Хиганбана

Оставаясь непойманными, серийные убийцы нередко накладывают на себя руки. Таков финал жизни, полной глубочайшего отчаяния и безнадежности. Джоэл Норрис, из книги «Серийные убийцы» Суицид для серийного убийцы — навязчивая мысль, которая, вероятно, не оставляла его с самого детства. Он приучается к ней, она делается для него вполне обыденной, представляя собой выход, который имеется под рукой в любую минуту. Джоэл Норрис, из книги «Серийные убийцы» Серийный убийца процветает среди покойников; они оказываются ему лучшей компанией, нежели живые люди. В сущности, он и сам в душе — мертвец. Джоэл Норрис, из книги «Серийные убийцы» …разрушение составляет смысл жизни серийного убийцы! Излюбленная мишень его — другой человек, но если рядом не оказывается подходящей жертвы, то вполне сгодится и неодушевленный предмет. Поджечь пару-тройку домов — вот способ для серийного убийцы удовлетворить страсть к разрушению. Хэролд Шехтер и Дэвид Эверит, из книги «Энциклопедия серийных убийц»

Забавно, как много людей по незнанию путают три профессии: психолог, психотерапевт, психиатр. Это ведь легко, и в тоже время — забавно. Лекси говорит со своего «уровня полёта». Она — психотерапевт. Главное отличие психолога от психотерапевта в том, что психолог работает только с нормой, в то время как психотерапевт может работать с людьми, имеющими определенные, хоть и негрубые, расстройства (невротического и пограничного уровня). Основная задача психолога — изменение поведения клиента, а формат работы зависит от конкретной цели: психологическое консультирование, психологическая коррекция или психологическая профилактика. Основное отличия психиатра от психотерапевта — это то, что психиатр имеет медицинское образование — как основное, — и выписывает лекарства, следит за лечением пациента. С психологом вы говорите. С психотерапевтом «проверяетесь» и лечите, разговариваете и пытаетесь найти суть «проблемы». С психиатром вы проходите лечение — таблетки, уколы, приписки. С ним вы не говорите. Мисс Свон была девушкой с завидной «гривой» блондинистых волос, сучьим характером по отношению к невежливым хамам и ублюдкам, которые думают, что лапать своих детей — это нормально. В таких случаях, едва только распознавая подобные «признаки», мисс Свон прислушивалась к своей интуиции — она на редкость хорошо у неё работала, — а после долбилась в кабинеты зажравшихся свиней, работающих по вопросам об опеке. Семьдесят процентов. Столько она смогла спасти своими «простыми додумками, ничем не подкреплёнными и задокументированными». Но статистика печально говорила — мисс Свон в большинстве случаев была права. И как бы не кривили свои зажравшиеся рожи чмошники, — конечно, были и достаточно благоразумные, сочувствующие люди, но на такой профессии они обычно долго не задерживались; то же сочувствие мешало им ясно мыслить в острых ситуациях, а сердце каждый раз болезненно обливалось кровью из-за собственного чувствительного сострадания, — но выполнять свою работу они были просто обязаны. Как-то проигнорировали: итог закономерен — смерть стояла буквально за плечом, и близнецов спасти не удалось. Близнецы… Милые мальчики — умершие мальчики, — были последними в её практике. Умершими — в смысле. Брать детей девушка не перестала. Мисс Свон, что бы не говорили злые языки за спиной, равнодушной к этому не осталась: пришлось записываться на сеанс в Лондон, — нельзя психотерапию проводить с людьми, которых ты знаешь, чревато последствиями, — что б «прожевать» и «отпустить» ситуация для себя. Хотя сердечко, как бы не отгораживалась Лекси Свон, всё равно ёкало, — но лучше так, чем полное безразличие. …Теперь её беспокоит, — как и когда-то близнецов, близких к суициду, — ещё один ребёнок. Виолетта Эванс. Свон бросает взгляд на папку с именем девочки, — толстую, с множествами анализов и тестов, совсем не такую, какую должен иметь простой ребёнок восьми лет. От этого становится горько. Папка-тетрадка с кучей выглядывающих бумажек, прикреплённых булавкой, — она ярко-фиолетовая, красочная, просто замечательная. В папке — документы. Чаще ложные, от которой ей хочется выть в голос; по дурости в первую встречу, она пусть и не высказала это прямо, но уже заочно обвинила родителей во всех «болезнях» девочки, думая что они будут оправдываться «ой, а мы не знали что так будет!» или какое дерьмо такие как они обычно произносят?.. — и ошиблась, оттолкнув девочку от себя, что затруднило дальнейшую «терапию». Конечно, Свон восстановила те крохи возможного доверия за эти жалкие полгода на реабилитацию, но, чёрт, это было так мало! Прошлым психотерапевтом, — не психологом или психиатром, не путайте, — были выписаны возможные отклонения в психике: — депрессия — шизофрения — диссоциативное расстройство личности — психологические защиты высшего порядка — агрессия против самой себя (расстройство пищевого поведения) Мистер Бёрк, — прошлый психотерапевт, которого сменила семья Эванс, — сказал, что Я не уверен в своих предположительных диагнозах. Меня больше пугает то, что я диагностирую — даже ложно — это ребёнку, даже не подростку. Семейство Эванс хорошие люди, мисс Свон, нужно искать причину в другом; но где — я не вижу. Может, увидите вы…? Мисс Свон покивала головой, взяла на заметку — и к своему стыду почти «отбросила» эти мысли. Коллега оказался прав — в своих мыслях, и почти прав — в диагнозах. Они ошибочно лечили маленькой девочке депрессию и вероятную шизофрению, не сразу поняв, что это одно из сторон диссоциативного расстройства, тот самый тип, когда диссоциативное расстройство — это может быть психической защитой, — с острым ощущением, «это не я, это не со мной, это не со мной всё происходит, вы ошибаетесь, я… я!» Оставалось лишь теперь откапать — из-за чего запускается защитный механизм самосознания. Из этого диагноза — что вписывается в поведение и «повадки», которые изучила Лекси Свон, — объясняются и расстройство пищевого поведения, и патологическая защита. Но есть так же вероятность, что это — БАР. Биполярное аффективное расстройство. У них схожие симптомы: ошибочно БАР часто принимают за депрессию, что опять-таки ведёт к неправильному лечению.Только тут, получается, мы сразу же переходим к депрессивной фазе, минуя другую. В версию БАР-а — Свон задумчиво покрутила ручку, — входит и нарушение сна и аппетита, — перебои, когда пациентка спит целыми днями и не высыпается, или спит слишком мало, — когда девочка будет встревожена, будет тосковать… В эту же версию входит и нарушение памяти, — по словам матери пациентки, Виолетта имеет «причудливость» говорить о том, о чём они не говорили, наклоняя голову и говоря, что они спорили об этом какое-то время назад, — а так же девочка часто застывает в определённой позе, не сдвигаясь, порой, часами, да всё говоря шёпотом — или ещё что хуже — молча… Но БАР — это болезнь, что передаётся по наследству. И поэтому, пока мать и отец семейства нервно перерывают библиотеку с картами о болезнях и семейных болячках, мисс Свон всё никак не может поставить диагноз — дав справку с нужными таблетками для дальнейшего существования. Мисс Свон не любила тянуть или затягивать дела, но… если так и дальше пойдёт, механизм «самозащиты» может слишком глубоко «укрепится», что совершенно не устраивает девушку. Помнится, в первую встречу девушка заочно думала, что «шрамы» на душе оставляет — как это бывает в пятидесяти-шестидесяти процентов случаев, — родитель: мама или папа. Гиперопека бывает безумно опасна в дальнейшем взрослении ребёнка, но в этом случае это — даже хорошо. Виолетту нельзя оставлять наедине с самой собой; нельзя давать ей почувствовать «холод» со стороны родителей, — высока вероятность «сбоя» в системе, и запуск защитной реакции организма, что приведёт к страшным последствиям, и… Порой мисс Свон думает, что ей по-хорошему давно пора в отпуск: но как тут уехать, когда ни диагноз, ни разборок с семьёй ребёнка не было? Вот уедет она — и что будет дальше? Новый психотерапевт, который будет так же лишь наблюдать в течение года — в лучшем случае, ставить диагноз, заново завоёвывать доверие ребёнка… Лекси Свон так определённо не могла: чувствовалась ответственность на плечах, и это именно та ответственность, которую, она чувствует, что должна донести до победного конца. Тук-тук-тук. Всегда три раза. Мисс Свон не натягивает улыбку, лишь ставит кипятить воду чайник — да говорит «открыто!». Средняя дочь семьи Эванс уже не оглядывается по сторонам в поисках подвоха в её кабинете, нет, уже спокойно садиться за диван, притягивая к себе вазочку с печеньками. А вот это — правильно.

