Хиганбана

Мы, серийные убийцы, — ваши сыновья, мы — ваши мужья, мы повсюду. И завтра умрет еще больше ваших детей. Тед Банди Я просто кошмар. Я был кошмаром долгое время даже после того, как меня схватили. С годами становится очевидно, что мой мозг был заполнен ужасными, чудовищными мыслями и идеями. Кошмар. Джеффри Дамер Было бы здорово, если бы кто-то ответил мне, зачем я все это сделал. Что послужило для этого поводом; потому что у меня подходящего ответа нет. Джеффри Дамер Я просто крайне злой человек, или это какой-то вид сатанинского влияния, или что? Я не знаю. У меня нет идей по этому поводу. Джеффри Дамер Часто серийный убийца сам стремится к смертной казни, которая ему грозит. Он продолжает совершать преступления, чтобы завершить саморазрушение. Джоэл Норрис, из книги «Серийные убийцы»

Кровь капала на простыню, одно глазное яблоко, кажется, давным-давно вытекло, и только этот полубезумный живой взгляд подсказывал — человек жив. Точнее — мёртв, но это несколько не так. Не совсем правильное уточнение… Виолетта кратко и нервно хохотнула. Ей восемь лет, и восемь лет длится сон — кома, это просто кома, — во время которого она постоянно обманывает себя, что ещё жива. — Виолетта, — постучали в дверь. Эта женщина — она требует называть себя просто «мама», — всегда была немного полненькой, но улыбалась своими серыми глазами всё равно приветливо и нежно, как если бы Виолетта — лучшее, что с ней случилось. — Ты ещё спишь? — Спросила женщина, тихонько открывая чуть скрипнувшую дверь; ей хочется сказать, мол, нет мам, ещё не сплю, но вместо этого молчит, не отрывая взгляд от призрака. Серая, почти прозрачная — в буквальном смысле, — кожа. Топор в голове. Одежда века так семнадцатого. Длинная нетёсаная тёмная борода, в которой на века застыли кусочки хлеба да что-то дурнопахнущее, от чего у Виолетты позже, на свежем воздухе, обязательно заболит голова. — Виолетта, — чуть ласковее позвала она дочь, откинув одеяло в сторону; призрак, недовольно сощурив глаза — глаз, — с призрачной капающей кровью испарился в воздухе, но скорее — просто «упал» через пол, уходя «призрачнить» в другие места. За что Виолетта была как минимум благодарна. Серые глаза устало дрогнули. Девочка — внутри совсем никакая не «девочка», — почувствовала мимолётную жалость. У Кэрол могла родится нормальная дочь. Любящая семью малышка с яркими рыжими волосами и любознательными серыми глазами; а родилась уставшая от жизни Виолетта, пытающаяся неловко шутить, переводить тему и саркастично издеваться, повышая своё эго на день, — и, чуть самое главное не забыла! — уничтожающе смотреть и не моргать длительными десятками секунд. — Я встала, — звучал хрипло голос, — только не проснулась. Сколько они играли с призраком в «гляделки»? Эванс не знает. Но по жжению в глазах понимает — достаточно, чтобы испортить себе аппетит. — Петунья уже встала и сделала нам сегодня тосты, — пригладила буйные кудри, особо выделяющиеся на бледной простыне рыжина, миссис Эванс любовно поцеловала дочь в лоб, мимолётно пожалев, что она родилась у них такой слабенькой, маленькой и хрупкой. Лишь раз оттолкнёшь — и разобьётся. И пусть это было не так, и сама Кэрол знала, кто на прошлой неделе сломал противному сыну миссис Приткли нос, сказать иначе — даже подумать, — по-другому не могла. Для неё её дочь всегда была самой-самой. Самой маленькой, хрупкой, болезненной и больной. — А Лили чистит зубы, — продолжила женщина, заглядывая в такие похожие глаза, точь в точь свои. Виолетта — это маленькая копия отца и немного мамы. Разве что строение лица, цвет глаз и линия скул. А ещё ушки — немного