Хиганбана

…как это ни печально, некоторые серийные убийцы так и остаются непойманными. И в таких случаях маньяк зачастую продолжает занимать воображение людей, что порождает разные слухи, мифы, а то и сказки. Хэролд Шехтер и Дэвид Эверит, из книги «Энциклопедия серийных убийц» Автор вызвавшей много нареканий книги «Американский психопат» Брет Истон Эллис в действительности весьма точно подметил, что серийный убийца — это симптом «духа времени». Хэролд Шехтер и Дэвид Эверит, из книги «Энциклопедия серийных убийц»

— Заучка! Заучка! Фу-у-у-у! — Кричали мальчишки, показывая совсем не смешные рожицы лицами, оттягивая кожу в разные стороны. Петунье захотелось горько заплакать — она была уже в пятом классе, почти взрослая, а всё равно! — Ой, смотрите — заучка сейчас заплачет! Ха-ха-ха-ха! — Рассмеялся задира, больно дёрнув Петунью за косу. Эванс зажмурилась, смотря в пол: она не была всеобщим изгоем, отбросом или в тени всего класса, но вот в такие моменты — когда Питер громко хохотал, издеваясь над ней, никто не вставал на её защиту. Дома, почему-то, она боялась в этом признаться, — родителей, как взрослый старший ребёнок, волновать лучше не стоило: они и так много работали, уставали, а ведь есть ещё и Лили, которая очень непоседливая, и Виолетта, которая чем-то больна. Петунья не знает — не понимает — чем именно. Это не связано с физическим состояние — ничего из костей не сломано, — но связано с… душевным чем-то. И как не пытайся она читать умные книжки, как не пытайся подслушать — за что очень стыдно! — взрослые разговоры посреди ночи, очень малую информации из всего потока она могла понимать и воспринимать. Большая часть из-за сложности слов оставалась тёмным лесом, но и та «малая» часть — жалкие десять процентов, как сказала бы сухая, высокая и противная учительница математики, — объясняла достаточно, чтобы понимать: родителям тяжело, но и сестре — ещё тяжелее. К чему им проблемы Петуньи? Петунья провела для себя аналогию: Виолетта сломала ногу — ей больно, она ходит по врачам, ей прописывают лекарства, но боль от этого не уменьшается, — поэтому она порой кричит по ночам, может заплакать из-за ничего, или днями не встаёт с постели, полная бессилия и злости; родители горбатятся на работе, стараясь заработать много денег на лекарства, чтобы их дочери — сестре Петуньи, — стало легче, стало лучше — и ведь не все лекарства оказываются удачными, нужными. И винят в «неверном» лечении себя. Уделяют много времени и заботы, почти никогда не ругают и не повышают голос — как если бы от этого Виолетте стало бы хуже. А кому ещё Петти могла об этом рассказать, пожаловаться?.. Не Лили же — той только семь лет, первый класс, да и итак она приносит столько проблем, что не оберёшься…! А ведь именно Петунье, как самой старшей дочери, скрывать это. Лили вообще странная. И как бы мамочка и папочка не ругались, практически запрещая слово «странная», — Петунья понимает, что они делают это, что б они ненароком не оскорбили так Виолу, из-за того что она несколько другая (хотя она так и не понимает, в чём — другая), — но Петти принципиально, по натуре своей вздёргивает подбородок, делая всё в точности наоборот. Может, это юношеский максимализм-протест с её стороны. Лили как кукушонок: она странная, местами пугающая, скрывающая это, но с семьёй — ласковая и послушная, точно новорождённый или трёхмесячный котёнок; Петти не хочет признаваться, — да и было бы странно, если бы она хотела так думать, — но Лили порой её пугает так, что хочется забиться в угол и спрятаться под одеялом от монстров, — «монстр» в лице Лили, такой родной, любимой младшей сестре, что просто… становиться просто мерзко от самой себя. В такие моменты — когда мысли приходят в голову, — хочется разрыдаться, ведь Петунья не плохая, и она искренне не хочет так думать!.. Но порой обстоятельства диктуют свои правила, которые она почти искренне ненавидит. Лили — ещё одна причина, по которой с ней предпочитают… не заводить более близкое знакомство. Петти с одной стороны — понимает, но с другой, ах, как же хочется обвинить во всех проблемах младшую сестру, во всех даже своих неудачах…! Лили не добрая, но и не злая: она просто не контролирует это; «это» — это странные вещи, которые происходят вне дома, — в доме за них