Вернуть сердце мертвеца

      — Что за сказку ты лепишь? — Чанбин подносит свечу ближе к ране Чана. — Блять, нихуя не видно, темно ж, как в жопе, — жалуется сам себе, потому что посреди ночи при свечах действительно нихуя не удобно осматривать чьи-то раны. Ну, зато Чанбин уже успел отметить, что труп обработал рану очень даже сносно. Пиздец.       А в голове всё ещё вертелось, как днём труп сказал, что ему нужен бинт и антисептик, когда Чанбин сказал ему пиздовать к Чонину. Нихуя себе у мертвеца чуйка.       Знал что-то, гад. Наверняка знал.       — Это не сказка, Бин. Он плакал мне в плечо, — в грудь, технически, но это не устоявшееся выражение. — И я верю ему.       — А если я поплачу тебе в плечо и попрошу не слушать мертвеца, потому что он точно что-то мутит, ты мне поверишь?       — Бин.       — Я оставлю тебя без ноги, если ты скажешь, что «это другое».       — Но это правда другое, — ого, даже угроза остаться калекой не сработала. Ну это финал. — Бин, Феликс плакал. Рыдал по-настоящему, он был живым человеком в это время, по-настоящему живым.       — Или он водит тебя за нос.       — Он же не актёр, чтобы так талантливо играть. Ты видел, как он натягивал улыбку на лицо раньше. Неестественную, мёртвую, будто скалится, а не улыбается. Сегодня было по-другому, сегодня он улыбался...       — Так он улыбался или всё-таки плакал?       — Бин...       — Крис, он тебе нравится?       Крис. В последний раз Чан слышал это прозвище до того, как небо заалело. Чанбин будто бы забыл его, превратил Криса в Бан Чана, сделал его взрослым в своей голове в одночасье и заставил настоящего Чана тоже повзрослеть, чтобы выжить, чтобы успеть за юрким Чонином, включившим режим выживания раньше.       Чанбин пользуется этим прозвищем, напоминая: «Мы же всё ещё друзья, как раньше?»       Друзья. Вот только вся их компания давно уже сдохла или выживает где-то по углам, как они двое. Трое с Чонином. Четверо с Хёнджином. Пятеро с... Нет, всё-таки четверо.       — Я не... Нет...       — Я оставлю тебя без ноги, если ты будешь врать.       — Ты оставишь меня без ноги, если я скажу правду.       — Значит, нравится, — Чанбина скручивает напополам. Мертвец нравится. Чану. Крису.       Чан не сказал этого, Чанбин сам озвучил. Чан, наверное, будет отрицать это ещё долго. Для окружающих и для себя. Боже, как же сильно взбесится Чонин, когда узнает. А он узнает. Наверняка узнает, он Бан Чана читает как какую-то детскую книжку, где мало текста, но много картинок — всё понятно с первого взгляда. А ведь они даже не были особо близки до ебучего апокалипсиса.       — Чонин взбесится, — Бин не может не озвучить это.       — Я знаю.       — Хёнджин охуеет.       — Думаешь?       — Я охуел.       Охуел, впрочем, очень спокойно, что даже удивительно. Чанбин будто с самого начала знал, что мертвец принесёт беды. Знал и говорил Чонину об этом, просил подумать дважды, прежде чем принимать его. И дело было вовсе не в фобии, хотя и она роль сыграла. Бин просто в самом деле чувствовал, что появление мертвеца — только начало тотального пиздеца.       — Расскажи свою сказку Чонину, — говорит Бин.       — И Хёнджину надо бы.       — За танком пиздовать в другой конец города. Далеко.       Чан прыскает.       — Утром. Обоим.       — Иди отсыпайся, — говорит Со. За разговором Чан и не заметил, как Бин перестал колупать его ногу. Болело пиздецки. Может, потому и не заметил — ничего не изменилось по ощущениям.       — Не убиться бы по дороге, — уставше улыбается. — Темно как в жопе.       — Свечку возьми. А то нелепая смерть получится.       И то верно. Выживать в апокалипсисе четыре года, чтобы однажды скатиться с лестницы. Смерть от столбняка из-за ржавой железки и то звучит повеселее — тут Чан хотя бы убегал от мертвецов.       Чану бы костыли откопать где-нибудь. По лестнице совсем тяжко на одной ноге скакать.       — Выглядишь, как придурок, — говорит Чонин, поднимаясь на несколько ступенек и хватая Чана под руку. — Как твоя нога?       — Болит пиздецки. Бин обработал. Сказал, от столбняка не умру.       — От чего?       — Книжки читай. Школу-то не закончил.       — «Школу-то не закончил», — передразнивает Чонин.       