Вернуть сердце мертвеца

      На вершине башни восседает дракон. Его мёртвые слуги лишь молчаливо наблюдают за героями, что поднимаются наверх. Послушно стоят и не двигаются. Сынмин всё-таки знает, как пользоваться сердцем Феликса, и использует его для этого.       Напряжение тянулось за ними невидимой, но почти физически ощутимой нитью. Душило и связывало по рукам и ногам. Они всемером шли молча, внимательно осматривая каждый дверной проём.       — Мы здесь умрём, — нервно шепчет Джисон своему напарнику, но это не остаётся незамеченным остальными. Вокруг слишком тихо, чтобы не услышать.       — Навряд ли, — говорит Хёнджин.       — Какой самоуверенный, — кривится Хан.       — У меня чуйка на опасность. Тут такого нет.       — Значит, твоя чуйка тебя подводит, — говорит Минхо. — Это здание кишит мертвецами, и если Ким захочет, то они загонят нас в тупик в два счёта.       — Он хочет вас на сцене, — говорит Феликс, сам не до конца веря в свои слова. — Понятия не имею, зачем, но... Если мертвецы дают вам пройти, значит, вы дойдёте до конца. Сынмин не поступает импульсивно. Он не изменит своё решение.       И всё же открыть врата Бездны — разве не импульсивный поступок? Совсем не в духе Сынмина.       На вершине башни восседает дракон. Его мёртвые слуги поворачивают головы, провожая взглядами героев, что поднимаются наверх. Послушно стоят и не двигаются.       — Мы сможем как-то обезопасить себя от мертвецов? — шепчет Чан на ухо Феликсу. — Когда доберёмся до Сынмина.       — Да, — говорит Феликс с полной уверенностью. Сейчас в нём нет ни страха, ни сомнений — только сухой расчёт. И ответ для Чана: да, они смогут. Феликс прикажет мертвецам продолжать стоять, как только вернёт своё сердце и силы. А если они не станут слушать, он перебьёт их к чёрту. С сердцем он сможет. Наверняка сможет.       — Мерзость, — фыркает Чонин, когда видит вплотную стоящего к Феликсу Чана.       — Не то слово, — соглашается с ним Минхо.       — Перестаньте, — просит Хёнджин.       Он всё ещё помнит, каково это — целовать Феликса.       — Чонин, — обращается Ликс. Ян смотрит на него вопросительно. — Помнишь свой долг?       — Допустим.       — Что бы ни случилось дальше, не трогай Сынмина. Оставь его мне. Это то, что я прошу.       — Пф, да срать я хотел на Кима.       И всё же Феликс посчитал, что по-другому воспользоваться долгом Чонина он не сможет. Что бы Ким Сынмин ни придумал, Ликсу нужно, чтобы Ян Чонин и остальные не мешались. Ему не нужны лишние жертвы. Чан им точно не обрадуется.       На вершине башни восседает дракон, и вот герои уже подобрались к его тронному залу.       На верхнем этаже здания — огромный конференц-зал с панорамными окнами. Удивительно, как все окна тут ещё остались целыми. В противоположном от двери конце зала Сынмин — дракон — безразлично взирает на вошедших.       — Пришёл, — констатирует Ким. — Вовремя.       Феликс смотрит на него озлобленно — в душе нет ничего, кроме ненависти. Все чувства в сердце, а сердце — сокровище, что охраняет дракон.       В зале нет мертвецов. Весь этаж пуст. Здесь только Сынмин, Феликс и шестеро зрителей. Или актёров. Кто знает, какой спектакль задумал Сынмин?       — Верни сердце, — голос Феликса ледяной и ядовитый.       — Забирай, — Ким раскидывает руки — на него нацелено четыре пистолета. Хёнджин и Хан держат пистолеты готовыми, но опущенными. Феликс безоружен — ему пистолет ни к чему. — Но сперва не хотите узнать, кого вы приютили? — обращается к остальным.       — Мы знаем, кого приютили, — отвечает Чонин. — Мертвеца с вырезанным тобой сердцем. Не знаю, нахуя тебе это, но в эти игры мы играть не собираемся, Ким.       — О, я не о нём, — говорит Сынмин. — О нём вы вообще ничего не знаете. Я о них.       