ответственная Виола, по внимательным, почти пронзительным наблюдением старшей дочери, но она, вроде бы, даже справляется, — кое-как, да, но справляется; порой родители так слепы, что хочется горько плакать, но нельзя и сказать, что лучше бы Грегори и Кэрол прозрели — Петунья даже реакцию не берётся сказать, потому что боится. Парадоксально, и даже чувствуя, что они всё равно примут их всех такими, какие они и есть… Даже так. Просто так… иррационально. Родители странные. У них порой пустующие взгляды и странные разговоры с кем-то. Но это нормально. Всё в порядке… не считая Виолу и Лили. И — родителей. Петунье порой кажется, что только она одна в семье такая… серая. Даже одинокая… в своей нормальности. И пусть она понимает, что вся эта «ненормальность» — это куча проблем… но как порой хочется и себе этих проблем!.. Что говорить про «это»? «Это» — это вещи, которые… не поддаются логике. Например, дома: дома у них за «эти» вещи главная Виола; Петти, как бы порой не хотелось развидеть, видит тени, шорох и топот, будто помимо них в доме живёт и кто-то ещё. Она слышит как перешептывается с воздухом младшая-средняя сестра, и резко замолкает, поворачивая голову в её сторону; были времена, когда у них едва не случился пожар, и только из-за того, как истошно завопила ночью Виола, крича и плача, буквально умоляя уйти из дома, им удалось остаться в живых. Это были… странно-страшные времена, которые особо не хотелось вспоминать: она помнит тот моросивший улицу дождь; тревожно ворочавшую и полусонную Лили у себя на руках; помнит документы, оттягивающие в рюкзаке плечи, и некоторые деньги в специальной копилке, так же быстро брошенные к ней; помнит отца, который пытался успокоить заплакавшую Виолетту, которая вцепилась в него ногами-руками, отказываясь показывать лицо, уткнувшись не то в плечо, не то в шею; и помнит побледневшую мать, которая с силой держала её саму за руку, кажется, даже не измеряя силу.

БА-БА-А-А-А-АХ!

Прозвучал в тот же миг грохот, и с кухни, как при взрыве, разбежался огонь, мигом охватывает гостиную, уничтожая подчистую кухню и окружая уже второй этаж, детскую и спальню. Они в ту ночь переночевали в пожарной части… Виола была бледной, как смерть, а ещё — явно что-то знала. Ведь именно после того взрыва, когда они купили, — легче было перенести сохранившиеся вещи и купить домик по соседству, старая бабушка какая-то как раз его продавала, — новый дом и обустроились, «странности», касаемо средней сестры, — нет, не прекратились, — но здорово уменьшили свою опасность, — ха-ха, «взрывоопасность»! — и вред, наносящий крупный удар по нервам, седым волосам и кошельку. Хотя сестра же, опять-таки, стала выглядеть хуже: то ли сон испортился, то ли ещё что… Но выглядело это так, будто у неё сотни энергетических вампиров, которые тянут из неё в себя энергию, буквально забирая здоровье, силы и, может, молодость. По крайней мере, всё так и выглядит. А Лили…? Ну, Лили с одной стороны, — точнее, не Лили, а её «шалости», — выглядит гораздо невинней. А если уточнить — она так пока что никого не убила. Но вот то, что она странная… Петунья даже отрицать не собирается. Но вот позволять другим это говорить — не даст. Только у неё такое право! Как у родной сестры, конечно… иначе зачем они родились в одной семье?.. — А твоя мама-то знает, кто в прошлый четверг разбил окно в кабинете «обществознания»? — Едко, наконец, интересуется Петунья, будучи личным и невольным свидетелем того, как этот тупой мальчишка пытаясь похвастаться, разбил новеньким футбольным мячом окно, а после — быстро со своей гнилой компашкой сбежав, лишь бы их не поймали на этом. Питер отшатывается, глядя на Петунью болезненными глазами: то-то же, видать, не увидел её; она шла с библиотеки с новой книжкой в руках, им задали читать как раз на следующую среду… и стих учить… — Н-неправда! — Отвякивается он, но рука-то дрогнула. — Не было такого! Врёшь! Врушка! Лгунья! Фу-у-у-у-у! Да вот только компания ребят позади него больно красочно бледнеют, да и как синхронно! Одна услада! Петти гадливо улыбается, понимая, что сейчас — именно она, а никто другой, — ведёт эту «игру», если позволите так сказать. Петунья Эванс — звучит гордо и надёжно. Девочки, шушукавшиеся, замолкают, да посматривают с недоумением; ну да, как