Ему было пятнадцать, когда небо стало цвета кровавых слёз по умершим родителям, цвета разбитых надежд и цвета валентинок, что всё ещё валялись на столе в комнате (у них в классе была традиция — всем дарили валентинки на четырнадцатое февраля). Ему только-только исполнилось пятнадцать.       А Чонин не унывает. Вместо уныния в нём — агрессия и злоба. Вместо слёз — разбитые костяшки, стёртые в кровь пятки от неудобной обуви и бесконечной ходьбы-бега и лисьи (так Чан говорил когда-то) глаза, полные ненависти.       Чонин ненавидит весь мир, кроме Бан Чана и, возможно, чуть поменьше Со Чанбина. Чонин ненавидит весь мир, кроме, так уж и быть, Хван Хёнджина (он даст Хвану поблажку ради Бина) и Минсонов (ведь Ли Минхо достоин уважения, а Хан Джисону, так уж и быть, он даст поблажку ради Ли). Чонин ненавидит весь мир и этой ненавистью живёт, на ней держится и ею кормится, потому что без неё останется ребёнок, оторванный от родителей, оставшийся один сражаться с трупами и выживать.       Ян Чонин живёт агрессией — недоученный в школе (ведь его не успели доучить), недолюбленный дома (ведь его не успели долюбить) мастер выживания под красным небом.       Но Чонин не унывает. Вместо уныния в нём — вспыльчивость, которую некому было приструнить (ведь Бан Чан ему не отец, чтобы уму-разуму учить, и не старший брат, чтобы воспитывать вместо родителей). Вместо слёз — грубые подъёбы и фырканье.       А вместо семьи Бан Чан и, так уж и быть, Со Чанбин с Хван Хёнджином (как приёмыш, но уже так по-привычному раздражающий, что без него было бы не то).       Чонин открывает дверь в чужую комнату с ноги. Свеча от поднявшегося потока воздуха тухнет.       — Да блять, Чонин.       — Извини, — фыркает. — Так что такое столбняк?       — Бактериальная инфекция. Из-за неё, типа, мышцы сжимаются.       Чонин чиркает выуженными из кармана спичками и поджигает фитиль потухшей свечи в руках Чана.       — И что, от этого можно умереть?       — Как и от бешенства.       — Пиздец.       — Ты ждал бы всю ночь, если бы мы не пришли сейчас? Скажи «нет».       — Нет.       — Соврал ведь.       — Ты попросил сказать «нет».       Чан опускается на свою кровать, едва сдерживая кряхтение. Чонин обходит комнату в поисках трёх свечек, растыканных по углам. Чан не фанат самодельных свечек Хёнджина и, будь его воля, он бы вообще в полной темноте жил по ночам. Жаль, зрение не позволяет.       — Что с «телефоном»? — спрашивает Ян, когда в комнате становится возможным наконец увидеть хоть силуэты мебели.       — Проебался где-то, — пожал плечами Чан.       — Как размотал ногу?       — Неудачно спрыгнул с забора и напоролся на железку. Ржа-а-авую такую, жесть. Почему ты попросил Феликса пойти за мной?       — Я испугался. Минсоны подлили масла в огонь, наговорив херни. Ты знал, что мертвецов стало больше? Они сказали, ты мог наткнуться на ещё одну толпу.       — И правда больше, — кивнул Чан. — Мне тоже так показалось. И я в самом деле наткнулся... Но всё в порядке, я быстро бегаю. Бегал? Пока что придется с этим повременить, кажется... Так что, теперь ты веришь Феликсу? Он привёл меня целым и невредимым.       — Не невредимым.       — Это случайность, которая от него никак не зависела. Что ты пообещал ему взамен? Ты не умеешь просто просить.       — Это тебя не касается.       — Это почти что цена моей жизни. Конечно, касается.       — Тогда радуйся, что за твою жизнь я готов быть в долгу перед мертвецом. Это всё. Ты не выудишь больше ни слова, не надейся.       — Я дорого стою?       — Дорого, — фыркает Чонин.       — Ясно.       — Пасмурно.       — Я расскажу кое-что утром.       — Говори сейчас.       — Я устал, Йена. Я хочу спать. И ты тоже.       — Неправда.       — Я расскажу утром. Свали в свою комнату.       И Чонин уходит, потому что Чан невежливо попросил.       И Чан осторожно опускается на постель, глотая невидимые слёзы. Быть сильным так тяжело. Выживать так больно. Лучше бы он умер четыре года назад. Но тогда бы он не встретил Феликса, не рассказал бы Чонину про столбняк и не увидел бы глупое лицо влюблённого Чанбина.       А бедро болело так, что хотелось отрезать ногу и выкинуть её в окно на съедение мертвецам.