***

Стук. Грегори отводит глаза вслед молоденькой секретарши. Стук. Лили весело рисует в «детском уголке» какую-то живность. Стук. Петунья читает книгу — им много задали в школе. Стук. Виолетта смотрит неразборчивым взглядом неясно вперёд, а сама — слушает призрака. Юмико. Порой тихо отвечает ей, уверенной будучи, что её никто не слышит; и не замечает — не хочет замечать? — как устало и тоскливо опускаются губы Грегори, каждый раз когда он слышит уже ненавистный шёпот. — О чём можно так долго говорить? — Шепчет сквозь сжатые зубы Виолетта, стискивая руки в кулаки — было холодно. И сейчас — конец лета. Это странно, даже тут, если бы она пришла в пуховике, — хотя лучше как минимум в трёх. Может, отогреется хоть чуток. Хотя судя по тому, сколько с неё «ауры» или, по другому «энергетики» тянут вампирами недо-умершие — она будет вечно в этой мерзлоте, пока они — призрачные «друзья», читай как твари, — не испарятся-исчезнут, вернувшись на круговорот перерождения. Юмико, покрутившись вокруг оси на своих пятках дёрнула головой, прислушиваясь, — нельзя сказать, что призраки слышали иначе, скорее, они… могли не обращать внимание на шум вокруг себя, сосредоточившись на одном только разговоре? Более-менее верное объяснение «этому». — …и что вы предлагаете с этим делать? — Глухо расслышала призрак голос матери маленькой мисс Эванс — Вы уверены в своих записях? О многом могут умалчивать или терять; вот у не знаю, специально или нет, от стыда или по собственной нелепой глупости. Миссис Эванс — Кэрол, детка, — тихо вздохнула, и судя по затянувшемуся молчанию: кивнула-покачала головой, не отвечая вслух. Юмико пролетела сквозь толстую дверь, полная неким беспокойством, — как вторая мать, помните?.. — и любопытством; она, конечно, пропустила часть диалога, но судя по всему это была лишь та почти никому не нужная формальность, без которой тебя в обществе назовут в презрении и равнодушии «хамом», иногда добавляя «невоспитанный». Призраки, например, подобным себя не обременяют: по той причине хотя бы, что им незачем; хотя опять же, дома у семьи Эванс они все так или иначе проявляют свои бывшие человеческие повадки, на которых, со смертью и большей потерей интересов-эмоций-настроения, можно сказать «забили», «забросили», «оставили». Традиционно, привидение или призрак — в традиционных представлениях душа или дух умершего человека, или животного, проявляющиеся в видимой или другой форме в реальной жизни (от невидимого и неосязаемого присутствия до практически реалистичных наблюдений). Преднамеренные попытки связаться с духом умершего называются спиритическим сеансом или, в более узком смысле, некромантией. Грубая ошибка, на самом деле, называть их — бывших людей, — «призраками». Чаще призраками именуют потусторонних тварей из астрала. Призраки это чаще всего именно Потусторонние Сущности, твари которые людьми никогда и не были, по этому не стоит путаться, и принимать на веру всеобщее заблуждение что призрак это — умерший человек. А вот приведения — это уже да, это уже «омертвлённый» человек. Но, право, кого это ебёт? Призрак — умерший человек. Призрак-тварь — потусторонняя хрень из астрала и тонкого «межмирья». Призрак — это умертвённые твари — для Виолетты они почти все одинаковы, по крайней мере: ебут её энергетическое поле для себя они одинаково, пытаясь заёбывать своими просьбами-приказами-угрозами. О, чего бы они не пытались в свою эгоистичную натуру сделать! И довести её до суицида, — часто это была игра на грани фола, и только наличие семьи и психотерапевта спасало, а ещё немного воспоминания о том месте, — заставить угрозами и неприятностями всей семье выполнять их эгоистичные приказы. То, что они не успели сделать будучи живыми… Нет, кто всерьёз бы пошёл выполнять «это»?! Дело, конечно, в приказах и попытках манипулировать, но и львиную долю показал себя во всей красе «замечательный» характер Виолетты: просто по принципу, как вы ко мне — так и я к вам! Вы решили довести меня? Хорошо! Просто за-ме-ча-тель-но! И на чистой упрямости характера твёрдо стоит на