Вернуть сердце мертвеца

      — Если миру настанет конец, я буду держать тебя за руку и смеяться, — говорит кто-то так ласково, что у Феликса дыхание отбирается. Сердце заходится бешенным стуком, отбивается в ушах и гортани, а потом возвращается на место в грудь и загорается там, и горит костром.       — Миру не настанет конец, — смеётся Феликс и переплетает пальцы, целует костяшки, любит, любит, любит.       Чужое лицо — чёрное пятно, чужой голос — знакомо-незнакомый, а касания горят на коже, плавят её, выжигают веснушки в форме сердечек не только на лице, но и на руках, на плечах, по всему телу.       Феликс знает его и любит до глубины души, до глухого рычания вне разума, потому что самого разума не осталось, он поглощён любовью.       Этот человек — образ? — поровну Ким Сынмин и Бан Чан. Ненависть и любовь — всё сплетается, выливается в одном теле, в одном невнятном, смутном, но таком насыщенном чувствами воспоминании. Это было. Когда-то давно с кем-то важным.       Феликс любил когда-то. Он чувствует, он каждой клеточкой своего тела знает, даже с вырезанным сердцем. Он любил до того отчаянно и сильно. Любил кого-то, кого... уже не помнит.       Он в самом деле вспомнил не всё?       Лицо Сынмина всплывает перед глазами такое мерзко-знакомое, что Феликса выворачивает на изнанку. Они были друзьями, и Ликсу так дорого стоит сжирать любовь и нежность, что теплились в его сердце годами, ютились самым светлым, что существовало в нём. В маленьком неправильном особенном демоне, которому нельзя было играть с другими детьми. Но без сердца от любви и нежности остались только воспоминания, а с памятью очнулись от спячки только боль предательства и ненависть к самому существованию Ким Сынмина.       Он отказался от Феликса, сломал их мир, а потом наступил на разбитое сердце. А потом отобрал это самое сердце в буквальном смысле.       «Проснись», — говорит Сынмин безразлично и сухо.       А Феликс смотрит на него и ещё долго вникает в сказанное.       Проснись.       Ли открывает глаза и видит трещины на белом потолке. Это дом Чана, Хёнджина, Чонина и Со Чанбина, который ненавидит Феликса даже больше, чем Ян Чонин.       Мертвецу здесь не место. Но даже будь Феликс живым, ему всё равно не нашлось бы тут места. Маленький особенный опасный демон.       Когда-то Феликс мечтал стать человеком. Когда... А когда?       Мертвецы не видят сны, почти не спят. Дремлют скорее. Феликс временами делал вид, что спал, — прятал глаза за веками и будто вглядывался в собственную черноту. Черноту глаз, души, ненависти — чего угодно.       Сегодня ему впервые приснился сон. Или это был ворох собственных мыслей, и мыльных образов, появившийся в гробовой тишине и черноте. Кто знает?       За дверью слышно шуршание. Кто-то перешагивает с ноги на ногу и Феликс уже угадывает кто же это будет: Хёнджин или Чан. Чонин и Со Чанбин не придут к его комнате. Они бы, если честно, предпочли, чтобы Феликс и вовсе в доме не ночевал. Но Чан сказал, он не собака, чтобы жить на улице. Забавно. А в прошлый раз Чан начал брать Феликса с собой на обход, потому что никто не хотел, чтобы он ночевал в доме. Даже Чан не хотел. Или хотел, но не так сильно, чтобы спорить.       За какие заслуги в этом витке у Ликса такие поблажки? За вернувшуюся память и нестерпимую боль, что живёт внутри на месте выдранного сердца? За ненависть, бьющуюся в груди?       За то, что он старается не приближаться к Чану на опасно близкое расстояние?       Но тут он проиграл. Не приближаться и не касаться Чана не получилось.