же, всё интересно и без них? — Ведьма! — Кричит Салли-девочка-хохотушка-ненавижу-Петунью-но-если-что-дай-списать-на-кр-Снил, — И сестра твоя — ведьма! Я видела, как она заставила третьеклассника есть песок! А он думал, что ест сэндвичи! Ведь-ма! Небось, врёшь тоже, пытаешься нам всё это внушить, как твоя ненормальная семейка! По классу пошли шепотки: Петунья побледнела, сжав кулачки вместе почти до крови, впиваясь ногтями в кожу; Питер, почувствовав себя уверенней, гордо расправил плечи, смотря высоким снисходительным взглядом, который показывал Тебе никто не поверит, стукачка! Девочка от обиды больно сжала зубы, не находя слов в оправдание или защиту-нападение. Ведь это правда. Лили могла спрыгивать с качелей, паря буквально секунды перед тем, как упасть на землю; могла в руках оживить подсохший, умирающий цветок, заставить его распуститься, засветиться нежным и почти тусклым жёлтым цветом; могла затеряться на виду, стоять перед глазами, но никто — никто! — не мог бы её найти; могла улыбаться, — пока глаза были холодны, — говорить что-то ласковое и доверчивое своим наивным детским тоном, и человек, даже отрицательно настроенный, словно зомби шёл исполнять «указ» маленькой капризной принцессы. Больше всего Лили любила играть: она подходила к любому человеку в школе, тянула тоненьким голоском «По-иг-ра-ем?» — и человек казался потерянным; она могла показать на куличик из песка, сказать что это — самый вкусный на свете торт, и приказать съесть его, — и человек, любой человек ел его, убеждённый в том, что это самый вкусный на свете торт, который он просто обязан попробовать!; но этакий «морок» спадал, стоило Лили уйти, потерять интерес, — или человеку прийти домой, обдурённый странной силой; дома они все как один, в итоге, попадают в больницу и блюют-блюют-блюют. На Лили отыграться не могут; бояться. А вот на Петунье — запросто! Она ведь не такая… она не внушает свои мысли, не заставляет действовать вопреки здравому смыслу, не улыбается так безоружно-приторно… она даже во внешности не так хороша! Чаще всего ей обидно. Пятый класс, время когда и собственное тело можно возненавидеть… но ещё больше она любила своих странных, бесконечно не таких как все, сестёр. — Петти? — Звучит звонкий голосок, и Петунья отмирает, заставляя с силой потереть подушечками пальцев глаза, — и вовсе они не покраснели, она не плачет! Это Лили. Родная, любимая Лили. Эгоистичная, но невероятно заботящаяся о семье Лили. — Лили? — Растерянно тянет старшая дочь, — Что такое? — Более обеспокоенно, — Что-то случилось? Ты в порядке? — И подбегает ближе, вертя девичье хрупкое тело в разные стороны; ища увечья, того, чего не было утром. — Нет, — смеётся самая младшая, — просто родители пришли уже за нами… с тобой всё хорошо? — На миг становится звонче голос; и девочка понимает — все в классе понимают, — что не к добру это. — Всё хорошо, — лжёт во благо, — но у меня ещё три урока… зачем? — Глупая! — Хохочет в лицо, — Ты что, утром совсем не слушала маму и папу?! Мы едем в Лондон, закупаться! Сестра же скоро в школу пойдёт! — А… точно… Кажется — вспоминает. — А ты… о, а ты друг Петти? — Радостно хлопает в ладоши Лили, смотря пронзительными зелёными глазами прямо на Питера; тот «сбледнул» лицом, выглядя как оживший мертвец. — Да! — Врёт он, говоря слишком громко; пара девочек в стороне отошли, зажмурившись на мгновение, да отвели взгляд — все знали странную Лили и что она может сделать. Лили молчаливо улыбнулась, склонив голову на бок. Она выглядела как фарфоровая проклятая кукла, как из тех страшных историй, или как тот самый чудесный подарок на Рождество, — впрочем, одно другому не мешает. — Н-нет… Говорит — да вот только ещё тише. — Ладно, — резво кивает Петунья, бросая победный — и презрительный — взгляд на мальчишку, который выглядит так, будто обоссал штаны от страха; настолько плохо он выглядел! — Ты говорила, что родители ждут — ну так идём! — Но я не познакомилась с тем мальчиком! — Хнычет Лили. Но Петти резво и строго отрезает: — Нет. Мы идём. И практически насильно уводит сопротивлявшуюся девчонку за собой, взяв крепко за руку. Питер падает на попу, чувствуя как по телу бежит крупная дрожь, а в мыслях — зелёные глаза, в которых на миг появляются чудовища. Предупреждающие чудовища.