Холодное дуло касается затылка Чонина — Минхо стоял как раз за ним. Чуть в стороне другой пистолет был направлен прямо в лицо Хёнджину.       Ян медленно поднял руки. Хван с перепугу обронил пистолет. «Слабак», — цыкнул в мыслях Чонин. Пистолеты Чана и Чанбина сменили цель — вместо Сынмина теперь Минхо и Джисон.       — А нас ещё ебанутыми называл, — фыркает Чонин, смотря на Чана — к Ли он повернуться просто не мог. Было страшно, что тот выстрелит, если честно. В глазах Бана неприкрытый ужас и горечь предательства. «А я говорил тебе», — думает Ян. Но из его сердца тоже выгрызли кусок. Он поддался Чану, поверил Ли Минхо и Хан Джисону, и поплатился за это. — А ты невъебаться актёр, получается.       — Если бы ты видел то, что видели мы, Ян, ты бы понял мой поступок. Это выживание. Я не играл ни секунды, — отвечает Минхо. Всё, что он говорил до этого было правдой. Он не хотел сюда идти по множеству причин, и то, что им придётся встать по разные стороны прицела, также было в этом списке. Минхо так хотелось, чтобы они просто остались там, внизу, а мертвец сам решил свои вопросы с Ким Сынмином без их участия.       — Да мне похуй.       — Бросай пистолет и тоже выживешь.       — Уверен? — язвит младший.       — Нет.       И всё же Чонин осторожно опускает пистолет на пол. У него нет выбора. Жизнь дороже упрямства.       Феликс с Сынмином остались вне круга прицелов. Ли прошёл вглубь зала.       — Сколько раз ты это репетировал? — цедит Ликс, останавливаясь в нескольких метрах от Сынмина.       — Ни разу, — отвечает Ким. — Это моя первая и последняя попытка.       — Да неужели?       — Да. Я устал.       «Устал». Почему-то Сынмин сказал это так по-настоящему горько, что Феликс проникся бы, будь при нём чувства. От чего ты устал, Ким Сынмин?       — От чего? — спрашивает Феликс вслух.       — Пытаться переубедить тебя.       Сынмин бросает Феликсу в руки пластиковый контейнер. В нём в прозрачной жидкости плавает сердце.       «Вот так просто?» — думает Феликс.       — В чём подвох?       — Сам мне скажи. Объясни, почему я не могу до тебя достучаться, почему каждый раз выбираешь это, и почему было так необходимо доводить всё до крайности? Скажи мне, Ликс. Почему ты не оставил мне другого выбора, кроме как вырезать твоё сердце? Почему ты такой непробиваемо упрямый? Это моя последняя попытка. Если даже так ты не передумаешь, то я сдамся. У меня больше нет сил тягаться с тобой. Делай, что хочешь.       — Я убью тебя после всего.       — Думаешь? Я тебя не убил.       — Ты хотел.       — Я соврал.       С собственным сердцем в руках Феликс смотрел на Сынмина неверяще. Его слова были бессмысленными.       — Я тебя не понимаю.       — Возможно, ты забыл кое-что важное?       Ликс опустил взгляд на контейнер с сердцем. Сынмин оставил орган плавать в формалине, хотя в этом не было необходимости — навряд ли с сердцем демона что-то случилось бы. И всё же Ким не хотел повредить его. Разбитое вдребезги сердце Феликса было у него в руках — с виду целое и готовое вернуться в грудную клетку. Разбита ведь не оболочка, разбиты чувства в ней.       Неуверенность промелькнула в его голове лишь на мгновение. Ликс достал орган из контейнера и замер. Обескровленное сердце тотчас забилось и почернело, будто в нём появилась кровь. Ещё пару секунд оно стучало всё быстрее, пока не начало таять в руках. Стук перебрался в глотку, отдавался в висках, заставлял руки дрожать, а грудную клетку вздыматься в судорожных вдохах — как волна чувств от прикосновений Чана, но не настолько насыщенно. Скорее просто по-настоящему ядовито.       Сознание перевернулось.       И теперь всё встало на свои места. Но вовсе не так, как ожидал Феликс.