своём, не желая больше слушать и «неловкие желания помочь одного человека сбить», ни «агрессивно прирезать как свинью того чиновника, что лишал всю мою семью земли, дома и хлеба…!» — или что-то в этом духе. …Юмико, насколько она может, либо равнодушна, либо полна злости к другим «призрачным» «друзьям» в доме маленькой мисс Эванс. Они гадили — именно гадили! — по чёрному, со всей фантазией и мрачным восторгом к этому делу: поджечь шторы? — Легко! Оставить газ открытым на ночь? — А что им стоило «чиркнуть» огоньком, не заметь неладное миссис Эванс…? Разрезать одежду? — Проще простого! Уничтожить своими завываниями и громкими голосами и так хреновый сон, превращая его в кошмары? — Пф-ф-ф-ф, да каждую ночь этим занимались! Юмико не отрицает вину и подружки — вместо того, чтобы «сесть за стол переговоров» (что априори было невозможно, попытка, хотя бы попытка!..) она лишь скалила зубы, то впадая в неконтролируемую агрессию (что заканчивалось тем, что «аура» напичкивала призраков уныние, безнадёжием и смертью, как если бы они не питались от живого человека, а всё так же плыли по течению) — …и в таком случаем это не БАР, — кивает психотерапевт, выглядя чуть довольнее, чем предложениями ранее. Миссис Эванс почти со слезами на глазах — счастливо, — привстаёт, показывая гордую и непоколебимую осанку: сложно представить, что всего мгновение ранее она сидела, чуть ли не вся такая сломленная-тревожная, в ожидании приговора. Потому что диссоциативное расстройство личности для неё всяко лучше тревожной маниакальной шизофрении, с оттенками депрессии и вспышками агрессии — последнего она, женщина взмахивает ресницами, стараясь не пролить слёзы, не отрицает ни в коем случае, но и принимать… это просто тяжело. — Значит — расстройство? — Включая агрессию, расстройство пищевого с лёгкой формой депрессии, — кивает женщина, и Кэрол расслабляется; да, это звучит всё так же ужасно, но всяко лучше, чем предложенный второй вариант, — который, слава небесам, оказался неверным! — Почему… сейчас-то можете сказать — почему? — Вопрошает женщина, выглядя уставшей, но более успокоившейся. Не всё ещё потеряно… не всё. Её дочь ещё сможет спокойно находится в окружающей среде, не срываясь, не выглядя так… устало. Так безжизненно. Такой пустой. — Психическое расстройство из группы диссоциативных расстройств, при котором идентичность человека не является целой и складывается впечатление, что в теле одного человека существует несколько разных личностей (или, в другой терминологии, эго-состояний или альтеров), — пускается в объяснения психотерапевт, сложив руки впереди; чай — молчаливый отрицательный кивок, — усталый вздох и продолжила, — в нашем случае оно переплетается с самозащитой сознания: такие случаи обычно после трагических событий, ударившись настолько сильно по психике, что пациент застревает на одной из пяти фаз принятия отрицание-гнев-торг-депрессия-принятие (смирение). Мисс Эванс застряла между гневом и депрессией, — первый проявляется в неконтролируемой агрессии, неприятии себя, ей кажется, что никто не понимает, просто не поймёт, что пациент чувствует, но вместо того, чтобы перейти к стадии торга, пациент запирает эти чувства в себе, вместо того чтобы «выплёскивать» их вокруг; я не скажу, что это хорошо — наоборот, это ужасно и совершенно не то, что обязан делать пациент. Здесь переплетается слабое желание не ранить близких родственников своими словами и истериками, — не смотря на свой возраст, мисс очень разумный для своих лет ребёнок, — и в тоже время огромное желание сорваться, накричать, обвинить кого-то. Не важно в чём «обвинить» — важен, скорее, сам факт этого. Злиться, что «Одна» такая, что ни с кем другим «что-то» такое не произошло, а оттого никто её и не поймёт. Думает… что одна. Не смотря на окружавших её людей. Миссис Эванс сидела оглушённая. Мисс Свон, только начавшая, глотнула чая — горло пересохло. Ей и самой не нравилось то, что она говорила — контекст, в котором не ясна причина всего этого… «букета.» — Виолетта… позвольте мне так называть пациентку