заострённые на концах. — Встаю я, встаю, — выдохнула девочка, действительно поднимаясь; на её руке ползла гадюка призрачная, и Виолетта как-то совсем с этим — не привыкла, нет, — свыклась, что уже не заходилась громким истеричным плачем, как в младенчестве, которое переходило в настоящую истерику с приступами удушья. Эти призрачные твари повсюду; нигде не скрыться. Мыши громко пищат, перебегая туда-сюда; мухи и комары летают перед лицом; по телу, пригреваясь точно, ползают твари хладнокровные, такие как змеи, которые по ночам заползают в постель, — и не согнать с кровати, мёртвые ведь. …Лили — рыжеволосая девочка с чудными зелёными глазами, — действительно в ванной, старательно сплёвывает воду, гадко хмурясь. Виола мимоходом тыкает ей в морщинку меж бровями, наблюдая как колдовские глаза молчаливо сверкают в приветствии. Всего мгновение — и крепкие человеческие объятья сковывают за бёдра, чуть выше-ниже, и столь же резко — отпускают. Эванс-младшая спрыгивает со стульчика, — ростом слишком мала, не достаёт до края раковины, а потому приходится стоять вот так на месте, — и шепчет, мимолётно так, почти незаметно — на кухне вкуснотища-а-а-а! Виолетта в полной тишине переводит взгляд на зеркало — и не вздрагивает, когда по нему начинает собираться «чернота», а после медленно появляется знакомый образ девчонки лет так двенадцати-тринадцати. — Этот старый пройдоха Бентон опять напугал тебя с утра, Ви-ви? — Спросил — спросила — призрак, звонко захихикав. У призрака-девочки были мутные глаза, не то голубые, не то карие, — говорю же, просто мутные; округлое личико и школьная форма с юбкой чуть ниже колена, заправленной и запачканной кровью некогда белоснежной рубашкой, а ярко-синий бант — как в насмешку, — на шее, гармонично когда-то сочетавшийся с ободком на голове. У Юмико — девочки-призрака, — хитрый прищур глаз, мутное — как и глаза, — прошлое, о котором она не любила вспоминать, и всё тело в царапинах-шрамах, которые не перестают кровоточить, потому что они вечные. — Пялился где-то с середины ночи, — тихо и мрачно пожаловалась Эванс, ощутив холод, пронзающий всё тело. Как выйти в мороз в минус сорок абсолютно голой. Выйти — и не заходить в тепло до той поры, пока рядом с тобой взаимодействую призраки: обнимают, трогают, пытаются заполучить столь желанное человеческое тепло, обладателями которого и сами когда-то являлись, но совсем позабыли. Виолетта знает как выглядит смерть. Она умирала — и воскресла. И она знает, как выглядит не-совсем-смерть: в застывших на Земле душах, бесцельно бродящих в поисках того, кто мог бы их услышать — увидеть! — и подарить быстро забываемое чувство жизни. У Эванс руки — леденящие. Почти как и всё тело. Она спит в трёх носках — одни толще других, и двое из них шерстяные, бабушкой Мелиссой связанные, — свитере и таких же тёплых вязаных штанов, две пары. И руки — всё равно холодные. Виолетта слабо улыбнулась, покачав мыслям головой, — неудобно, когда что-то приходится подтягивать, так как вещи имеют неудобность спадать, из-за чего сама девчонка больше похожа на модель, рекламирующую сразу несколько видов шерстяной одежды, — и все эти мысли приводили в задумчивые дали, которой и Юмико было не понять; мутноглазая же, замерев своей призрачной ладонью, медленно провела по зеркалу, на которое ранее дыхнула мисс Эванс, — маленькая мисс-видящая, которая по Судьбе суждено было родиться для того, чтобы умереть (в такие моменты Юмико молча ненавидит, что обязана молчать и даже предупредить — никто не мог, на самом деле, — не могла), — это было их особой традицией, как почти подруг. Если можно сказать так