***

      Перед вратами Бездны стоят двое. Когда-то лучшие друзья, почти братья. Сейчас же их дружба рассыпается на мелкие осколки. Они встали по разные стороны баррикад.       — Люди хуже тварей из Бездны. Они ранят друг друга без причины, они лгут, используют и выбрасывают, — Феликс разбивается на осколки с каждым своим словом. Он узнал о людях больше, чем может вынести. Ему показали больше, чем способно принять его сердце. Его сломали напополам, разбили и выкинули. — Они убивают ради забавы. Их мир прогнил до основания, у них нет ничего святого.       Феликсу больно и горько, но это последний раз, когда он позволяет себе чувствовать это. Последний раз, когда в нём бушует горе. Он проглотит свои чувства, отшлифует ледяной расчёт из ненависти ко всему живому, превратит любовь в безразличие. И начнёт он прямо сейчас.       — Ты говоришь так только потому, что тебе разбили сердце, — Сынмин пытается быть голосом разума. Но Феликс не слышит разум за чувствами. — Не ты ли хотел узнать, каково это — любить как человек? Но вот тебя оставили у разбитого корыта, и ты обозлился на весь мир, на каждого человека, которого даже не знаешь. Люди уникальны, не все предатели, как и не все убийцы. Не все хотят разбить твоё сердце.       Сынмин правда пытается вразумить. Но Феликс импульсивный — он не слышит за эмоциями.       — Я говорю так, потому что человечество изжило себя.       — Не тебе решать это. Ты всего лишь маленький демон. Не божество, даже не Отец. Нам не позволено решать судьбу мира. Нас Мир не для этого создал.       Мир — всё, что их окружает. У всего есть начало и конец, всё приходит из Мира, и возвращается туда же. Папа учил их этому, когда они были ещё детьми. Каждый демон был рождён, потому что Мир посчитал это нужным. Каждая сила была дана, потому что Мир решил, что так нужно. Он не создаёт ничего, что могло бы пошатнуть его. Во всяком случае, все так думают. На деле едва ли кто-то может четко себе представить, что такое этот Мир, чего он хочет и зачем что-то делает.       — И всё же я могу открыть Бездну.       — Ты не посмеешь! — голос Сынмина надламывается.       Его мутит от одной только мысли, что Феликс действительно собирается это сделать. Они стоят здесь, у врат Бездны, и пытаются доказать друг другу каждый свою правоту.       Феликса боялись за одну только внешнюю схожесть с тварями Бездны, ограничивали из-за того, что его сила подобна Бездне, и вот он собирается сделать это.       Бездна — выгребная яма со своими желаниями, которые она навязывает каждому, кто окажется слишком слаб. Открыть Бездну — начать грёбаный апокалипсис.       Только богам позволено решать такое. Они — не боги. И всё же Феликс собирается играть в бога. Из-за разбитого сердца. Слабый маленький демон с неимоверной силой в своих руках. И Сынмин не может его остановить силой. Он слабее. Он отговаривает.       — Твари уничтожат людей, всех до единого! Ты сам видел, что происходит, когда они вылазят наружу. Можно справиться с одной тварью, десятью, но не тысячами и сотнями тысяч. Миру живых настанет конец, и нашему вместе с ним.       — Именно поэтому. Какой смысл у мира, где царит гниль? Да и кто меня остановит? Отец, которому давно плевать на людей? Или ты? Не смеши меня, ты слаб. Уж точно слабее меня.       