***

      — У тебя одна задача: найти Чана. Мне плевать, как, мне плевать, что ты при этом будешь делать, но найди его. Живым или мёртвым, — голос Ян Чонина дрожит мелкой рябью, практически незаметно.       — Хорошо, — кивает Феликс, ведь уже знает, где искать Чана и куда спешить. Быть может, если на этот раз он будет быстрее, то нога Чана уцелеет и он не будет месяц вариться в самоненависти из-за травмы, которая от него особо не зависела.       — Если… — голос Чонина дрогнул сильнее. — Если ты найдёшь его мёртвым… всё равно приведи его.       — Хорошо, — Феликс снова кивает.       Ян Чонин дорожит Чаном больше, чем кем бы то ни было. Ян Чонин любит Бан Чана так же сильно, как ненавидит алое небо и мертвецов. Феликсу до такой любви тянуться бесконечно долго, но он всё равно не сможет дотянуться. Он свою любовь выкинул, крылья себе обрезал, а ноги приковал к земле, чтобы точно не тянуться вверх. Не тянуться к Сынмину, которого он любил раньше так же сильно, как Чонин любит Чана — как друга, как брата, как единственного, кто останется в целом мире, когда всё рухнет. Демоны не понимают родства, но Сынмин и Феликс были почти братьями. Они многого нахватались у людей, пока ходили в их школы и университеты.       Феликс ждал. Ждал, когда Ян Чонин скажет последнее, что он должен сказать, прежде чем Ли уйдёт — убежит, ведь он хочет оставить ногу Чана невредимой — на поиски.       — Феликс… — так тихо, что, будь Ли живым человеком, ему бы пришлось прислушиваться. — Пожалуйста, приведи его…       — Я приведу его живым.       Чонин кивает.       — Можешь просить что угодно за это.       — Я оставлю эту просьбу на потом. Запомни.       В Чонине в этот момент что-то окончательно хрустнуло. Жизнь Чана для него важнее гордости, ненависти и долга мертвецу.       — Хорошо. Вали уже, не тяни.       Феликс отходит быстрым шагом, потом срывается на бег. Есть свои плюсы в петле времени — некоторые вещи ты знаешь наперёд. Например, где будет Чан, что он будет делать. Что скажет Ян Чонин. Самое важное оружие в петле — память. И сейчас она при Феликсе. Но он не может себе позволить бесконечное множество попыток, как Сынмин. Теперь не может, потому что Сынмин против него, а не вместе с ним.       Феликс почти успевает. Каким-то чудом находит проулок, по которому бежит Чан, каким-то чудом приближается к нему, как раз когда Бан заскакивает на забор, но всё-таки не успевает предупредить о ржавой железке, которую не видно сверху, а даже если и видно, Чан всё равно не успел бы её заметить. Бан цепляется бедром, рычит от боли и сгибается напополам. Он ещё несколько добрых секунд отходит от звёздочек перед глазами, потому что ударился головой, но всё ещё старается бежать, идти, ползти, потому что выживание важнее, потому что он хочет жить, он хочет вернуться к Чонину, к Со Чанбину и Хёнджину, он хочет снова увидеть Минсонов и, возможно, для Феликса тоже есть место в этом отчаянном желании сбежать от смерти, которая цепляется за забор руками мертвецов.       Будь у Феликса чувства, его бы скрутило напополам от этой картины.       Но у Феликса есть только логика и ненависть к Ким Сынмину. И если второе никак не касалось Бан Чана, то благодаря первому Ликс понимал, почему Чан так отчаянно пытается спастись. Ему есть ради чего спасаться.       — Чан, — голос Феликса сухой и безразличный — и хотел бы, но не сможет по-другому. — Хватит, остановись. Я помогу.       Но вместо того, чтобы подать руку, помочь подняться на ноги, он проходит мимо — к рукам мертвецов, скребущим забор посреди проулка (и кто только решил сделать тут ограду?). Три (или четыре) движения — и Феликс по ту сторону. Мертвецам на него плевать — человечина за оградой, а Ли Феликс лишь один из множества безымянных, черноглазых, острозубых, слушающих только голос внутри, который командует: «Рви. Жри. Убивай». Они не знают, что Феликс отличается.       