при вас? — Мать кивнула, таки протянув похолодевшие руки погреть к горячей чашке; сейчас вообще всё что угодно показалось бы горячим, по сравнению с её кожей, — Виолетта пропускает (или очень плохо переживает) стадию «торга». На этой стадии человек еще не смирился с происходящим и желает исправить ситуацию, вернуть все назад. Находясь на этой стадии человек задается вопросом — Что, если?.. Обращается к Богу, судьбе, дает обеты, молит и просит все изменить, повернуть время вспять. Но вместо этого — стадия депрессии, с которой она не справляется. Это самая тяжелая стадия из пяти. Здесь человек уже осознал тщетность торга. К нему приходит понимание, что произошедшее неизбежно, оно произошло и пути назад нет. Он полностью осознает свою неспособность повлиять на событие и это повергает его в депрессивное состояние. На данной стадии многие замыкаются в себе, прекращают общение с внешним миром, перестают следить за собой. Но есть и такие, которые активно взаимодействует с окружающими, но внутри находятся в постоянном унынии и страдании. Виолетта — оба случая одновременно. Понимаете, о чём я говорю?.. «Мама, мне так понравилась пицца сегодня!» «Мама, а когда мы пойдём ещё раз на ту площадку? Я подружилась с некоторыми детьми…!» «Ма-а-а-а-а-ам, ну я не хочу спать! Можно?..» Дочь выглядит бодро. Почти как Лили вёрткая, яркая, с улыбкой и весёлым хохотом. Испарина скатывается по виску. Миссис Эванс тяжело даётся глоток — всё поперёк горло встало. »…» «…я не выспалась…» «…я хочу спать…» «…я не голодна, спасибо…» «…» «…» «…хочу провести время за сном…» «…умылась? А…» «…» «оставьте меня» — Я думала, — хрипло, почти самоуничтожающе, — что это перепады настроения… Что это что-то связанное с гормонами, или эмпатией… я… — Не стоит винить себя, — ласково говорит мисс Свон, — такое бывает. У многих подростков выявляется депрессия, и многие, пусть и с трудом, справляются с ней. Конкретно в этом случае — вы не виноваты. Вы прекрасный родитель, который не сдал ребёнка в детский дом, сделав сиротой, только узнав о лечении, — а оно дорогое, сами понимаете, — просто решив «забыть» ребёнка, потому как есть ещё два «экземпляра» — простите за сравнение. — И… такое бывает? — Слабым голосом выдала женщина, качнув головой; она даже помыслить не могла о том, чтобы отдать своего ребёнка, свою кровинушку!.. — И такое, — кивнула девушка, — Она — депрессия — не панацея: лечиться может годами, тяжело уходит и возвращается, но при должном присмотре и вовремя забившем «тревогу» родителе — всё будет прекрасно. Все стадии до принятия переживаются поэтапно, невозможно с одной стадии перейти на другую, перескочив предыдущую. Проживание пяти стадий принятия не избавит от душевной боли, но понимание этого алгоритма может помочь осмыслить происходящее, посмотреть на все под другим углом, и ускорить процесс восстановления. Виолетта застыла на депрессии и самоуничтожении. Она не принимает себя, скатывается до гнева, вновь проходит через торг — слишком мимолётно, чтобы всерьёз это «проживать», — и возвращается к депрессии — и так по кругу. Память… было бы легче, реши разум самолично заблокировать это «что-то» травмирующее, что и не даёт ребёнку двигаться дальше. — «Что-то»? — Цепляется к словам женщина. — Всё это завязывается на событии, которое… допустим, «надломило» наше сознание. — Объясняет женщина, — просто для примера: изнасилование. Жертва может проходить через стадиями годами, и ей легче убедить себя, что «я просто не буду так одеваться, так делать, ехать в клуб» и так далее, чем принять то, что в самом факте изнасилования она не виновата. Жертва никогда не виновата. Виноват лишь насильник. Я позволила себе сделать параллель — признаться честно, не смотря на частые встречи… причину «излома», ни я, ни мои коллеги не смогли найти. Девочка… очень умело показывает, когда ей становиться некомфортно, — а наша задача в этом кабинете обеспечить ей психологическую и физическую безопасность. Я не давлю, но… действительно мала вероятность того, что Виолетта справится с этим, не поделившись ни с