В глазах Феликса, когда-то живых и любящих, теперь бесконечная пустота. Он закапывает любовь глубоко внутри, чтобы кормиться ненавистью и напускным безразличием. В глазах Сынмина безысходность граничит с отчаянной злостью. Непреклонная уверенность и безнадёжная мольба. Два брата, что встали по разные стороны баррикад.       — Это будет ошибка, Ликс. Не совершай её, умоляю. Оно того не стоит. Мы можем всё исправить, мы можем...       — Собрать меня заново? Как фарфоровую куклу? — спрашивает Ли. — Их не собирают, Минни. Их только выбрасывают.       — Но тебя никто не выбрасывает!       — Он выбросил.       — Он всего лишь человек! Из-за одного ты ставишь крест на всех? Из-за одного ты собираешься ломать всё, чем мы жили? С людьми падём и мы. Мир не спустит тебе это с рук, Ликс, умоляю...       — Мир уже спустил мне это с рук.       — ... ты нужен мне.       Отсчёт пошёл.       Рука Феликса коснулась замка на вратах.       — Петля ничего не изменит. Я буду делать это раз за разом. Ты зря тратишь силы, — говорит Феликс. Он знает, что Сынмин снова начал петлю. — Ты встал на сторону людей, Минни. Мы больше не увидимся. Прощай.       — Я найду тебя, — отвечает Сынмин, и в глазах у него звёздами мерцают слёзы. Феликс игнорирует их.       — Удачи.       В тот день для людей небо заалело, а Ли Феликс лишился брата.

***

      Холодный пустой морг, тусклый свет из окна — электричества уже давным-давно нет, некому следить за станциями — они смотрят друг на друга холодно и почти безразлично. Почти — потому что Феликс знает, что в его собственном взгляде пляшут искры ненависти. Человек напротив — угроза, опасность и предательство воплоти. В чужих глазах, помимо холода, мелькает необъяснимая жалость. Кого ты жалеешь, Ким Сынмин? Уж не Феликса ли?       Сынмин нашёл его, как и обещал. Два года спустя. В мире, где небо стало алым, а от людей остались только горстки то тут, то там.       Феликс будет лжецом, если скажет, что не скучал. Солжёт, если скажет, что легко справлялся без Сынмина эти два года.       Но Ким Сынмин выбрал людей, а не Феликса.       — Что ты собираешься делать? — Ликс рычит.       — Убить тебя, — отвечает горько, но на лице отыгранное безразличие. Сынмин прекрасный актёр, это они выучили уже давно.       — И чего ты этим добьёшься? Моя смерть ничего не даст.       — Мне хотя бы будет спокойнее.       — Ты совершаешь ошибку, Сынмин.       — Нет, это ты совершаешь одну и ту же ошибку, сколько бы я не возвращал нас назад. Ты всегда выбираешь это, — он ладонью указывает на всё вокруг себя.       — Сколько раз ты отматывал петлю?       — Достаточно.       Феликс не всегда её чувствует. Возможно, виной тому яростное нежелание Сынмина, чтоб Ли замечал петлю. Феликс всегда был чувствителен к его эмоциям, такая уж обратная сторона его сил. Но чувство дежавю за два года практически не посещало его.       Интересно, чувствует ли Бездна то, что чувствовали её твари при жизни?       Когда Феликс открыл Бездну, он знал, что Сынмин пытался переубедить его десятки раз. И сейчас он знает, что разговор этот у них не впервые. Но едва ли помнит, чем закончились предыдущие разы. Исход наверняка один и тот же. Феликс не уступит. Человечество изжило себя.       