***

      Утром Чан рассказывает сказку о двух маленьких мальчиках, которые дружили всю жизнь, а потом один вырезал другому сердце. Рассказывает сказку, в которой Феликс опустил детали, но ничего не украшал. В этой сказке не было двух маленьких особенных демонов, не было открытых гробниц Мира, не было игр со временем. Короткая история длиною в жизнь о том, как Ким Сынмин предал, бросил и исчез. Короткая история длиною в два года, которая заканчивается встречей в морге (Феликс нашёл Сынмина, или это Сынмин нашёл Феликса) и вырезанным сердцем. Короткая история длиною в почти два года о том, как Ликс блуждал, не помня, кто он. И лживая выдуманная сказка в конце о том, как Феликс наткнулся на Ким Сынмина, думая, что он обычный человек, а потом в его голову впились воспоминания о жизни.       С примесью горелых чувств.       Чонин бесится и думает. В озлобленных глазах горят костры. Убить бы мертвеца, да только хуже станет. Рыдал в плечо, молил о помощи — и что? Они должны помочь? С хуя ли? И Чан ещё... Влюблённый долбоёб, хоть и делает вид, что не влюблён, и сам себя в этом убеждает. А кто ему теперь поверит?       Хёнджин охуевает, на нём лица нет. Бледный, как мертвец, и только красная шевелюра вокруг лица прибавляет коже розоватый отлив. О своём чём-то думает наверняка. Глаза бегают, как у провинившейся псины, — то на Чана, то на Чонина и совсем редко на Чанбина зыркает. Странно, обычно он первым делом ищет поддержки у Чанбина.       А Бин спокойный. Он слышал сказку ночью. Про мертвеца, что чувствует и рыдает в плечо, умоляя найти его сердце.       Такая тупая сказка.       — Ты правда веришь, что он знаком с Сынмином? Что он каким-то чудом вернёт сердце и станет человеком? Внезапно сможет чувствовать? Не смеши, это сказки, — говорит Чонин.       — Красное небо и черноглазые трупы на улицах — вот что сказки, — вещает Чан уверенно, а руки его сложены на груди. — Всё перестало быть нормальным. Какая разница — одной ненормальностью больше, одной меньше.       — Красное небо и ходячие трупы — привычка. А твой Феликс, рыдающий тебе в плечо, умоляющий вернуть его сердце и убеждающий, что так к нему вернутся чувства — неправдоподобная сказка, — отвечает Ян.       — Он теперь «мой Феликс»?       — Ну он же тебе в жилетку рыдал.       Хёнджина передёрнуло, что не осталось незамеченным. Чанбин, обычно липнувший к Хвану, сегодня стоял особняком на приличном расстоянии. Или это Хёнджин от него отошёл — неясно.       — Хван, — Чонин сверлит взглядом. — Почему язык в жопу засунул? Тебе явно есть, что сказать.       — Нечего... — кривится, дрожит. Охуевает по-своему, по-хёнджиновски. Он из их четвёрки объективно самый впечатлительный.       — Говори, блять.       Хван мотает головой.       — Ну и молчи в тряпочку, ссыкло.       Чонин бесится и думает. Хёнджин охуевает. Чанбин готовится вещать:       — Вы думаете, Сынмин правда может быть убийцей Феликса?       — Судите сами. Я верю Ликсу, — Чан умывает руки. Спрыгнул.       «Судите сами» значит, что судить будет Чонин. Почему-то тут Чонин пастух с красными овцами, умытыми кровавым дождём, и пастушьей псиной в виде агрессии. А Чан какой-то оборотень — то красная овца, то пастух, то волк. Волк командует пастухом. А потом вдруг сбрасывает свою шкуру (или поверх натягивает новую?) и становится овцой.       — Он пропал почти сразу после появления мертвеца. Он узнал мертвеца, — говорит Чонин.       — Ты не можешь быть уверен, — парирует Чанбин.       — Ты тоже, — огрызается Ян.       — И что, ты будешь помогать трупу?       «Ещё чего», — кричат мозги. «Конечно, буду», — скулит писклявый голос между рёбер. Ну нахуй. Сраный долг, которому и дня нет.       А в животе тугим узлом связан страх перед трупом, что чёрными глазами впивается в сознание и грызет-грызёт-грызёт. И Желание этому трупу верить.       — Хван, тебе слово, — спрыгивает Ян. Даёт себе время на подумать.       — Да что ты хочешь услышать? — Хёнджин теперь тоже бесится. Чонин не отъебётся ведь, раз уже присосался пиявкой.       — Ты веришь в сказку или нет?       — Верю, — почти не думая, отвечает Хван.       — Вот так просто? — спрашивает Чанбин.       — Да.       — Почему? — интересуется Чонин.       — Потому что.       — Объективно, — с сарказмом. — Поможем трупу достать сердце.       — Ты ебанулся? — Чанбин откровенно в ужасе.       — Давно уже.       — Мы все сдохнем из-за мертвеца.       — Ну уж нет, если будет такая вероятность, я скорее его брошу, чем дам нам сдохнуть. Идёт? — и смотрит на Чана.       — Идёт.       Волк доволен.       А где-то внутри у Чонина органы разъедаются из-за недоброго предчувствия. В голове желание верить мертвецу пожало руку желанию согласиться с Бином. Оба сели на жопу ровно и принялись ждать. Ждать, куда дорога приведёт, чтобы понять, кому придётся встать и рулить ситуацией. Такое чувство, что у ситуации три исхода: они убьют Сынмина, убьют Феликса или передохнут сами.       Приближается тотальный пиздец.       Чонин к нему не готов.       Но четыре года назад он тоже не был готов, и всё же он здесь — живой и почти взрослый.