про видящую и призрака, который прицепился точно тот самый банный лист к девочке. — Надо бы сказать ему, что смотреть на сонных маленьких девочек — почти тоже самое что и педофилия, — хмыкнула Юмико, оттянув порванную губу чуть вперёд; кровь на ней застыла, покрылась корочкой, из-за чего на мгновения Виолетта замирает, отчего-то совершенно не думая — просто смотря на губу и… и всё. — Семнадцатый век, Юми-чан, — зевает Виола, — в таком возрасте, как мой, с первыми месячными уже оприходовали девочек. Считали их «женщинами», у которых раз есть месячные — значит и рожать способны. Это, конечно, заставляет замирать и задумываться о бренности бытия по утрам, но… не особо дискомфортно, да и я уже как-то свыклась. Наверное, выдала слишком много информации обычно молчаливая маленькая мисс Эванс за раз, отчего призрак девочки склонил забавно голову, скривившись; она была совсем из другого времени, но тем не менее — считала это всё равно отвратительным. Время идёт. И они — пусть и «застывают» во времени, — тем не менее должны поддерживать хоть какие-то приличия, нормы морали. Хотя бы ради того, чтобы находится и общаться с постоянным источником своей энергии и возможности продолжить своё скучное существование в этой вечности. Юмико не сомневалась: пусть и «лучшими» друзьями они не были, но кое-как с девочкой привязаны друг к другу были; Виолетта любила молчать, когда же Юмико была той ещё болтушкой — да и шутка ли, молчать рядом с той, кто видит и слышать тебя?; они не сказать что были противоположностями, которые тянулись друг к ругу на клеточном уровне, — скорее, просто быстро свыклись, притёрлись, как бы странно это не звучало в любом контексте, и вот — спокойно разговаривают, даже больше, чем с любым другим таким «жителем» у Виолетты, невиданным остальному семейству Эванс. Юмико трогательная и забавная, в каком-то виде: она знает, что как только Виолетта умрёт — будет искать следующего «того», кто будет видеть и слышать её, чтобы продолжить своё жалкое призрачное существование; и так же она знает, что всю жизнь проведёт с ней бок о бок, не покинет — чтобы не случилось, — и, возможно, испытывая небольшую привязанность, — настолько, насколько это возможно, будучи мёртвой, — она проследит-понаблюдает за потомками мисс маленькой Эванс, поможет… даже если те не будут слышать-видеть. Да. Наверное — это привязанность. …Виолетта выскакивает из ванной быстрее, чуть улитка высовывает погреть свои глаза на солнце; всего лишь спуститься вниз по лестнице, повернуть через гостиную направо — и ту на кухне, где обычно творят свои шедевры мать и сестра. Кэрол, правда, порой заморачивается почти со «светским» этикетом, умением подать себя, но… правда такова, что все выполняют её маленькие указания лишь из-за того, что им не сложно, — раз. Она готовит в этом доме — два. А ещё лучше просто разочек выполнить, а не слушать стенания целыми днями — это три. — Доброй утро, Виола, — встряхивает газету мистер Эванс, выпуская клуб дыма изо рта; мама не любила, когда он курил прямо на кухне, но мужчина был от этого слишком зависим, чтобы иной раз, — подозрительно оглядевшись и открыв форточку на проветривание, — втянуть в себя никотин. Наличие детей на кухне его почти никогда не смущало, — разве что хрупкое здоровье часто болеющей Виолы заставляло выбросить недокуренный окурок в мусорный пакет или бак, — до чего руки дотянутся, — да и говорил слишком часто, мол, детям лучше привыкать видеть это с детства, чем после кривить нос не там, где это положено, будучи «непривыкшими». «Дети» благополучно не вмешивались в разборки взрослых — да и не всегда отец