кем из своего близкого окружения, — я говорю вам это, потому что вижу, что вы сознательная женщина и мать, как и ваш муж, и не станете морально давить на ребёнка, — хотя и вероятности не отрицаю. — Что… какие рекомендации? — Устало выдыхает женщина, массируя глаза; плевать уже и на тушь, глаза слишком болят, она начинает развивать непереносимость этого кабинета… свежего воздуха не хватает… Просторное место, на самом деле: широкий и мягкий диван с валяющимися на нём подушками; стол, одиноко стоящий в углу, у приоткрытого окна, через которого проветривалось помещение; мило поднимающиеся шторы, закрывающие солнце, слепившее порой в глаза; само кресло, на котором удобно расположился психотерапевт; мягкий ковёр и подобие мягкого… нечто. Но на нём — точно — сидят-лежат, как детская игрушка. На столе много разукрашек, документов, цветных карандашей-маркеров-фломастеров; можно взять и нагнуться за мягкой игрушкой, или нарисовать что-то на «школьной» доске. Особое внимание можно уделить огромному медведю, размеров с взрослого человека — Кэрол материнской «чуйкой» понимает, где больше всего валяется её дочь во время приёмов. И от этого — нежно улыбается… …Юмико пролетает сквозь стену, выглядя до одури задумчивой: что-то смущало с этой задумчивой складке меж бровями; в том, как она невольно — точно вспоминая свои человеческие привычки, — стучала пальцами по бедру, отхватив то ли от Виолетты эту привычку, когда нервничала — или это мисс Эванс, подверженная «пагубному» влиянию призрачного сообщества достанем-или-заставим, взяла эту привычку от мёртвой подружки. Да и вообще — есть ли разница? — Ну что, — спрашивает Виолетта едва размыкая губы, — о чём они говорили? Юмико злорадно хихикает, делая устрашающее лицо; Виола не то чтобы боится или напугана, — нет, но она прекрасно «показывает» эту эмоцию на своём лице, стараясь погасить мимолётную злость и раздражение, так и бушующее внутри. Скажешь ты уже или нет?! — Обсуждают твои психические замашки и возможность социопатии, Ви-ви. Ну, то что соскреблось за последние три года этих твоих… сеансов. Порой Виолетта и сама пугается своим почти мимолётным порывом вцепиться в призрачное горло и оторвать своими зубами смачный кусок шеи, словно дикий зверь растерзывает свою добычу. — Я не социопатка, — нахмурилась девочка, — может, ты путаешь социофоба с социопатией? — Я старше тебя на целую вечность, — закатила глаза призрак, выглядя насмешливой и нахальной; но внутри, если б у неё были бьющиеся органы, всё сжалось. — Ты мертва. — Жёстко припечатала девочка, но призрак, привыкший к этому высказыванию (как-никак целая вечность для осознания того, что ты немножко «мертва»), никак даже не скривилась, — Ты застываешь в своём развитии со дня своей смерти. Стоит ли мне вообще начать называть тебя «старушкой»? — Сказала восьмилетняя девчонка, которая ненормальна лет так с пяти, — больно бьёт Юмико, словно громкую пощёчину, удар под дых. — Я. Не. Ненормальна. Рычит «ребёнок», темнее глазами. Она нормальная… Нормальная! Ясно?! — Все психи так говорят… — намекающе замолкает девочка, а после — вздрагивает мёртвыми плечами. Мимо проходит секретарша, — которая ни Виолетте, ни призрачной-умершей душе чертовски не нравится, — В нос забивается запах разрытых могил, холода-мороза, сладостный-приторный запашок смерти — напоминает запашок тухлых яиц, — железной крови, гнили и… чем-то ещё. Но — очевидно противным. Дверь отворяется, и Грегори приходится сдерживать себя, что б не подскочить со своего места, ведомый тревогой. Сколько они так просидели?.. Часы наручные показывают уже семь пятнадцать… шестнадцать. Два часа — терапия у Виолетты, ещё час — беседа Кэрол с мисс Свон. Мистер Эванс не придирается, просто о чём так долго можно говорить?.. Это ведь не к хорошему?.. Они приехали сюда более часа назад со всеми детьми; Грегори не особо удачно гасит беспокойство и нервозность, — а ещё тихую обиду, что позвали не его в кабинет поговорить о их ребёнка, а Кэрол. Не будет ли слишком странным, что позвали только одного родителя…? Рыжеволосый