Вернуть сердце мертвеца

      Сегодня последний день, когда Феликс пользуется Хёнджином. Дальше тянуть становится попросту опасным.       Руки сжимают мягкую кожу, в лёгких ютится запах человека, а на губах тепло чужих губ. Хёнджин не смотрит на него — глаза закрыты в абсолютном доверии к мертвецу. Это их последний поцелуй, наверное.       Феликс больше не придаёт значения теплу. Оно стало обычным — бесцветным и пустым. Даже близко не стоит с теплом, которое чувствуешь, когда в тебе горят эмоции. Не вдыхает запах Хёнджина жадно и громко — он слабый и едва различимый, такой же, как у Чонина или Со Чанбина. Стой перед Феликсом тут абсолютно другой человек, он едва ли почувствовал бы разницу. Феликс не жадничает и не хочет большего от Хёнджина — а тот и не даст больше. Не сможет.       — Значит, ты всё чувствуешь рядом с Чаном... — выдыхает.       — Да, — Феликс не скрывает. Чан всё рассказал им. И Чонин теперь, кажется, ещё злее смотрит на Ликса.       Хёнджин говорил, что если кто-то узнает об их отношениях, то будет скандал. Никто не узнал. Вместо этого Чан рассказал, как Феликс сломался от чувств в его руках. Разбился, как настольное зеркало, которое Феликс с Сынмином уронили в отцовском кабинете, будучи детьми. Рыдал и задыхался, лбом упираясь в чужую грудь.       Скандала не было.       А Хёнджин бледнел и холодел, точно сам вот-вот превратится в мертвеца.       — И как это? Вы с ним тоже...       — Я перевязывал его ногу, — говорит Феликс, не дослушивая вопрос. Знает ведь, что Хёнджин спросит о поцелуях. Феликс не посмеет целовать — вдруг не удержится и откусит Чану лицо? От любви. Или от жадности. — И чувствовал. Мне было так плохо и так хорошо одновременно. Будто вымазался в меду, но прилетели злые пчёлы и начали жалить.       Такое смешное сравнение, но лучшего Феликс не придумал.       — Он тебе нравится? Он вообще может тебе нравиться?       — Да. Да, — отвечает Феликс. — Я даже без чувств сейчас знаю, что да.       Хоть он так старательно убеждал себя, что Чан просто особенный, без других смыслов. Что ничего между строк нет. Хорошо, что Чан об этом не помнит. Феликс сморозил это жалкое «ничего большего» в прошлом витке петли, а Сынмин так удачно стёр всё то время подчистую для всех, кроме Феликса.       Ликсу несложно признаться в чувствах сейчас, когда этих чувств в нём нет. Несложно признаться Хёнджину, с которым его связывает тепло и желание.       Будет ли ему так же несложно признаться Чану, когда внутри него пустота до краёв заполнится чувствами?       — И каково это?       — После пустоты — одновременно как самый ценный дар и страшное проклятие. Я плакал, потому что сломался от этого. Так хотел чувств, так хотел тепла и эмоций, а получив их, не выдержал. Меня будто палками били.       — Разве чувствовать настолько тяжело?       — А ты когда-нибудь пробовал не чувствовать? — задаёт встречный вопрос. — Не чувствовать легко. Холодно, немного пусто, но легко. А когда всё сваливается на голову за раз, тебя парализует. Всё красится из серого в радужный, и ты слепнешь. Холод сменяется жарой, пустота наполняется, и всё изнутри льётся через край. А тебя разрывает на куски и собирает обратно. Со слезами и криками.       — Звучит страшно. Это больно?       — Больно, — отвечает Феликс. — Но не физически.       К нему со всеми светлыми чувствами в голову вломились боль предательства, обида и печаль. Не те, что горели костром на месте сердца, пригретые ненавистью, а настоящие, которые жили в вырезанном сердце, израненном до того сильно, что, кажется, не так уж и плохо было лишиться его на время.       Чан Феликсу вместо вырезанного сердца — в нём все чувства.       — Ты так легко об этом говоришь.       — Потому что прямо сейчас я чувствую только физическое тепло.       — Я должен быть рад?       — Наверное, нет.       Ведь в конце концов Феликс использует Хёнджина, чтобы почувствовать это.       — Но я рад. Мы найдём Сынмина и твоё сердце, Феликс. И тогда тебя не будет ломать от переизбытка чувств.       И Феликс благодарно кивает, тыкаясь носом в тёплую шею, кажется, в последний раз.       — Так вы с Чаном... Вообще ничего не делали?       — Вообще.       — Сказал бы, что я рад, но совру... Ты будешь с ним, когда вернёшь своё сердце?       — С чего ты взял?       — Ты ведь Чану тоже нравишься.       Феликс поднимает голову и чёрными глазами смотрит так долго, что Хёнджин не выдерживает и отворачивается.       — Это правда, — выдыхает Хван. — Мне Чанбин сказал. А Чонин бесится жутко с того дня, как он всё о тебе рассказал. Чонин всегда бесится, но сейчас его будто спичками облепили — так и подгорает по любым пустякам. Злюка в квадрате. Или в кубе. Или в степени бесконечность.       — Хёнджин, посмотри мне в глаза, пожалуйста.       Хван пересиливает себя и смотрит. В два бездонных колодца, в которых горят красные огоньки вместо зрачков. Смотрит и пропитывается страхом.       — Скажи правду.       — Это правда, — отвечает полушёпотом. — Ты нравишься Чану.       Если бы у Феликса было сердце, оно бы пропустило удар. Если бы он был жив, то упал бы замертво. Если бы у него сейчас были чувства... Интересно, что он почувствовал бы?       Феликс наклоняется к лицу Хёнджина, льнёт к тёплым губам, сминает их своими. «Это точно последний раз», — говорит сам себе и, возможно, врёт.       Хёнджин мычит в поцелуй, и Феликс отстраняется.       — Что?       — Если ты хочешь что-то почувствовать сейчас... То не получится. Сам ведь знаешь.       — Я хочу тепла.       — Или чувств?       Он хочет зарыться в яркие волосы Хёнджина и жить в них, потому что они цвета алого заката. Это не цвет неба над Бездной, это цвет его воспоминаний.       Хёнджин прав, сейчас Феликс пытался почувствовать, хоть и знал, что не получится.       — Не обижайся, — просит Ликс.       — Я не обижаюсь, — возможно, врёт Хёнджин. — Ты теперь знаешь, к кому идти за чувствами. Но Чан не я. Он не будет с тобой целоваться.       Хёнджин знает, что Чан не такой, и всё же он спрашивал о поцелуях. Знает, что Чан будет держать себя в руках до последнего, и всё же не мог быть уверен. А вдруг? Вдруг он перед Феликсом так же слаб, как Хёнджин?       — Ты так легко об этом говоришь. Прям как я.       — Потому что я к тебе ничего не чувствую. Прям как ты.       Интересно, не врёт ли Хёнджин? Наверное, нет. Феликс может будить чужие желания, но не чувства.       — Хван, тащи мертвеца домой, — говорит по рации Чонин. — Слышал?       — У меня есть имя, — отвечает Феликс, забирая рацию из рук Хёнджина.       — Мне похуй, — фыркает Ян.       — Зачем я тебе?       — Ли Минхо хочет тебя на пару ласковых. Самому интересно, нахер ты ему сдался.

***

      — Пока мы ждём, — заговорил Минхо, — я... хочу извиниться.       Чонин смотрит на него снисходительно.       — Перед кем?       — Перед Чаном, — говорит почти грустно и смотрит на Бана. — Отчасти мы виноваты в том, что ты получил травму. Я виноват.       Минхо сжимает ладонь Джисона в своей. И всё же он ещё раз поступил бы точно так же. Чана есть кому спасать, если понадобится, а у Минхо и Джисона есть только они сами. Им нельзя лезть на рожон. Им нельзя получать такие серьёзные травмы, иначе они попросту сдохнут.       — Это мелочи, — отвечает Бан. — Вы правильно сделали, что не пошли. Большой группой было бы сложнее удрать.       Он невольно бросает взгляд на своё бедро и приставленные к столу костыли. Отрыть их было настоящим подвигом, но Чанбин и не такие вещи находил. Нога всё ещё пиздецки болит.       Минхо благодарно кивает.       — И ещё кое-что, — теперь уже Ли переводит взгляд на Чонина. — Перед тобой тоже. Ты был прав насчёт мертвеца. Это не он.       — Ого.       Сегодня прям день извинений от Ли Минхо. Что-то в лесу сдохло. Или сдохнет.       — О чём вы? — Чан смотрит на Чонина.       — Ли предположил, что твой Феликс приманивает других мертвецов в город. Я сказал, что это не он, потому что он всё время в поле зрения.       Лицо Чана сделалось суровым. Феликс, который в его руках разбился на тысячи осколков и собирался заново, вместо клея используя слёзы. Феликс, который просил забрать его сердце у Ким Сынмина и вернуть ему чувства. Он просто не мог этого делать. Да и зачем ему?       — Я ошибся, — признаёт Минхо. — Это Ким Сынмин.       Ведро ледяной воды на голову.       — Ты издеваешься? — спрашивает Чан уже со злостью. Пусть Феликс и рассказал свою историю, пусть к Сынмину почти утрачено доверие, но то, с какой лёгкостью Минхо переводит стрелки, просто выводит из себя. Чан никогда не был в плохих отношениях с Ли, но прямо сейчас кулаки так и чешутся прояснить ему мысли.       — Должно быть, удобно переводить стрелки, как только левая пятка зачешется, — говорит Чанбин, до этого стоявший у раковины молча. — Ты прям генератор обвинений, Ли. Осторожнее, а то ведь и мы можем обвинить тебя в приманивании трупов. Хер знает, что в твоей башке крутится, может это именно тебе выгодно иметь толпу в городе?       — Бред, — фыркает Минхо.       — Как и всё, блять, вокруг, — цедит Чанбин.       — На самом деле, — встревает Хан, — это правда делает Ким Сынмин. Он, ну... Пришёл к нам.       — В самом деле? — вскидывает брови Чонин. — Неправдоподобно.       — Тёмные волосы, прямая чёлка, чуть косоватые глаза. Ростом на пару сантиметров выше меня. С винтовкой наперевес. Похож на псину, — говорит Минхо.       — Всё ещё неправдоподобно. Ты видел его раньше.       — Сказал, что зря вы верите Ли Феликсу. Но при этом ляпнул, что мертвецы в городе не из-за Ли. Он пришёл, чтобы мы передали мертвецу послание.       — И вы в самом деле это делаете? С хуя ли?       — Если бы ты видел то, что видели мы, Ян, ты бы тоже делал всё, что он скажет.       — И что же вы видели? — спрашивает Чан.       — За ним была толпа. И все трупы смотрели на него. Беспрерывно. Десятки чёрных глаз, и он среди них ходил, будто их там и вовсе не было. А они стояли, не двигаясь. И только головами крутили — куда Ким пойдёт, туда и головы повернутся.       — Брехня, — говорит Чанбин.       — Ебучая правда, — отвечает Ли.       В дверях кухни появляется Хёнджин.       — Мы что-то пропустили?       Красная шевелюра Хвана отчего-то влажная и взъерошенная. Дышит почти ровно — не похоже, что бежал.       — Где труп? — встречно спрашивает Ян.       — На месте, — отвечает Феликс, тоже вставший в дверях. — И у меня есть имя.       «Мне похуй», — читается в глазах Чонина, но он молчит. Чану не похуй.       И Чан больше не скрывает.       — Говори, что хотел, — обращается он к Минхо.       Ли выдерживает паузу настолько долгую, что Чонину хочется его поколотить, чтоб резче вещал. Ли перебирает пальцы Хана в руках, будто вдруг растратил смелость. Короче говоря, Ли сдулся, и вместо него заговорил Хан Джисон:       — «Приди и забери своё сердце, когда решишься. Если сможешь». Так сказал Ким Сынмин.       И это всё? Ради этой пары фраз нужен был такой спектакль?       Но у мертвеца даже изменилось выражение лица — брови сошлись на переносице, а огоньки в чёрных глазах будто загорелись ярче. Будто на лице появилась настоящая эмоция. Настоящая злость.       — И где его забирать, Ким случайно не сказал? — съязвил Чонин.       Хан пожимает плечами.       А Феликс знает, где. Там, где Сынмин отмотал петлю. Потому что этот придурок обожает возвращаться в одни и те же места. Змей, что кусает себя за хвост.       Феликс не знает что будет дальше. Он свой маленький островок в петле изменил до неузнаваемости, перекрутил отношения и события, построил Сынмину совершенно новую сцену для спектакля. Но, может, оно и к лучшему. Если повезёт, на своей же сцене Ликс сможет обыграть Сынмина. Если повезёт, Чан поможет ему.       Если повезёт, Феликс убьёт Сынмина, и катись весь мир в Бездну.       — Вы поможете, — говорит Феликс. Уже не спрашивает, просто констатирует. — Вы все. Или умрёте.       — Это угроза? — спрашивает Ян.       — Да, но не от меня.       — Что за игрища у вас с Кимом? Ты, кажется, не всё нам рассказал.       Да, и Феликс хотел бы рассказать больше, но он не может. Такие правила. Кто знает слишком много — умирает.       — Я не знаю, чего он добивается, — хотя бы в этом Феликс был честен. Он может только догадываться, и единственная догадка — месть за нелюбовь. — Не знаю, что ему нужно от меня сейчас, и почему он решил вернуть мне сердце. Но если он сказал, что я могу прийти за ним, когда решусь, то у нас есть время подготовиться.       — С ним толпа мертвецов, у нас нет времени, — говорит Минхо.       — Есть. Он подождёт.       Потому что знает, что Феликс тянуть не будет. Большая пятилетняя петля доживает свои последние месяцы, и если Ли ничего не сделает, то Сынмин снова закольцует кусок времени поменьше и заставит Ликса проживать всё заново. Без сердца. Возможно, даже без Чана, если Киму так захочется.       — Ты наверняка знаешь, как он приманивает мертвецов и управляет ими, — говорит Минхо.       — Не знаю, — врёт Феликс. И для пущей убедительности добавляет: — Я сам мертвец.       Поверили.       А Ликс и правда знает.       Как Сынмин смог управлять тварями? Проще простого. Пустота на месте сердца сразу подсказала: он пользуется украденными силами Феликса.