курил, порой ему просто было достаточно поджечь сигару, и молчаливо смотреть куда-то в сторону, в газету — куда угодно! — будучи погружённым в свои мысли. Виолетта, по словам матери семейства Эванс, была полностью в него этой чертой… Виола и сама это признаёт. Они слишком похожи даже так. Поэтому миссис Эванс не кричит, а спокойно ждёт или ласково зовёт, «выводя» среднюю дочь из замешательства. Виолетта родилась недоношенной, синящей и с опасно обвивающей шею пуповиной, которую ещё и нервно «подрезали». Проще говоря — не повезло по всем фронтам, и миссис Эванс так бы и сказала, но… Удивительно, что её дочь жива. Более-менее здорова, — если не считать походы к психиатру и то, как порой опасно понижается температура у дочери в её комнате, из-за чего она одевается спать как если бы выходила гулять на улицу, — и даже не умственно-отсталая, как грозились строгие врачи в больнице, почти сразу же положив на девочку большой и жирный крест. Грегори смутно, на самом деле, помнит то время. — Доброе, пап. Доброе, Лили, Пет, — тихонько кивнула Виолетта, пододвигая себе три больших тоста. Хрустящих. Хорошо прожаренных. Ими Петунья особо сильно гордилась, высоко приподняв подбородок. Ещё бы — ей доверили такую работу!.. — Утречко, Виола, — кивнула гордая Петунья, — ей почти одиннадцать лет, а вот Лили почти восемь, как и самой Виолетте, день рождение которой зимой, почти через пол года, и будет девять, — Ну как тебе? Не сдержалась таки. — Вкусно? Лили причмокивала, слизав с пальцев крошки и, кажется, соус — или что это там у неё намазано вообще, — так что ответа от неё Петунья и не ждала. Главным дегустатором — как личность особо привередливая в плане еды и способе её приготовления, — в их семье были папа и Виолетта, но если папа — по натуре молчаливый, — часто отмалчивался, то Виола же… Да. Наверное, это даже удивительно — как она ещё тут не растолстела на десяток-килограммов от всей этой «диеты». — Милая, нам звонила мисс Свон, — улыбается мама, пододвигая клубничный джем, — сегодня я поведу на час раньше, хорошо? Мисс Свон — психотерапевт Виолетты, к которой её водят родители; и они действительно делают успехи над её проблемами, пусть Виола пока и не признаётся про «галлюцинации». При всей своей натуре… она не хотела ложиться «подлечиться» в «больничку», безжалостно поджимая губы и переводя тему — мисс Свон это пусть и не поощряла, но тоже понимала, что иначе она закроется насовсем, оставшись в этом большом мире без помощи, утопившись в себе. Это — последнее, чего она хотела. …Виола нахмурилась. — Что-то не так? — Взволнованно прозвучал голос. Юмико, прошедшая сквозь стену, налетела на стол, проходя и сквозь него — взгляд маленькой мисс Эванс на мгновение расфокусировался, смотря на тусклое белое свечение, почти серое, исходящее от призрака. К подобному она привыкла. — Ничего страшного, Ви, — мотнула она своей головой, тряхнув грязными волосами. — Кажется, возникли дела вечером… ничего серьёзного, — повторилась. Порой Юмико казалась второй — только менее эмоциональной и живой, — матерью, тщательно следящей за её — Виолетты, — здоровьем: психологическим, психическим и физическим. Чаще всех именно она будила Виолетту, заставляя выполнять хотя бы базовые упражнения, лишь бы мышцы не атрофировались. — Ничего такого, дорогая, — ласково и мимолётно провела женщина по волосам средней дочери, отчего-то сдержавшись от поцелуя в лоб, — у мисс Свон возникли дела вечером, она решила немного «подтянуть» расписание. Если ты, конечно, не против… Милая? Эванс мотнула головой, выплюнув рыжий локон. — Ничего. Я могу… — Вот и хорошо, — кивнула «мама».