Хруст шеи, второй. Хрип или визг — не разобрать. Чёрные глаза обращают на него внимание, только когда он убивает окончательно. Второй раз, ведь Бездна убила их первой. Когтистые руки цепляются за предплечья, тянутся к лицу, к чёрным глазам с алыми искрами зрачков: «Ты ведь такой же, почему не жрёшь?», — акульи зубы обнажаются в надежде зацепиться за плоть, но у Феликса плоть такая же мёртвая, как у них. Он тоже труп. У него нет сердца, чёрные глаза, которые по правде были чёрными и до «смерти», по-акульи острые зубы и почти что когти на руках. Он слышит остро, видит ясно, и чувствует запах человечины, точно так же, как они. Но перед смертью даже твари понимают, что он отличается.       Запах Чана разливается алым облаком, мешается с воздухом, делает его душным, сладким и давящим. За забором для одних — пропитание, а для Феликса — тот, кто может стать любовью, если случайно перейти черту.       Хрустит последняя шея, шипит последний труп (теперь уже точно труп), и Феликс перелазит на другую сторону к Чану. Бан опирается спиной о стену, сидит уставший, раненый и беззащитный — такой открытый перед Феликсом, хоть сейчас сожри.       Ликс не дурак — когда Со Чанбин сказал, что Яну нужна его помощь, он попросил бинты и антисептик. На всякий случай, вдруг он всё-таки не успеет вовремя. Или встретит Чана раньше, чем он доберётся до того дома. Не прогадал. Иногда Феликсу казалось, что не иметь чувств даже хорошо — ничто не мешает думать головой.       А Со Чанбин посмотрел на него, как на придурка, и всё же дал то, что просил мертвец. Поставил на стол перед ним. Побрезговал передавать из рук в руки. И правильно сделал — Феликс руки может откусить.       Скоро начнёт темнеть.       Чанова нога в крови, как и руки Феликса, которые сперва ломали шеи мертвецам, а потом бережно заматывали рану на бедре.       Не приближаться и не касаться Чана не получилось.       Феликса начало тошнить.       Внутри переворачиваются чувства, вспарывают старые раны и выжимают новые слёзы из пересохших глаз. А Феликс глотает чувства, глотает эмоции, глотает невидимые слёзы, потому что должен обработать рану хорошо, потому что Чан будет ненавидеть себя за неосторожность, потому что Феликс не хочет, чтобы он ненавидел себя.       Он так хочет чувствовать, он так хочет быть с Чаном.       Как же ему повезло в прошлый раз, ведь тогда единственным, что Феликс почувствовал, был запах Чана. Если бы в тот раз он чувствовал то же, что сейчас, он бы просто убил человека. Загрыз бы его до смерти, зацеловал бессознательного и выпотрошил, оставшись в чувствах «навсегда». Пока труп не охладеет и не станет чем-то, что уже никогда не соберётся в человека.       Тогда ведь Феликс не знал, что его чувства остались в его сердце, а сердце у Ким Сынмина, а Ким Сынмин когда-то был его другом, почти братом.       Как же ему повезло... что он начал чувствовать только после того, как помог тогда Чану.       Но теперь всё иначе.       Феликса тошнит, и это единственное слово, которым можно объяснить узел в его животе, в который скрутились органы, смешавшиеся с чувствами.       Чан не теряет сознание, просто безвольной куклой сидит на земле, обессиленный и замученный. Весь в руках Феликса — заботливых и нежных, потому что от чувств Ликс не может по-другому. Феликса тошнит.       — Надо идти обратно, — говорит Ли через силу. — Пока не стемнело. Придём уже по тёмному, но лучше так, чем ночевать здесь.       Потому что Феликс не выдержит.       — Почему ты плачешь? — голос Чана уставший и взволнованный.       Кто плачет? Феликс?       Ликс трёт кровавыми руками лицо и размазывает по щекам влагу. Пачкает лицо. И правда плачет. От любви, наверное. Или от боли. Сейчас, когда Феликс чувствует, он всё-таки не забыл о ненависти к Сынмину. Она окрасилась в горечь утраты, а предательство присыпалось блёстками саднящей обиды.       