У него было достаточно доказательств.       Холодный пустой морг, тусклый свет из окна, и они смотрят друг на друга холодно и почти безразлично. Почти — потому что отыгранное безразличие Сынмина крошится на осколки под весом его чувств.       — Ты не сможешь меня убить, тебе смелости не хватит, — Феликс смотрит в глаза друга (уже бывшего) и пытается увидеть в них неуверенность. Но Сынмин решительно настроен.       «Убить? Не смеши, Минни, ты слаб», — самая громкая мысль в голове.       — Я смогу.       — Ты любишь меня.       — Да, но не так, — отвечает Сынмин. Слова полны горечи и фальши. Актёр внутри него ломается окончательно. Не для этой сцены его маска. Не для Феликса.       — Моя смерть ничего не решит.       — Мне хотя бы будет спокойнее.       — Твари никуда не денутся.       — Но ими хотя бы будет некому управлять.       — Ими управляет Бездна. Не я.       Феликс — выродок Бездны. Но так его окрестили только потому, что он похож на мертвеца. У него страшная сила, и всё же он не всесилен.       Холодный пустой морг, тусклый свет из окна. Маленький особенный демон, что вырос в огромную проблему, и такой же маленький, но чуть менее особенный демон, что вырезает его сердце.       Проклятия утихли. Феликс больше не живой.       — Ликс, — шепчет Сынмин уже над бездыханным телом. Феликс не слышит. Но Сынмин верит в то, что где-то глубоко внутри в чужой душе отзываются его слова. — Ты без сердца не умрёшь по-настоящему, только сил лишишься. Демоны не умирают без сердца... Мы не так уж и отличаемся от людей без своих сил. Проживи в своём аду хоть немного. Посмотри, как живут те, кого ты так ненавидишь ни за что. Я пытался объяснить тебе, пытался рассказать, но ты не слышишь. Раз за разом выбираешь разруху. Ты прав, мне смелости не хватит тебя убить... Я люблю тебя, — его руки в крови, а в контейнере лежит сердце — чёрное, как Феликсовы глаза цвета Бездны — и бьётся. Спокойно и размеренно. — Но твоё сердце... пусть побудет у меня. Я нашёл тех, кто покажет тебе человечность. Придётся немного подождать, но ты обязательно их встретишь, я подготовлю тебе время и место. Ты только... Увидь то, что я хочу показать. Это моя последняя попытка, обещаю. Если и здесь ты не передумаешь, то так тому и быть. Значит, всё-таки это я не прав.       Сынмин вытирает руки, протирает чужую рану на груди от крови.       — Я не выбирал людей, Ликс, — снова шепчет. — Я всегда выберу тебя... Но сейчас я думаю, ты неправ. Нельзя вот так просто рушить мир из-за одного человека. Ты можешь обрушить свой гнев на него, но не на всех.       Сынмин забирает окровавленные тряпки, отмывает всё, не оставляя после себя ни следа. Проводит по чужим светлым волосам рукой в последний раз — Феликс всё ещё красил волосы, всё ещё красиво одевался. Его дурацкие привычки, оставшиеся от людей, никуда не делись. Он всё ещё любил людей где-то глубоко внутри. Наверняка любил.       — Извини за это, — говорит Ким напоследок. — Я буду осторожен с твоим сердцем, обещаю. А ты просто... увидь, пожалуйста.       Сынмин всё-таки немного прогадал. Вместо того, чтобы стать человеком, Феликс превратился в мертвеца.       Но оказалось, что так даже лучше.