***

Это была девочка лет трёх-четырёх, не больше. Юмико покачнулась с пятки на носок, подойдя к ней ногами: отчего-то летать, как другим, ей нравилось не всегда; она и так почти забывает, какого это — быть человеком, а так — будто иллюзия нормальности. Ненадёжная, правда, как карточный домик… У всех людей, — особенно со стороны призраков, им виднее, но и они безразличнее просто, — есть своя аура. На этой ауре всё-всё-всё видно. Как читать книгу о человеке, скучную такую, тонкую-толстую, яркую-серую и много-много других прилагательных. Вот проходит мальчик: не старше восьми-девяти лет, скошенная чёлка на бок; порванная и испачканная футболка, штаны с травой сзади, а ещё — разбитые коленки. У него аура болезненного желтоватого цвета — он станет врачом. Спасёт пару жизней, будет пить по-чёрному, будет у него и красавица-жена, и дочка-инвалидка. Но всё это меняется — с действиями людей, их решениями; Судьба вообще злобная недотраханная сука, которой больше всех надо — как стерва-бывшая, рвёт нити как ей вздумается, думает-надумывает сама себе, а после сидит в углу — обижается… но страдают от этого больше всего люди. Палка-палка — огуречик. Вот и вышел человечек! …Юмико дёрнулась головой, повернув в сторону той девчонки. Странной… не такой. Но какой — другой?.. Она, наверное, и сама не помнит, как быстро — чуть подбежала, быстрее из своего апатичного сознания вынырнула, взглянула впервые за посмертие острым, живым взглядом, — маленькая девочка, ничем с виду непримечательная: разве что заметно красивее — и бледнее, — других таких же на детской площадке. Вот от неё — девочки, от которой странно пахло (когда… запахи?! Постойте… запах? Такой… такой живой?!), — отходит стройный и высокий рыжеволосый мужчина. С ним держится за руку строгая — даже на вид, но смешинки в глазах портят впечатление «дочь-маминой-подруги», — девочка, кажется, чуток старше той, другой, живой. Они стремительно — на пару — покидают площадку. И Юмико предстаёт вид самой странной девочки на свете, коих она повидала не мало. И дело даже не внешности, нет: огнём дышащие натуральные волосы, красиво переливающиеся в дождливой Англии, — сразу выделяющиеся, красиво сверкающие на редком в такой стране солнцем; опрятная и ухоженная одежда, выглаженная и почти без единой складочки — даже не запачканная, не порванная и не перешитая множество раз. Дело, наверное — на то, что Юмико обратила первым своими мутными глазами, — было в «зеркале души». В глазах. Обычные, казалось бы, серые глаза… вот только совсем не детские. Смотрящие так… взросло. Словно навеки застывший разочарованный взрослый человек, запертый в детском теле. И тут же нервно посмеялась с этого — и замолкла. Она смеялась. Когда в последний раз она вообще… так нервно хохотала? Просто смеялась?.. Юмико не помнит. Словно сознание делить на «до» и «после»: «До» — это вечная скука, апатия, нежелание делать что-либо, вечность в мертвом призрачном теле, без шанса разбавить коктейль серых будней, сливавшихся все как один — серым пятном; и — яркое, красочное «После», словно Юмико увидела то, что видеть не должна, — мир заиграл прежними красками, как никогда слепящими глаза, как нечто то, что мёртвая девочка давно забыла…. Это яркое «После» словно вернуло её во времена, когда она могла испытывать мало-мальские, но — эмоции. …Глаза у маленькой крохи серьёзные, не такие умные, как смотрят молодые вундеркинды, — так смотрят взрослые люди, познавшие дерьмо. Истинные краски далеко не яркого и «вкусного-радужного» мира, которые они теперь вынуждены «заглатывать», как самый отстойный напиток. Единственный выход — это выпилиться из жизни, но даже так вы просто… зависните призраком. Не самая радужная перспектива, м-да? Юмико, впервые, кажется, за… за столетие заинтересованная — подошла ближе. Присела на корточки, стараясь заглянуть в лицо маленькой крохи, с такой скукой и печалью — почти безразличием! — смотрящей на детскую площадку: любому другому могло показаться, что она просто стесняется