность и отчаянная мольба. Два брата, оказавшиеся по разные стороны баррикад.       В тот день Феликс видел Сынмина в последний раз. И тогда же врата в Бездну были открыты. День, когда для людей небо заалело.       И день, когда для Феликса дружба с Сынмином рассыпалась на мириады осколков.       В следующий раз Феликс встретился уже с совершенно другим Ким Сынмином.

***

      Сколько раз Сынмин повторял одни и те же события? Сколько раз он отматывал время вспять, менял какие-то детали, чтобы всё шло так, как он хочет? Сколько раз он разговаривал с Феликсом до того, как к Ли вернулась память? И разговаривал ли вообще?       Как долго он пользовался беспомощностью Феликса?       Теперь Ликс вспомнил. Что-то было смутным и едва уловимым, что-то насыщенным и ясным. Какие-то вещи он вспомнил просто как факты. Но он вспомнил .       Отбери у демона его сердце — и он потеряет всё. Вместе с сердцем Феликс лишился и себя самого. Он не помнил, кто он, не помнил о своих силах до тех пор, пока не коснулся Сынмина. Он мог довольствоваться лишь осколками воспоминаний, отголосками прошлого, засевшими где-то вне сердца демона. В нём осталась только самая малость от него прежнего.       Феликса даже не волновала причина, по которой к нему вернулись воспоминания. Важно не это.       Теперь Ликс помнит. Но вместе с памятью пришла и душевная боль. Он помнит, но ничего не может сделать. Без сердца он лишён своих сил. Без сердца он едва ли отличается от тварей из Бездны, которые бродят по улицам. Острые акульи зубы, непроглядно-чёрные глаза, почти что когти на пальцах — Феликс всегда был похож на них, он всегда был выродком Бездны, но его силы отличали Ликса от мертвецов. Бьющееся в груди сердце делало его живым. И всё же теперь он мертвец. Без сердца, без чувств и эмоций. Практически. Теперь вместе с памятью вернулась и ненависть. Вместе с ненавистью вернулась и боль предательства. И больше ничего. Пустота и ненависть — теперь у Феликса было две компаньонки.       Сынмин вернул их назад — в тот день, когда Феликс только появился здесь. Вот только теперь Ликс помнит всё, что случилось. Теперь сила Сынмина снова не действует на него. Действует неправильно.       Сынмин разбудил осколки Бездны внутри Феликса своим прикосновением, вернул ему самую малую часть от того, что было. Наказал этим ещё больше. Он знает, что без сил Ликс ничего не сможет сделать. Знает, что помнить о петле и не иметь возможности из неё выбраться — худшее из возможных наказаний. И всё же за что Сынмин его наказывает? За то, что Феликс не полюбил его в ответ? Поэтому Сынмин лишил его памяти и чувств?       Но когда это Феликс обещал ему любовь?       Да и какой в этом смысл?       «Так ты не всё вспомнил. Разве ты не помнишь, почему я сделал это?»       Феликс в самом деле вспомнил не всё? Или Сынмин просто играл с ним, пытаясь запутать?       Одно было ясно точно: Ким Сынмин решил разыграть другие карты, и отмотал время чуть больше, чем на два месяца назад. Решил, что Феликсу стоит начать всё сначала.       Интересно, почему же он не выбрал тот день два года назад, когда Ликс очнулся без сердца? Не плевать ли Сынмину, какой промежуток времени Ли должен проживать снова? Но что-то внутри подсказывало, что ответ до невозможного банальный.       «Он хочет, чтобы я начал ошибаться с ними», — думает Феликс, и после этой мысли многое становится на свои места. Сейчас внутри Феликса алым огнём бьётся ненависть. Он может убить кого-нибудь из компании Чана. Или он может сделать что-то, из-за чего убьют его. И сейчас люди действительно могут это сделать — без сердца Феликс такой же, как твари из Бездны. Его запросто можно убить. Он слаб и беспомощен. Не по сравнению с людьми, но по сравнению с прошлым собой. И всё же если Чан захочет убить его, то сможет.       