Нужно отпустить чужую руку. Зачем только Феликс взялся за неё?       Но пальцы переплетены, и отпускать не хочется. Феликс прекрасно знает, что стоит отпустить, и останется только человеческий запах, запах Чана, и всего за несколько секунд физически ощутимо исчезнет тепло, исчезнут чувства, и останется пустота. Интересно, сможет ли Феликс расплакаться, если почувствует сейчас пустоту, или слёзы это удел тех, у кого есть сердце?              Чан Феликсу вместо сердца.       А Хёнджин вместо кровеносной системы, что питает органы кислородом и теплом.       А Сынмин... будет гнить в земле при входе в Бездну.       — Ликс, почему ты плачешь? — снова спрашивает Чан мягко, устало, почти бережно.       По щекам скатываются слёзы, и Феликс не знает, как их остановить, не забирая свою руку из Чановой ладони. Так он оставит себя с пустотой, но зато лишит слёз. Он не хочет этого. Не хочет пустоты.       — Ты особенный, — почти скулит. — Я различаю твой запах из всех. Только твой. Я рядом с тобой чувствую. Когда касаюсь тебя... Сейчас... Все чувства, все эмоции... Тепло и холод, радость и грусть, любовь и ненависть — во мне всё. Из-за тебя, — Феликс рыдает, лбом упираясь в грудь Чана, рыдает, рассказывая о том, что рассказывать не должен. Рыдает, пока чужая рука разливает тепло по спине мягкими касаниями.       Так много такой отчаянной боли.       — Я хочу своё сердце обратно. Я хочу чувствовать. Я хочу... чтобы Сынмин вернул мне моё сердце... Помоги мне, Чан, пожалуйста... — захлёбываясь. — Помоги мне вернуть сердце...       Рука на спине замирает.       — При чём здесь Сынмин?       И Феликс рассказывает сказку о том, как два маленьких мальчика дружили всю жизнь, а потом один вырезал другому сердце.       Они возвращаются домой затемно. Чудом обходят три кучки мертвецов (Чан запрещает Феликсу ломать шеи, потому что боится отключиться от боли, и просит не отходить ни на шаг). Дома свет не горит — чтобы мертвецов не приманивать, хоть генератор у них и есть — только свечи самодельные едва заметно подсвечивают плотно закрытые шторы. Если не присматриваться, то и не угадаешь, что в доме кто-то живой не спит и ждёт.       Феликс держит человека под руку, помогает идти без костылей, потому что времени на этот хлам не было — Феликс потратил его на слёзы и сопли. Чан стучит в дверь четыре раза.       — Я думал, вы не стучите во входную дверь, а просто открываете её.       — Не стучится Хёнджин. Чанбин грюкает дважды с такой силой, что стены ходуном ходят, поэтому его тоже попросили не стучать. Чонин пинает дверь с ноги. Я стучу четыре раза и выжидаю, прежде чем зайти.       У каждого свой характер. Даже в этом.       Дверь тихо скрипит, когда Чан открывает её. При входе стоят несколько цветных лампадок со свечками внутри. Магазинными. Хёнджиновы самодельные свечки другие, Феликс сам видел, как Хван их заливает из плавленого воска уже догоревших свечей. Феликс так к ним привык. К самодельным свечкам Хёнджина. Чан наклоняется, чтобы взять в руки одну лампадку. Потом двое сворачивают на кухню и видят Чонина — сидит за столом с закрытыми глазами в окружении полдюжины самодельных свечек Хёнджина, расставленных по всей кухне. Кухня светится огоньками, но за плотными тёмными шторами с улицы совсем не видно.       — Его бы разбудить, — тихо говорит Феликс, чувствуя покалывание на кончиках пальцев — это желание потрепать Ян Чонина по голове из ниоткуда вылезло, потому что чёрная шевелюра кажется мягкой и пушистой в жёлтом свете свечей. Феликс уже забыл о том, какими абсурдными бывают желания, завязанные на эмоциях.       — Он не спит, — шепчет Чан. Почему тогда шепчет? — Давай сперва к Бину зайдём, мне нужно ногу обработать.       — Комната... на втором этаже ведь?       — Ну придётся немного напрячься, — совсем устало улыбается Чан. Дома его развозит с неимоверной скоростью. Кажется, если бы не необходимость проверить ногу, Чан так бы и распластался на кухне, только зайдя в неё.       В дверь комнаты Чан тоже стучит четыре раза. Выжидает. Ничего не происходит. Поэтому он снова стучит. Выжидает.       — Кто? — на той стороне голос сонный и хриплый. Со Чанбин спал.       — Я, — отвечает Чан. — Мне бы рану осмотреть.       Дверной замок скрипит, и из комнаты вываливается Со Чанбин в чёрных шортах, таких же чёрных носках и больше без ничего.       — Какую рану?       — Я ногу вскрыл. Железкой. Ржавой.       — Пиздец, — хрипит Со и перебирается в комнату в другом конце коридора, игнорируя Феликса под боком у Чана.       — Хёнджин спит? — спрашивает Бан.       — Его только ядерный взрыв разбудит, — отвечает Со. — Но как ты понимаешь, ядерными хуями больше некому размахиваться. Кто не сдох, тот слишком занят.       Чан держит в руке жёлтую лампадку, а Со Чанбин расставляет по комнате самодельные свечки Хёнджина. Едва держится, чтобы не прогнать Феликса взашей. Наверняка будет стерилизовать комнату после того, как тут походил мертвец.       — У него не особо большая кровать, — говорит Чан, будто невзначай.       — Мы привыкли. Я иногда сплю на полу. Когда жарко.       — Тут не бывает жарко.       — Ага, — отвечает Со. Из шкафчика он достаёт коробку, выуживает из неё бинты, антисептик, вату и ещё какие-то медикаменты. — Он съебёт? — спрашивает, не поднимая взгляд на мертвеца.       — Съебу, — просто отвечает Феликс. Он помогает Чану сесть на кровать, держит его ещё несколько мгновений и будто с треском отрывается от него, отламывается, как рука фарфоровой куклы, которую они с Сынмином однажды уронили в отцовском доме.       И все чувства вытекают сквозь пальцы, будто их и не было.       Феликс бы расплакался, да только выплакал все слёзы. Взвыл бы, да только без чувств выть не получается.       Он выходит из комнаты, усыпанной огоньками самодельных свечек Хёнджина, в тёмный коридор с жёлтой лампадкой в руках, спускается по лестнице вниз и останавливается в дверях кухни. Ян Чонин сидит за столом с закрытыми глазами. Не спит — так Чан сказал.       Феликс отворачивается и собирается выйти из дома. Нужно проветриться. Голос за голосом разума ноет тихо и надоедливо, как пищание комара, но не из-за него Феликс хочет уйти от людей. Он хочет утопиться в самой глубокой луже, изваляться в грязи и продуться ветром, стать землёй по запаху и по внешнему виду, чтобы сбить с себя запах Чана, стереть с кожи следы его прикосновений. Такой сладкий и душащий, единственный оставшийся отголосок чувств.       Феликс совершил ошибку, хотя старался не допустить её. Знал ведь, что сломается из-за Чана. Просто не думал, что вот так.       — Стой. Куда? — Чонин окликает мертвеца.       — На улицу, — Феликс замирает по чужой указке. До сих пор играет в послушную собаку, хотя и знает ведь, что он в разы сильнее Ян Чонина, Со Чанбина, Хван Хёнджина и даже Бан Чана. Был бы, будь у него сердце. А сейчас он лишь немного превосходит их — не устаёт, слышит получше, видит острее и может уловить запах человечины в радиусе метров десяти, кажется.       — Ты привёл его. Живым. Спасибо, — выдыхает мальчишка сипло и нервно. Мог бы сонно, как Со Чанбин, но он, кажется, и правда не спал.       — Я же сказал, что приведу, — Феликс отвечает бесцветно. — Пожалуйста.       — Что ты хочешь?       — Я уже сказал. Я оставлю это на потом.       — Насколько «на потом»?       — До того момента, как мне понадобится что-то от тебя.       Чонин вдумчиво всматривается в лицо мертвеца, которого едва касается свет самодельных свечек Хёнджина. Красные огоньки зрачков горят в темноте точками.       — Ладно, — в конце концов Чонин кивает. Не то чтобы у него был выбор.       Однажды Феликс заберёт этот долг.       Ну, если получится. В прошлом витке у него не получилось — Сынмин всё испортил.