и не хочет привлекать к себе внимание, боясь подойти и напроситься к кому-то в «команду» поиграть, — а ведь дети так быстро начинают дружить меж собой, так легко знакомятся, не то, что более повзрослевшие человечки!..; но Юмико так не казалось, она — наверное, — слишком хорошо знала человеческие эмоции, буквально жила ими, такими скромными и ущербными, по сравнению с другими, а потому не могла не заметить — желания присоединиться в глазах девочки не было. Капелька снисходительности — да, верно, но не… «желание поиграть» или «стеснение». Но не этого шокировало мёртвую девочку больше всего: ни серьёзные глаза, ни слишком резкие движения, как у сломанной куклы, ни яркая-красивая, почти неживая внешность — как большая фарфоровая кукла за витриной богатого магазина детских игрушек; больше поразило то, что стоило Юмико присесть, заглянуть в глаза девочки и… Найти-увидеть своё отражение в них. Осознанность. Девочка встретилась своими серыми сверкавшими от бликов солнца глазами с её — мутными, отчего Юмико застыла, застанная врасплох; девочка видела её, осознанно смотрела своими глазами — в её, и почти равнодушно, нисколько не напуганная, — так казалось с виду, а Юмико умерла… не самой красивой смертью, — проигнорировала мертвеца, отвернувшись в другую сторону. Смотреть не хочет, подумала призрачная душа, или не привлекать внимание? Она меня видит..! — Привет, — глупо сказала она, помахав серой рукой перед глазами малышки, — план почти мгновенно созрел в голове; она завоюет её доверие, потому что… она видит! Что может быть хуже вечности в тишине?! …Дерьмо-дерьмо-дерьмо, крутилось в голове как пластинкой у Виолетты, пока она старательно отводила глаза на кривившего личико призрака-подростка, ну что хрень… какого им вообще от меня надо?! Виолетта была ни много, ни мало: недовольна. Рассержена. И капельку — устала. Мисс Эванс порой думает, что у неё стадия отрицания — чуть ли не самая первая, — а после мысленно ужасается, через какие ещё стадии ей придётся пройти, — если она хочет жить нормальной (более-менее) жизнью, — чтобы восстановить былую крепкую разумность и сохранность собственной головы-мыслей. Может, она сошла с ума, а может, во всём виновато чёртово мироздание, которое так грубо и неряшливо совершило ошибку, забыв, почему-то, стереть ей память перед перерождением. Так было бы во много раз проще. И легче — хотя бы морально. От этого хочется громко и надрывно рыдать, не прекращая — хотя Виолетта ни тогда, ни сейчас плаксой нельзя было назвать: чем, впрочем, она и занималась первые… пару месяцев своего жития. Это нельзя было назвать «местью», скорее, просто выпущенным разочарованием, болью и всех отрицательных эмоций сквозь слёзы, — которые Виолетта не видела смысла скрывать, в конце концов она ребёнок и ей можно, — и крик, от которого беспокойная Кэрол резво просыпалась, со сладким воркованием на руках качая, да пытаясь успокоить. Грегори был в этом плане более… растерянным. Тогда Виоле жалко не было, — да и сейчас тоже почти нет, — но видеть растерянное, почти потерянное лицо мужчины, который даже взять её на руки боялся — было как-то смешно. Наверное, поэтому она так легко именно у Грегори на руках успокаивалась, быстро засыпая: детский организм — тем более младенческий, — быстро уставал, быстро насыщался и быстро начинал заболевать, так что разгуляться на дневную истерику… она могла легко себя накрутить, слёзы столь же легко могли пойти, — но и был плюс в том, что так же быстро она могла и успокоиться. И всё-таки, не смотря на одинаковую заботу со стороны новых родителей, Виолетте было легче довериться папе — по той причине, что там, тогда у неё не было никогда отца; лишь отчим, с которым она была… лет с шести? — Забавно, что он воспринимался не как «мой отец», что звучало бы гордо, а скорее как «человек, с которым я живу и имею близкое знакомство; ах, да, он может указывать что мне делать, забирать электронику и давать свои деньги!..» — чем не соседство? Нет, конечно, бывали и ощущения