***

      Сердце в груди заходится бешеным ритмом, воспоминания встают на свои места, все перепутанные роли раскрываются, и Феликс понимает одну простую истину — всё это время злодеем в сказке был он, а не Сынмин. Всё это время он приписывал Сынмину свой грех.       Он помнил слова, но не того, кто их говорил. Он помнил злобу, но не того, кому она принадлежала. Он помнил открытые врата Бездны, но не то, что замо́к был снят его собственной рукой.       Феликс осел на пол, ноги его не держали.       Всё это время он был единственным, кого нужно опасаться.       — Это был я... — шепчет. — Я открыл...       Сынмин смотрит на него, но молчит.       В другом конце зала происходящее не осталось незамеченным.       — Пойди проверь его, — говорит Чонин Чану. Он всё так же оставался на прицеле у Минхо. — От того, что ты тычешь пистолетом в сторону Ли, ни тепло, ни холодно.       — И оставить тебя с ним наедине? — почти что скалится Бан. Его сердце исполосовали ножом. Он действительно не ожидал, что Минсоны вот так просто окажутся по другую сторону.       — А ты хочешь оставить своего Феликса наедине с Сынмином? — Чонин специально давит. — Он уже на коленях, — Ян кивает в сторону двух демонов, и Чан наконец оборачивается.       — Блять... — тяжело выдыхает Бан. Он ещё раз бросает взгляд на Чонина и Минхо. Ли пожимает плечами.       По правде от присутствия Чана действительно было ни тепло, ни холодно. Он бы всё равно не осмелился выстрелить, пока Чонин на мушке у Минхо. То же самое с Чанбином. Пока Хёнджин в заложниках у Хана, он ничего не сделает. Он слишком любит Хёнджина, чтобы так рисковать.       — Мудацкий поступок, — говорит Хван так пресно, что даже самому не верится.       — Согласен, — отвечает ему Джисон. — Сорян.       — Ну ты хотя бы не грубый.       — Ха-ха, спасибо?       — И вы ещё болтаете, серьёзно? — цедит Чанбин, сверля взглядом Хана. Обращался он, впрочем, скорее к Хёнджину.       — А что ты предлагаешь делать? О... Чан идёт к Феликсу, — говорит Хван, переводя взгляд с Чанбина на троицу в другом конце зала.       Бан Чан не пытается направлять пистолет на Сынмина — что-то внутри так и кричало, что это не лучшая идея. Возможно, понимание того, что Сынмин демон, как и Феликс. Это отбивало всякое желание тыкать в него пистолетом. Ким лишь слабо улыбнулся Чану, когда тот приблизился.       — Пришёл спасать свою белокурую принцессу? Не волнуйся, я ему ничего не сделал, — сказал Сынмин.       Чан ему не поверил.       Феликс сидел на полу бледнее прежнего, глаза у него бегали.       — Ликс, ты в порядке? — Чан опускается перед ним на колени, тормошит плечи, пытается привести в чувства. — Ликси, не молчи, что происходит?       Чёрные глаза демона смотрят на него до того испуганно, что Чану становится не по себе.       — Это всё я... — Феликс хрипит, в горле пересохло. — Это я открыл врата Бездны. Это я всё разрушил. Алое небо из-за меня. Мертвецы сползались в город из-за меня. Они шли за мной.       А Сынмин смог ими управлять, потому что сила Феликса была в его руках вместе с сердцем.       Чан ошарашенно застывает.       — Не говори ерунды... — едва находит в себе силы сказать.       — Ты наконец-то всё вспомнил, — говорит Сынмин. Он будто судья возвышается над ними двумя.       Для Феликса всё решено. Все роли расставлены, но чувства перемешаны блендером. Ненависть к человечеству и любовь к Чану смешались. Феликса мутит от этого.       — Что вспомнил? — Минхо одной рукой держит Чонина за шкирку, а в другой всё так же держит пистолет, направленный ему в голову. В какой-то момент Ли тоже решил подойти ближе, и потянул Яна с собой.       Чонин сверлит взглядом бывшего мертвеца. Глаза всё ещё чёрные, но зубы стали человечьими, а кожа вдруг порозовела, усыпалась веснушками. Хотя лицо обескровлено — будто бы от страха.       — Молчи, — шепчет Чан Феликсу почти с рыком, но...       — Из-за меня небо заалело. За мной идут мертвецы, — Ликс всё равно говорит.       Всего несколько мгновений требуется для того, чтобы Минхо направил свой пистолет на Феликса.       — Минхо, блять! Он ошибается, наверняка есть другое объяснение! Ликс!? Скажи, что это неправда, — Чан не верит. Он поверит во что угодно, но не в это.       — Это правда, — вместо Феликса отвечает Сынмин. — Всё началось из-за него.       — Значит, на нём же и закончится, — говорит Минхо.       Всего секунда потребовалась Минхо на выстрел. Никто не успел осознать, что произошло. У Чонина пиздецки зазвенело в ушах — Ли выстрелил прямо возле его лица.       Лицо Феликса забрызгано кровью, а на пол перед ним опускается Чан с пробитой шеей. И будто сам себя душит, пытаясь остановить кровь и уменьшить боль. Не поможет.       Он умрёт. Сегодня он точно умрёт.       Он встал перед Феликсом.       «Все, кто знают, умирают», — проносится в голове.       А Чонин первый реагирует на осознание произошедшего.       — ЛИ, УБЛЮДОК, — он брыкается настолько сильно, что выбивает пистолет из рук Минхо, набрасывается на него, как бешеная шавка на кота. В ушах всё ещё блядски звенит. Из них двоих тоже кто-то сегодня умрёт.       Феликс едва ли понимает, что происходит. Его руки ещё больше дрожат, когда он тянется к Чану, глаза застилает пелена. Это какой-то сюр, а не правда. Не может всё так быть.       — Чан... — шепчет Феликс. — Чан, не засыпай. Чан...       Что толку шептать и умолять? Чан не жилец. В любом случае не жилец. Феликса сковывает животный ужас. Если он умрёт... то что делать Феликсу?       Бан хрипит, захлёбываясь кровью. Пытается что-то сказать.       — Что? Что?.. — Феликс наклоняется ближе, чтобы расслышать.       Но кроме хрипа и бульканья крови почти ничего не разобрать.       — Чони... Чо... нин...       Чан зовёт не Феликса. На последнем издыхании он хрипит имя младшего.       «Чонина... останови. Минхо убьёт его», — вдруг проносится в голове голос Чана.       Обратная сторона его сил — чужие чувства отбиваются на нём клеймом в моменты особенного отчаяния.       Но Феликсу уже не нужно никого останавливать. В стороне стало тихо. Драка закончилась меньше, чем за минуту. Чонин заколол Ли Минхо. А Минхо успел пырнуть его в ответ. Оба лежали на полу — Ли мёртвый, а Ян скрученный от боли, истекающий кровью, но ещё живой.       Хан вскрикнул и побежал к Ли. Хёнджин, которого тот оттолкнул, чуть не упал, но был вовремя подхвачен Чанбином. Им понадобилось несколько секунд, чтобы сориентироваться и побежать за Ханом — к Чонину.       И только Сынмин в этой комнате стоял на двух ногах и наблюдал за всем.       Вместо того, чтобы подбежать к Чану, Чонин набросился на Ли Минхо. В нём больше жестокости, чем сострадания.       Вместо того, чтобы держать Хвана, Джисон бросил всё и побежал к Минхо. В нём больше любви, чем ответственности.       — Чонин будет в порядке, — шепчет Феликс Чану. Врёт, должно быть. Чтобы ему было спокойнее. — Чан, слышишь? Он будет...       Феликс не договаривает второй раз.       Потому что Чан уже не слышит. Ликс больше не чувствует его переживаний. Не чувствует страха за Чонина, не чувствует привязанности к Со Чанбину и Хёнджину. Не чувствует его боль из-за предательства Минсонов и не чувствует горечь из-за самого себя. Чану было так нестерпимо больно из-за слов Феликса. Он до последнего верил, что здесь какая-то ошибка. Но ошибки не было. Феликс был тем, кто открыл врата Бездны.       — Он умер, — констатирует Сынмин.       — Верни его.       — Он всё равно умрёт, Ликс. Они все умрут ещё до того, как моя петля закончится. Даже не будь с ними тебя, они бы умерли. Минсоны попадут в тупик, и их разорвут мертвецы. Чонин с Чаном наткнутся на группу выживших, и на этот раз удача будет не на их стороне. Хёнджин попадётся мертвецам, когда в очередной раз захочет взять просроченную краску в маркете. А Чанбин растратит всю обойму на стены их с Хваном комнаты, а последнюю пулю выпустит себе в висок после того, как найдёт его тело. Не сможет оставаться сам, когда все его друзья мертвы.       — Мне плевать, отмотай время.       — Чтобы что?       — Я спасу его.       — Не спасёшь.       У Феликса в глазах впервые за бесконечно долгое для Сынмина время появилось что-то кроме ненависти.       Сынмин всё-таки даёт Феликсу убедиться самостоятельно. Чана не спасти. Они снова разыгрывают сцену с выстрелом.       Десятки раз.       И финал всё равно один.       Сынмин так устал.       — Вот видишь, он всё равно умрёт.       — Нет... Верни его ещё раз... Верни, умоляю...       — Ты переживёшь его смерть ещё раз, Ликс.       Сынмин пытался остановить Феликса сотни раз. Пытался убедить не открывать Бездну. Испробовал множество фраз, умолял, угрожал... Даже пытался лишить его сил. Но его слово значило ровным счётом ничего для Ли. Феликс снова и снова делал один и тот же выбор, снова и снова рушил мир до основания. Он выбирал смерть человечества каждый раз. Он каждый раз открывал Бездну.       Сынмин не мог переубедить Ли. Но, может, кто-то другой смог бы? Может, будь у Феликса хотя бы одна привязанность к миру живых, он бы хоть на долю секунды засомневался? Или даже передумал?       С такими мыслями Сынмин начал искать людей, которые могли бы показать Феликсу человечность. И он нашёл эту шайку сломанных подростков, что повзрослели под алым небом.       Петля всегда шла по одному сценарию — Сынмин пытался что-то изменить, но все его попытки проваливались. А потом всё начиналось заново. Пять лет с начала конца — вот конечный срок его петли. А потом всё сначала. Феликс открывает врата, всё выходит из-под контроля. Мир, будто домино, разваливается на их глазах. Каждый раз. Каждый грёбаный раз Сынмин не может это остановить.       Поэтому он уже давно не позволяет петле доходить до конца — всё играется с отрезками поменьше, пытается найти тот самый один сценарий, по которому можно провести мир к точке отсчёта и изменить наконец решение Феликса.       Сынмин так устал играть со временем. Так устал повторять одно и то же.       А кому-то, кто не Сынмин, понадобилось всего лишь один раз влюбить в себя мертвеца.       И вот он уже умоляет обернуть время вспять ещё раз.       — Ликс, посмотри на меня, — Ким склоняется над Ли. На этот раз снова остались они вдвоём. Чан мёртв, Чонин и Минхо порезали друг друга, у Хана дрогнула рука, и он выстрелил в Хёнджина — не в лицо, но куда-то в живот. Чанбин ответил тем же. Сейчас Со был слишком занят с Хваном, чтобы обращать внимание на Феликса и Сынмина. — Ликс, посмотри, — Ким касается чужого лица. — Он человек. Они все — люди. Те, кого ты ненавидишь. Это плата за их грехи, ты сам так сказал, — Сынмин перекручивает чужие слова, чтобы ими ранить.       — Это неправда... Чан ни в чём не виноват...       — Только Чан? Твоё сердце разбил один человек, а ты выместил злобу на всём мире. Теперь весь мир расплачивается, но лишь одному человеку не нужно этого делать? Это смешно.       Феликс переживал его смерть слишком много раз, чтобы это вынести. Чувства, которые он поклялся стереть и заглушить ненавистью, сейчас горели в нём пожаром. Боль, но не от старого предательства, а от... чужой смерти, что разворачивалась на глазах слишком много раз, разрезая живое сердце снова и снова.       — Верни его, я умоляю... Сынмин, верни мне Чана.       — Он выживет, только если ты не будешь открывать Бездну. Он умирал достаточно раз, чтобы искупить грехи человечества в твоих глазах, правда?       Сынмин заглядывает в глаза Феликса — человечьи, карие.       Феликс едва находит в себе силы кивнуть.       — Постарайся вспомнить всё, что произошло, когда мы заговорим в прошлом.