***

— Цветочный сад, цветочные имена… — Тянет Грегори, обречённо вздыхая. Кэрол снисходительно улыбается, посмотрев в сторону дороги. Петунья что-то выговаривала Лили, пока та крепко держала за руку Виолетту. — У нас в роду всех детей называют цветочными именами, милый, — махнула рукой, мимолётно посмотрев на заднее сиденье, где вполне осознанно, а потому и спокойно сидели дети, совершенно не греющие уши, — даже мальчики. — Мальчики? Нет, ну глупость уже какая… Мальчишек — в честь цветов! — И ничего не глупость, — нахмурилась женщина, не воспринимая, впрочем, близко к сердцу. Сколько раз она и её семья слышала такие дурные высказывания, только с более откровенными словами, а сколько дорогой папа словил насмешек в своё время… — Очень даже красивые имена: Алан, Бернар, Вард, Вестерн, Виссарион, Витольд, Гай, Гиацинт, Илан, Крофорд, Лавр, Олесь, Сильвестр, Степан, Фавий, Флориан, Шервуд, Яцек… — Всё-всё, хватит, я понял, — капитулировал мужчина, — но, к чёрту всё, даже если у нас будет сын, мы никогда, никогда не назовём его Яцек… или, упаси, Виссарион… звучит так, как будто кто-то выср- — Грегори! — Да эти имена буквально созданы, чтобы над их обладателями издевались, придумывая кричалки-обзывалки! — Имена не для этого созданы, — фыркнула женщина, повернувшись к окну. За ним мелькали машины, люди, спешащие куда-то… а вот куда — неясно. Виолетта видела и другое: видела призрачных гостей, невольно ходящих тот тут, то — там; они не знали куда себя деть. Некоторые целенаправленно следовали за определёнными людьми, выглядя счастливыми, — с некоторыми можно упомянуть слово «мрачно» перед «счастливыми», и Виола знать не хочет, что те, — живые, — натворили. Любопытство кошку сгубило, слышали? Такая же концовка ждёт и Виолетту, не забывай она себя саму щёлкать по носу, напоминая не лезть не в своё дело. Иногда хотелось натворить что-то «этакое», чтобы с последствиями хрен кто разобрался, но потом… приходило осознание масштаба проблем. Не нужны ей проблемы, со своими бы старыми справиться, спасибо. — Всё, — припарковался мужчина, — выходим. Приехали. — Слышали, цветочки? Выходим! Оп-оп! — Захлопала руками Кэрол, смотря на почти недовольные лица детей. У Виолетты на миг кольнуло сердце, в этой жизни она ещё не ходила по магазинам, всё своё время проводя дома, на площадки и на внутреннем дворике за домом. Было до одури скучно, если б не богатая фантазия и нежданные гости с того света, надоедающие своими просьбами. — Ма! А мне леденец купите? И мишку! Вы в прошлый раз обещали! — Мгновенно перехватила материнскую руку младшая дочь; Петунья громко фыркает, чуть дёргая Виолу за руку от дороги. Машины же едут, смотри где стоишь! — Чур я с Лили иду, — мгновенно «отбрыкивается» Виолетта, смотря на всё с распаханными глазами. — А как я ж тебе одежду выбирать буду… а тетрадочки? Блокнотики? Ручки-то?! — Всплескивает женщина руками, — Мы приехали не за леденцами и шоколадками, ну же, цветочки! — Я и в одежду старой Петти могу пойти… — бурчит Виола, но не то чтобы её кто-то слушает; в конце концов они приехали именно за одеждой. Но, Боже, какая лень накатила, стоит только вспомнить сколько может уйти время на примерку вещей…! — Никаких продуктовых магазинов, пока не решим вопрос с канцелярией и одеждой, — строго обозначает глава семейства, и на том разговор затих. Лили, конечно, надула губы, взглядом показывая «быстрее!», но Петти уже наступила ей на ногу, выразительно показывая «веди себя прилично!» И кто из них ещё обезьянки, а? Мама-то «цветочками» зовёт… …Торговый центр как торговый центр. Вон там бегут двое мальчишек, вон там переругивается с кассиром бабулька, а во-о-о-он там — прогуливается