единства, но отношения доконали совместная учёба-школа, когда Виола просто ничего не понимала, а у отчима после смены сдавали нервы и он начинал повышать свой голос, в большинстве случаев решая всё за неё, лишь бы «отделаться» и наконец «отдохнуть». Можно ли назвать их отношения платоническими?.. Плюсы быть ребёнком — ты легко успокаиваешься. Минусы быть ребёнком — дохрена и больше. Виолетта глотает саркастичный хмык, чуть приподнимая в веселье губы; призрачная девка, чтоб ей исчезнуть, всё стоит и пялится своим немигающим взглядом, будто ей больше всех надо! Ещё одна чокнутая, думает Виола, прицепились ко мне, как пиявка; как от вас избавляться-то, а?! Это действительно было проблемно: призраки видели её в ином свете, — как сказал тот странный мужчина века так из семнадцатого, говоря на понятном, но не человеческом языке, — и оттого легко понимали, кто их видит, правда, существовало одно крупное «но» — сейчас, пока она младше, у неё, так сказать, «барьер» противозащитный, и чтобы «присосаться» к ней — необходимо взглянуть в глаза, понять… Виолетта класть хотела на перец, который подсластили шоколадом и вручили, буквально кинули в лицо со словами: «На, жри! Ты ещё и благодарна должна быть, что мы «подсластили» горячую дрянь…» И ведь ещё и обязанной пытаются заставить её себя почувствовать. Но хрен там клал! — Я призрак, — как ни в чём не бывало кивнула девочка, — Юмико звать… но ты и так всё прекрасно понимаешь, верно? — И хмыкнула; чуть растерянно, но пытаясь выдать это за… «злорадство»? Виолетте хотелось бы показать истинное «злорадство» и «насмешку» над другим, но сейчас она играет в игру «не-смотри-призраку-в-глаза», даже с учётом того, что она уже проиграла. Истинное блядство, как сказала бы Настя, но не то чтобы она сейчас тут, рядом. …Сердце уже даже не колит. Но и сказать, что теперь Эванс не скучает — значит злостно солгать, оболгать… какие ещё синонимы к слову «ложь»? У Виолетты крайне скудный запас слов на английском, — что весьма иронично, учитывая всю её нелюбовь некоторую к этому языку и сам факт того, что она родилась в проклятой Англии, в которой говорят на этом уродском языке! Эта нелюбовь возникла скорее из-за школы и любящей выбирать себе «жертву», чтобы издеваться, учительницы английского, которая так никого на этом языке говорить не научила. Виола, например, точно знала что Вика и Вероника со второго ряда четвёртой парты всегда списывали, кладя шпаргалки куда только можно. Виола тоже — как и её соседка по парте, Яна… или это была Юля? Бесящая девка… всегда без спросу брала вещи — так она однажды сломала ей линейку, и нет, это не она мелочная, это просто память «плохое» и «негативное» лучше запоминает. Дети — что сказать… Весь класс списывал, и это абсолютно точно не то, о чём бы Виолетта сказала со стыдном или смущением; она «переработала» ситуацию и давно уже поняла, что ни в чём не была «не права». Пятеро из класса занимались в специальной группе по английскому, ещё трое — наняли репетиторов. Виолетта была в первой группе, но довольно быстро бросила — она вообще много где была, ходила и занималась, и много раз бросала, когда интерес угасал и сил заниматься — когда даже от одной мысли выворачивал желудок! — просто не было. В той, своей первой жизни. — Я видела твои глаза, — сказала призрак, — в них была осознанность. Не держи меня за «дуру», девочка, лучше скажи — кто ты и как звать? Говорила она несколько старомодно, так, как сейчас не говорят, но тем не менее — применяла, точнее, пыталась применять — и вполне успешно, — молодёжные «сленги», от которых уголки подрагивали. Юмико, девочка-призрак, выглядела вполне безобидно, но Виола знает, она смотрела все эти дерьмовые ужастики, насколько коварными призраки могут быть. Насколько жестокими. Безжалостными. Они — идеальные, чёрт возьми, убийцы, и если бы не тонкая грань между безразличием и окончательной смертью… Миру живых — тех, на кого «обозлились» призраки — настал бы конец. Потому что раз они сумели сохранить эмоцию