Феликс даст ему убить себя.       Твари из Бездны... Для людей — зомби, мертвецы. Для демонов — сотни тысяч загубленных душ, упавших в бездонную яму посреди Преисподней. Бездна — это гробница Мира, выгребная яма со своими желаниями, которые она навязывает каждому, кто окажется слишком слаб. А слабых на самом деле бесчисленное множество.       Открыть Бездну — начать грёбаный апокалипсис.       И как и в любой кроличьей норе, у Бездны есть свой вход и выход. И если входить туда никто не хотел, то выйти мечтала каждая тварь, застрявшая внизу.       Всё внутри Бездны теряло свою силу, она сжирала разум, отбирала жизнь, внушала желание и голод. Голос за разумом, который так часто слышал Феликс, желание рвать всё живое на куски — это то, что Бездна навязывала слабым. То, что остаётся у тварей. Разума у них больше нет. И не важно человек или демон. Тварь это уже ни то, ни другое. В самом деле мертвец. Они не противятся желанию. Странно, что Феликс смог воспротивиться без своих сил и сердца. Странно, что он даже в таком состоянии оказался способен противиться голосу Бездны.       Но Феликс всегда отличался.       Как, впрочем, и Сынмин.       Основная петля не может быть длиннее пяти лет. Это факт, который им обоим пришлось зазубрить. Сынмин просто не может делать петлю дольше — она рассыпается на осколки. Значит, время, которое им дал Сынмин, уже подходит к концу. До крайней даты осталось не больше года.       Отчего-то Феликсу казалось, что Сынмин выбрал точкой отсчёта день, когда Бездна была открыта. Он как змей, что кусает себя за хвост — всегда возвращается в одни и те же места. И всегда привязывает места к событиям. День, когда была открыта Бездна — наверняка событие, достойное стать точкой отсчёта для Сынмина.       Чан говорил, что небо покраснело четыре года назад. Вот и складывалось примерное время. Если Феликс доживёт до последнего дня петли, всё вернётся в день отсчёта. И потом заново. До бесконечности, пока петля не будет разорвана Сынмином или силами извне.       Если Сынмин не решит отмотать немного назад в пределах основной петли. Это он и сделал.       Когда они были детьми, без помощи Сынмина Феликс замечал петлю только на третий раз. Но тогда при нём были его силы. Если Сынмин делал петлю в присутствии Феликса, то Ликс понимал её точно так же, как Сынмин. Мир откатывается назад. Все проживают время петли заново. Все, кроме Сынмина. И кроме Феликса, если он был рядом. А ещё Отец мог замечать петлю, но ему в основном не было дела до игр маленьких демонов. До тех пор, пока они играли друг с другом и не вредили другим детям, им было позволено даже оборачивать время вспять. Всё равно маленькие демоны не могли изменить ход событий в чужих жизнях. У них сил не хватило бы.       — Как ты замечаешь петлю? — спросил однажды Сынмин.       — Сперва это кажется обычным дежавю, но чем чаще это происходит, тем очевиднее становится, что никакое это не дежавю, — ответил ему Феликс. — В конечном итоге какая-то мелочь просто открывает ящик с воспоминаниями, и это становится похожим на «День сурка». Но это если я угадываю петлю сам. А если с тобой, то это совсем по-другому. Я будто чувствую всё, что чувствуешь ты, и даже не зная о петле, понимаю, что мы в ней. Всё просто вдруг становится очевидным. Я будто перенимаю твоё знание себе. А потом начинаю думать, и в самом деле вспоминаю одинаковые события.       — Ты используешь свою силу на мне, чтобы узнать?       — Нет, не использую. Это не сила, это то, что я не могу контролировать, даже пытаясь. Я ведь не влияю на тебя, единственный, на кого это влияет — я сам. Я ворую твои чувства и перенимаю их на время. Но это не контролируется, как всё остальное. Это просто есть, и иногда оно появляется, когда чужие переживания слишком сильны. А ты постоянно думаешь о петле, когда управляешь ею... Ну и сам подумай: если бы я использовал силу, то тем, кто начал бы чувствовать что-то другое, был бы ты, а не я.       — Твои силы не влияют на меня так.       — Но всё-таки влияют.       — Ты не можешь заставить меня верить навязанным желаниям. Я сам выбираю, хочу этого или нет. Я сам выбираю, слушать тебя, твои желания, или делать по-своему.       — И что же обычно ты выбираешь?       — Проверь.       — Не хочу.       — Значит, ты и не узнаешь.       — Ты просто хочешь казаться загадочным, — прыскает Феликс. Очевидно, что Сынмин никогда не выбирал подчиниться.       Оглядываясь назад, сейчас Феликс понимает, как, должно быть, его силы работали с Сынмином. Эмоции и действия, которые Ликс пытался навязать Сынмину, скорее всего, звучали для него так же, как голос Бездны звучит в голове самого Феликса сейчас. Желание сильное, но невнятное, оно ощутимо давит, так и норовит заставить тебя поддаться. Но бороться с ним не невозможно. Теперь Феликс наконец-то понял, почему все так яростно клеймили его «выродком Бездны». Его сила действительно была подобна Бездне, пусть значительно слабее. Да, он мог подчинить. Но не навсегда, и ему для этого нужен был как минимум зрительный контакт. В идеале — касание, чтоб наверняка. И, как показывала практика, не на всех он мог влиять. Отец и несколько старших демонов были сильнее Феликса и легко игнорировали его попытки повлиять. Сынмин был почти на одном уровне с Ликсом, поэтому мог противиться ему, пусть сила Ли и была ощутимой. Все, кто слабее Феликса поддавались ему в два счёта. А слабых действительно множество.       В детстве Ликс не мог контролировать это. Более того, первое, что чувствуют те, кто слабее — животрепещущий ужас, а только после этого — слышат чужую волю. Вот почему в детстве Феликсу нельзя было общаться с другими детьми — он не умел контролировать силу, влиял на окружающих, даже не догадываясь об этом. Вводил их в состояние ужаса. Маленькое отродье Бездны, маленький особенный демон.       У Сынмина был иммунитет к его силе. Такой же, какой у Феликса к Бездне.       Поразительно, как всё повернулось, и при каких обстоятельствах Ли узнал о ещё одной своей особенности.       Поразительно, как ловко Сынмин провернул фокус с потерей памяти — украл демоническое сердце, лишил сил и воспоминаний, оставил Феликса в петле и просто наблюдал. Сколько раз Феликс проживал отведённое время и возвращался? Сколько раз Сынмин что-то менял, чтобы посмотреть, что будет? Сколько раз он игрался вот так? И для чего?       Апокалипсиса ему было мало? Теперь ему хотелось поиздеваться над Феликсом?       Сколько раз Сынмин виделся с беспомощным Феликсом и делал вид, что они незнакомы? Он талантливый актёр. Феликс как никто другой знал, насколько хорош Сынмин в изображении человеческих эмоций. Ведь когда «сюрприз» в петле происходит уже сотый раз, удивление можно только разыграть. Так и с остальным — когда ты прожил всё это не раз и не два, остаётся только изображать обычную жизнь.       Так сколько же всё-таки раз Сынмин разыгрывал одни и те же сцены, пока не облажался на самом простом?       С самого детства они безоговорочно доверяли друг другу.       «Дай мне свою руку», — сказал Феликс-мертвец, беспомощный, слабый и не знающий, кто перед ним.       Ким Сынмин просто протянул руку, будто так и должно было быть. Он всегда задавал вопросы после.       Феликс тоже так сделал бы. Протянул бы руку, если бы Сынмин только попросил. Если бы помнил, кто он такой. Если бы в тот день их дружба не разбилась из-за того, что Сынмин открыл Бездну.       Неужели разбитое сердце правда стоит всего Мира?