парочка подростков. Виола не успевает мотать головой, мысленно понимая, насколько сильно она соскучилась по толпе. По тому, как тебя невольно задевают, как переругиваются-разговаривают-шумят со всех сторон люди, как кричат «Скидка на…» столько-то процентов, только сегодня и только у них… Не будь это торговый центр, был бы базаром, наверное: разница в открытом небе и лавочках, вместо помещений. — Сначала пойдём за блузочками и юбочкой, — строго сказала Кэрол, взяв Виолу за руку, — а после за туфлями. Грегори зажевал губу, резво кивая: — Сэкономим время, — решил он, — когда вы будете примеряться, мы возьмём канцелярские товары. А встретимся мы в кафе. Как раз поедим — и обратно, домой… — Я думала что пинал себе сама собирать буду… — тускло выдохнула средняя дочь, склоняя голову на бок; призрачная мышь пробежалась прямо меж ногами, громко пища. — Выбирать будешь к классу пятому, как Петти, — Петунья, услышав своё имя, оторвала задумчивый взор от пола, по которому скребла ногой, — а сейчас, насколько я знаю, с этим всё строго. — Да-да, — кивает мама, — я слышала что к Салли, — которая учится в твоём классе, Петти, — учителя несправедливо относятся, придираясь; она как-то во всеуслышание заявила, что яркость её одежды и учебных принадлежностей не являются причиной того, почему она столь плохо учится… Глупости, конечно, всё это. — Это ты про тот случай, когда ещё жаловалась, что «какую-то девочку за пререкание наказали»? — Вспоминает Виолетта, передёргивая плечами. Сейчас как раз то время, когда ещё считалось нормальным во имя учёбы ударить ребёнка деревянной палкой или линейкой у доски-парты. И ведь родители даже предъявить за это не могут… Жуткое время, что сказать. — Они называют это «воспитательным обязательным процессом», — хмыкает Грегори, показывая как к этому относится. Скорее, ближе в отрицательную сторону, чем согласен с учителями. А может в этом виноват факт того, что у него родились три девочки… Во время Виолетты, — в современном будущем, если можно так выразиться, — ты только попробуй на ребёнка повысить или саркастично задеть… родители такой кипишь — если прислушиваются к ребёнку, конечно, — поднимут, возмущаясь… то-то же! …С другой же стороны: это в очередной стороны показывает, какие замечательные родители в лице Кэрол и Грегори. Они прислушиваются к своим детям, не ноют, не срываются, — как некоторые, на которых мы не будем показывать, но большая часть слившихся отцов в «Гарри Поттере», — и не обвиняют по пьяни или в истерике в накопившихся неудачах своих детей. Чёрт, Виолетта приняла бы и то, что с её такой «ненормальностью» и в детдом как миленькую отправили бы, а не то, что примут и оплатят психотерапевта. Который реально помогает. Незаметно, но Виолетта сейчас — и буквально трёхмесячная, после своего легендарного «возрождения» — это буквально два похожих и разных человека одновременно. Так что — да. Все сеансы назначены были не зря. …Что-то кольнуло разум, как нечто… что-то… «но большая часть слившихся отцов в «Гарри Поттере» и-» Мысль предательски ускользала. Глаза затуманились, потеряв ясность; Виола рвано вдохнула, смотря в никуда. Было чувство, будто она что-то важное забыла. Что-то… что-то… что… но что? …Мама как-то раз говорила, что раз забыла — значит, не так уж и важно. Наверное… и это тоже?.. — Ви-ви? — Ласково погладила по голове мама, — очнулась? — А где сёстры? И папа? — Уже ушли, — рассмеялась, — ты застыла на четыре минуты и… двадцать четыре секунды. Сверилась с часами. — О. — Плоско выдохнула девочка, впрочем, не чувствуя вины, — Прости. — Ничего. Лучше пойдём, выберем тебе, хе-хе, платьишко… И слишком самодовольно усмехнулась, полная коварства.