ненависти, — они обидно-быстро стирались, словно ластиком карандаш, — то и способны были на многое… Передвигать предметы, доводить до суицида, путать в лесах — всё звучит безобидно, но реальность жестока, а способы «доведения» у этих безжалостных тварей (и никак иначе!) разные, любопытные и абсолютно безжалостные. Если тебя избрали «жертвой» — молись. Потому что им неведомы преграды или жизненные стереотипы, страхи пред законом или ответственностью за содеянное; они и так застряли здесь, меж миром мертвецов — окончательных — и живых, отчего руки бессильно опускаются, — но чаще в злобе и безразличии, чем в любви. — Девочка, милая девочка! — Вскрикнул мужчина: тёмноволосый, кареглазый, такой невзрачной внешности, что пройдёшь мимо — и не запомнишь. Виолетта сначала посмотрела на ноги — она пытается привыкнуть смотреть вскользь, на ноги, лишь бы не смотреть в эти подлые мёртвые глаза, одержимые-готовые на всё, чтобы получить от неё «капельку» живой энергии, которая от неё расходится «волнами», — которые, к счастью, не были залиты кровью, не были серыми или вообще оторванными. Нормальные. Человеческие. Ноги. Внутренне хохотнув, — а в реальности лишь подняв безразличное лицо, на котором не читалось ни капли эмоции, с ленивой мыслью Да где носит отца и сестру?! — Виола уставилась взглядом, который не фокусировался на какой-то определённой детали в образе; одет мужчина был так же невзрачно, но яркий жёлтый галстук игриво выглядывал из-под пиджака, а в руке появились яркие красные конфеты, безумно вкусные и дорогие, такие не все себе позволить могут. …Мужчину едва заметно передёрнуло, когда пустые глаза посмотрели на него. Умственно отсталая, с отвращение выплюнул он в мыслях, и едко сощурил глаза, «благожелательно» улыбнувшись детке, впрочем, так даже лучше. — Я увидел, как твой папа ушёл и решил подойти, — отчасти честно признался, пока по детской коже прошлись мурашки. Боже, боже, зачем, я ведь только ребёнок — тело ребёнка! — вот давайте без всего этого «дерьма», которого я почти избежала в прошлой жизни! Ну не может же мне так повести! Это тип же не… не следил за ними?! Отвратительно! Сердце пропустило удар. Она сейчас — маленькая, беззащитная и вдобавок — жертва. Маленький ребёнок до пяти лет против взрослого мужчины за тридцать: раунд! — Твой папа задерживается, а я тут сходил в магазин и купил конфетки… видишь какие яркие? — Воскликнул весело-наигранно, как клоун, мужчина, покрутив перед её лицом конфетами: действительно яркими и вкусными, — маме как-то повезло получить их в подарок, вот она и дала своим детям… цены сейчас астрономические буквально на всё. А семейство Эванс должно одеть не только себя, но и прокормить, дать обучение трём дочерям — что требует больших средств, на самом деле. Грегори порой не доходит до кровати, падая на диван в гостиной от усталости — настолько зарабатывается. В такие моменты Кэрол любовно раздевала своего мужчину, массировала плечи и спину, ласково что-то приговаривая. Разогревала ужин, приносила домашнюю одежду… Всё, лишь бы мужу было комфортно. — Я бы не советовала, — вяло отозвалась Юмико, пронзительным взглядом в упор летая перед ним; отчего-то мужчине почудился запах могил и смерти, а ноги дрогнули, словно в попытке унести глупого хозяина конечностей от «не того человека». Но Виола просто молчала, застыв: может, это был шок, а может что-то другое — итог один, в котором она просто не двигалась. — Виолетта, — обернулась она, назвав своё имя призраку. А после — громко закричала, так, что уже шедший вдали отец услышал, побежав; так, что уши недо-похитителю заложило, и появился этот странный звук… звенящий такой. Далёкий. — ПАПА, ПЕДАФИЛ, АААААААААААААА! …Удар-удар-удар-удар. Грегори бил на совесть, всей злобой-презрением-ненавистью, что чувствовал, не обращая внимание на рыдавшую Петунью, крики взволнованных мамочек, прижимавших к себе своих детей, лишь бы не «портить им психику» — ебучий педофил ОН ПОСМЕЛ КОСНУТЬСЯ ЕГО ДОЧЕРИ, ОН ПРОСТО ОБЯЗАН СДОХНУТЬ!