мужчина нисколько не придирается, просто… у них дети не маленькие. Они и сами могут тут без присмотра посидеть, порисовать. Почему позвали только Кэрол? Возможно, он несколько не уверен в себе — особенно в роли «воспитателя», а не «воспитываемого», но Виолетта — его дочь. Такая же, как и Лили, и Петунья… Могут ли они думать, что он будет слишком давить или отдаляться от своей дочери?! Возможно, он накручивает себя, но подобное «недоверие» действительно… обижает. Будто он не достоин знать того, о чём они говорят об их общей дочери. — Ну что, — спрашивает мужчина, — что сказала мисс Свон? Петунья напрягается, пытаясь незаметно пододвинуться ближе; она очевидно греет уши, пока Лили то растерянно поднимает голову, смотря на маму, — выглядит она, откровенно говоря, не лучшим своим образом, особенно если сравнивать с каким видом она вошла в кабинет… где-то очень-очень давно назад, — а потому благоразумно помалкивает, надавив пальцами на вмиг сломавшийся жёлтый карандаш, — точно такой же истраченный лежит рядом фиолетовый; Виолетта замолкает от спора с духом-призраком-тварью, делая вид что смотрит в во-о-о-он ту далёкую картинку для детей с надписями как правильно себя вести при террористической атаке, — не то, что определённо пригодится ей, но жизнь это та ещё сволочь, и не ясно как обернётся в дальнейшем (о чём потом она будет вспоминать с яркой улыбкой на фиолетовых устах, под громкие овации обезумевшей толпы), — и Юмико, не дослушавшая до конца, тоже замолкает, сложив руки в человеческом жесте «закрытости». Мама вошла в кабинет гордо, немного опасливо, но готовой ко всему, что ей могут сказать; конечно, это был её внутренний стержень и сила духа, которому многие мамочки могут позавидовать, — однако, каким бы не был результат, она уже всё для себя решила. Виолетта — их дочь со всеми «недостатками» или болячками. Что бы не произошло, они будут бороться с этим, жить так, что никто даже и понять не сможет, — даже сама её милая дочь, — что чем-то отличается от других. В плане эмоций… ситуации в семье. Вышла она оттуда уже не такой, какой зашла: были видны и потрёпанная одежда, перекошенная немного неряшливо, но видно же — что не наспех одетая, а от небольшой… истерии…?; тушь потекла и спешно поправлена, но синяки под глазами, которых ранее не было, на это тщательно указывали; руки подрагивали, а на ногах она стояла так, что, казалось, толкни немного — и упадёт, свалиться под тяжестью; глаза покрасневшие, плакавшие, да и румянец здоровый пропал, оставляя только болезненную бледность кожи, да быстро стёртую рукой испарину на виске; собери мозаику в общую картинку — и будет не самое лучшее зрелище. Грегори потемнел глазами, найдя медленно качнувшую головой мисс Свон, которая прикрыла за собой кабинет. Ясно, подумал он, значит, не самые утешительные новости… По женщине видно — она не хочет делиться результатами рядом с детьми, но и терзать своего мужа не может. На лице возникла бледная улыбка. — Всё хорошо, — неверяще проговорила она, — это лечится… один этап, Грегори! Этап принятия и борьба с депрессией — и Виола будет такой же обычной, как Петти и Лили! Мужчина распахнул глаза. Дыхание немного сбилось. — Значит, не… БАР? — Нет, — счастливо закивала женщина, влетев в крепкие мужские объятья мужа своего, — у нас всё будет хорошо! Ха-ха-ха-ха! У нас всё впереди! Мы сможем побороть это вместе… всей семьёй! Ха-ха-ха-ха-ха! Мужчина рассмеялся; секретарша, невольно наблюдавшая за давно сидевшей тут семьей улыбнулась, видя какими счастливыми вмиг стали родители — казалось, сбросили десяток лет, помолодев до своего подросткового возраста. — И… мисс Свон порекомендовала мне кое-что. Петунья, Лили, детка, подойдите! — Вскрикнула женщина. Дети, как гусята перед мамой-гусыней, вмиг собрались вокруг взрослых нерушимом кругом. Петунья держала Лили за руку, а Лили — Виолетту. — Виолетта пойдёт в вашу школу учиться, девочки, — улыбнулась женщина, наблюдая как у Виолетты от этого чуть глаза не вылезли; Лили смешно крякнула, а Петти побледнела, слишком сильно сжав ладонь.