***

В начальной школе дети изучают английский, математику, естествознание, искусство и дизайн, географию, историю, музыку и занимаются физкультурой. С третьего класса начинается иностранный язык. Школьный день длится с восьми тридцати до пятнадцати тридцати с перерывом на обед и переменами по 15 минут. В начальном классе обучение занимает как минимум тридцать шесть часов в неделю, из которых восемнадцать часов приходится на занятия в классе, а остальное — самостоятельная работа и выполнение заданий под руководством преподавателей. Тут есть разнообразные кружки, вроде: синхронное плаванье, вышивание, бисероплетение, рисование, баскетбол-футбол-бейсбол, еженедельные походы в церковь (которые обязательны для всех, если только не уважительная причина), тот же церковный хор, балет и гимнастика. И это только их того, что за последние полчаса услышала Виолетта. В отличие от России, в Британии принято проставлять оценки не цифрами, а буквами или словами. В британской школе существует восьмибалльная система оценок. A — высшая оценка, означающая — отлично, B — очень хорошо, С — просто хорошо, D — не совсем успешно, E –плохо, F — очень плохо, N — не аттестован. Успешным результатом считается получение таких оценок, как «А+», «А», «В» и «С». Самая высокая оценка «А+». Как русская «пять с плюсом». В Англии нет классов в школах в российском понимании, — привычные нам первый «А» класс, пятый «В» класс. Класс начальной школы набирается на год для одного учителя, потом распускается, тасуется и собирается в другой консистенции под другого учителя на второй год, повторяясь до шестого класса. В средней школе уже идет посещение конкретного предмета и учителя — опять набирается класс для предмета биологии такого-то учителя, для математики такого-то учителя и так далее, кто то пересекается в разных составах классов, кто то нет. По крайней мере — так поняла Виолетта. И посмеялась, — мысленно, конечно, — как же иностранцы будут понимать все наши-общие седьмой «Д» класс с их-то постоянным расформированием-формированием в новые классы. Их классная руководительница, — если можно назвать так женщину, очевидно «куривавшею» их в этом году, — оказалась строгой женщиной в годах, миссис Тюч. Без мягкого знака на конце. И «ю» — тянуть. Как если бы слово было сказано на певучем французском. Виола, в жизни не слышавшая иностранной французской речи, вынуждена лишь безразлично пожимать плечами, оставляя сомнения о певучести и растяжении гласных в этом языке. Ну, у всех свои недостатки; Грегори, например, храпит ночью. Класс ей попался более-менее дружелюбный, не без изъянов, конечно, но тоже вполне нечего. А главное — Виолетта была не единственной «новенькой». Классы ведь тасуют каждый год. Так что никаких «зажимов» от того, что все вокруг знакомы друг с другом, а ты — ни с кем. — А теперь, — хлопнула в ладоши совсем не радостно учительница, — мы все представимся; даже те, кто уже знает друг друга. Хорошо? — Да, хорошо, конечно, запросто, — раздалось одновременно со всех уголков. Виолетта предпочла промолчать, на мгновение переглянувшись с очень гордым призраком-старушкой, самолично собиравшей её рано утром. Она же, к слову, и разбудила Виолетту в пять сорок семь утра, почувствовав раздражение от долгого ожидания утра и момента, когда можно спровадить видящую на её первый урок! — Ну, знаете, с таким же радостным лицом и болезненным дёрганьем за волосы во время косичек. Призрак милой старушки был почти единственным, что Виолетта как-то… нет, не так. И снова не то! Призрак старушки… был мил…? Виолетте? Опять же, не совсем: она была прямолинейна. Наверное, это Эванс пытается выразить, не отпуская «пойманное» чувство за воображаемый хвост. Она была в этом доме задолго до того, как в него въехала семейка Эвансов, и — вместе с ними же переехала в новый дом. Эта… дама, позвольте выразиться, была достаточно… м… описательной. Но если кратко — «бабуля». Буквально призвание по жизни. И пусть смерть сделала её жёстче, разрушила нормы морали, одно осталось непреклонным: дети — любимые внучки и внуки, — неприкосновенны. Чтобы они не сделали. Чтобы с ними не сделали. Они — эта та грань, которая под запретом. Странно, конечно, что у призраков вообще остаётся норма понятия «под запретом» или простое человеческое «нельзя — плохо», но кто сказал, что Виолетте вообще дано их понять? То, что она их слышит — и видит, к собственному сожалению, — почти ничего не значит. Сложно понять — даже попытаться — человека, будучи с ним незнакомым. Не прожив того же, что и он. Или она. Впрочем, да какая вообще разница…? Виолетта знает, что все, кто младше этой «мадам» — это дети. От пятидесяти — взрослые люди. До — фактически младенцы… интересно даже, как извратит память время спустя столетие-другое?.. Будут ли все люди на земле «внуками» или «внучками» — или будут только определённые, по неясным для девочки причинам, люди? …Порой так много вопросом — и мало ответов. Но стоит подождать, и у твоей реки проплывёт труп твоего врага, а Виола, когда надо, ждать умеет… — Она что, — в священном ужасе воскликнула бабуля Рита, поглядев зачем-то на Юмико, — собирается прям такой пойти?! Юмико перевела сомнительный взгляд на полусонную Виолетту, чья причёска была полностью из «петухов», а одежда — не заправлена. Не будь бабуля Рита мертва — у неё ещё раз остановилось бы сердце. От шока…? Вообще-то, это точно не из разряда тех вещей, которые должны её волновать. Но почему-то — волнуют. — Да нормально всё, — почти безразлично наплевала Виола в душу мёртвой пожилой пенсионерке, чем вызвала бунт. Со стороны мертвецов. Чертовски странное сочетание слов, но ещё страннее — видеть это своими глазами. Хотя, тут может играть фактор жадности, и немного самолюбия — как-никак, но мысль о том, что от тебя зависит чья-то жизнь — даже если это немного не «жизнь», или даже не «немного», — порой кажется… соблазнительной. Опьяняющей. Но после это всё смывается как бегущая река: мысли, такие абсурдные в своей самоуверенности, убивают — и Виолетта влепляет себе звонкую пощёчину, кривляясь от отвращения. Ни Бог — ни Дьявол. Человек. Не ей чувствовать, какого это — держать жизнь в своих руках и упиваться собственной над ней властью. Такой же мнимой, как уходящие в сон мысли на кровати. Немного абсурдно и эгоистично. Но точно нормально. В пределах разумного. — Спенсор, Катрина, — вспыхивает на месте девочка, и её кудрявые волосы, что столь забавно мельтешат прямо перед Виолеттой, забавно подпрыгивают «пружинками», приковывая к себе всё внимание. — Восемь лет, люблю рисовать, гулять и своих друзей! — Джо Робин, — кивает мальчик со светлыми, почти блондинистыми волосами; глаза у него блеклые, голубые, кажется, — или с капелькой сероватого оттенка. — Какой худющий… — выдыхает прямо под ухо пожилая женщина, — это потому что кашу по утрам не ест! — Возмущается, и Виолетта знает заранее, куда приведёт этот одинокий монолог со стороны бабули. — Ты тоже кашу не ешь, Виол, смотри, такой же обтянутой кожей скелетом станешь! Тьфу — одна кожа да кости, кожа да кости… кому-ж ты такая понравишься, а? И в голосе — невиданная тоска. И даже зная, что это — обман, — Виолетта растягивает губы в улыбке от приторной заботы. Рита была с самого её рождения, читай, первым призраком, что по ночам качала колыбель в разные стороны, надеясь что тогда малютка уснёт… и с ней она делала свои первые шаги, неизменно разбивая колени в кровь. Мертвецкая душа, казалось, испугалась больше, чем человеческий ребёнок: кто из них громче ещё завопил, а?.. Славные были времена. Почти. …Искренность с годами уходит, и только ласковое поглаживание по голове глубокими ночами, когда Рита думает что Виола крепко спит, напоминает — эти трогательные моменты были. Не выверт сознания, которому нужно адаптироваться. Не сон, который с годами стал восприниматься как воспоминание. И такое бывает. И не через такое проходили. — Виолетта Эванс, — дружелюбно улыбнулась девочка, но теплота не коснулась глаз; руки немного подрагивали, и провели по воздуху, — девочка быстро схватила карандаш, закрутив его между пальцами, не показывая насколько ей неловко оттого, что руки не спрятались в карманах, — люблю сказки, особенно про приведений… сзади раздался прохладный насмешливый смешок, говорящий «иначе и быть не могло!» — …и свою семью. — Закончила девочка невозмутимо, если не считать мурашки и мелкую дрожь. — Иронично, — захлопала медленно и саркастично Юмико, выскользнув из-за шкафа; не показывать то, что ты перепугалась, не показывать того, что ты не ожидала увидеть кого-то с собой, рядом. Призраки… Они повсюду. Буквально — повсюду. Виолетте с такой нежной «любовью» к ней ненавидеть бы больницы, кладбища и, — печально, но объяснимо, — дорожные путешествия. Они мало где не заканчиваются кровавым месивом. О, какие она грандиозные истерики закатывала, когда приходилось терпеть полугодовые медосмотры до четырёх лет… Закончилось удовлетворительно: врача теперь они вызывали на дом, а тех, которых не могли — сами ехали к знакомым по связям домой. Родители отговаривались деньгами и «какой-то страшной тайной, которой вам мы, конечно, не скажем», чем только раззадоривали в своих даже безумных и сверхъестественных догадках друзей. Всё это обходилось в ух какую большую «копеечку»! Я не хочу разговаривать с вами, показывает выразительно глазами Виола, пока мы в школе. По крайней мере — пока мы в школе. Тем более! …Бабуля Рита охает, заставляя рыжеволосую девочку перевести взгляд на дверь, — там стоял опоздавший… э… это ученик…?; она практически бессовестно прослушала чужие имена, сосредоточившись на шепотках со своей новой соседкой по парте с задорным именем Ханна. Ханна — это немного пухленькая девочка чуть более высокого роста, чем все остальные дети в классе; у неё милые косички на плечах и карие глаза, вспыхивающие озорным огоньком. Она сразу поняла, как когда-то раньше, ещё там — они подружатся. — Что за вид! — Сокрушается почти в священном ужасе пенсионерка, — Это… это… у меня даже слов нет! Юмико выглядит самодовольной, из-за того что будучи мёртвой превосходит во внешности зашедшего… ученика. Виола испытывает мимолётную жалость — пока злобные глаза не останавливаются на ней, в ту же секунды отворачиваясь почти в брезгливости. Да и кому бы это понравилось?.. Да что это за сопляк, что смеет на меня настолько свысока смотреть?! О, конечно, мысль раздражала — она, в конце концов, была далеко не ребёнком, — но даже в детстве такие… снисходительные взгляды, полные превосходства она терпеть не могла. Придушить бы заморыша. — Назовись, — требовательно, но вполне безразлично потребовала учительница; на мгновение, которое никто, кроме призраков не увидел, она скривилась, как от головной боли, глаза затуманились — всего мгновение, — а после она стала выглядеть ровно так же, как и выглядела до этого. Это был мальчик лет, наверное, шести — он ещё и горбился, так что Виолетта могла дать и все пять с половиной, — но судя по тому, что он пришёл в их класс — либо восемь, либо семь с половиной. Ну, или восемь с половиной. Других больше не принимают. Точнее, это уже другие классы: первый и третий, если совсем уж быть дотошными. Виолетта дотошной быть не хочет. Наверное. — Какой-то он странный, — замечает тихим шёпотом Ханна, сжимая рукав в руке. — Не нравится он мне. Мрачный какой-то. Виолетта по инерции кивает, стараясь слушать и призраков, расписывающих невежество и неряшливость мальчика, и — Ханну, заговорившую тихим голосом. — Северус Снейп, — представляется мальчик; что-то царапает сознание, и Виолетта неприязненно жмурится, надавливая подушечками пальцев на глаза. Очи серые заболели. Голос у него скрипучий и тихий, но все так или иначе замолкают, глядя на него неприязненно, — но замолкают. Ни шёпотка, сказанного вслух, не на ухо соседу по парте. Двое мальчиков спереди по-хулигански переглянулись; Виолетта старалась увидеть всё — отчего-то это казалось безумно важным именно сейчас. Это как тихая трель на грани сознания. Ни убрать, ни сделать «тише». По этой причине она начинает, наверное… заведомо относится чуть хуже, чем к другим детям?.. Виолетта не знает. Просто — не понимает. Словно мысли скачут туда-сюда, а голову безжалостно потрошат, но «некто», кто это делает лишь злиться — всё важное спрятано так глубоко, что и сама Эванс не найдёт. Если не захочет. Очень сильно-сильно. — Причина опоздания? Но причина не нужна. Его одежда, такая неряшливая и перешитая много раз, вымокшая — ясно указывает причину. Издевательства?.. — Стоило остаться дома, — говорит бабуля Рита, задевая морщинистой ладонью плечо; словно электрошокер задевает в одном только участке тела, заставляя девочку цепенеть. — Не стоило приходить, да… — Я споткнулся. Упал. — Ясно. Твоя парта за Виолеттой и Ханной, — Ханна тихо шипит, выглядя недовольной от такого… достаточно близкого соседства, — за рыжей девочкой. Злобный взгляд, грязные промокшие кроссовки, оставляющие за собой грязь и разводы с улицы; а ещё пронзительным взгляд учительницы, промолчавшей, но — запомнившей. Мальчик отрывисто кивает, с громким грохотом ставя рюкзак на парту…

***

— На что смотришь? — Спрашивает Петти. Виолетта сжимает чужую ладонь, чуть усмехаясь; болезненная и одинокая спина стремительно исчезала в круговороте молодёжи и детей, которых встречали их родители. — Ничего… важного. Да. Ночью ей впервые снится сон, который она по утру почти не запомнила.