Хиганбана

Психология серийных убийц представляет собой отвратительную смесь психических расстройств и дьявольской хитрости, поэтому бывает трудно понять, когда их странное поведение в зале суда объясняется болезненным состоянием, а когда они просто разыгрывают спектакль. Хэролд Шехтер и Дэвид Эверит, из книги «Энциклопедия серийных убийц» Если ребенку, едва научившемуся ходить, дать в руки фарфоровую вазу, он тут же разобьет ее на мелкие кусочки. Точно так же ведут себя и серийные убийцы. Им нравится все ломать. И человеческие существа для них — это просто хрупкий предмет, вполне подходящий, чтобы разобрать его на части ради собственного удовольствия. Хэролд Шехтер и Дэвид Эверит, из книги «Энциклопедия серийных убийц»

— Я так больше не могу! — Патетично закидывает руки ко лбу Петунья, буквально швыряя рюкзак в сторону стены; он издал забавный глухой звук, а Виолетта, у которой намного меньше уроков, чем у старшей сестры, растеклась по кровати, оставляя на страницах закладку. Тот самый мужчина, пялившийся на неё каждую ночь, — а сейчас читавший вместе с ней книгу, — смерил Петунью пронзительным взглядом, но как девушка к «странностям» привыкшая, она даже почти не обратила внимание на внезапное понижение температуры. Человек-семнадцать провалился сквозь пол. Школьные будни, удивительно, шли более чем хорошо: учителя (все взрослые в школе, на самом деле) были осведомлены о её некоторых… небольших «трудностях», о которых в «приличных обществах» благоразумно не распространяются; классная руководительница, после одного хмурого взгляда, почти на «веки вечные» поставила её только в одну пару — с Ханной, если была необходима работа не всего коллектива или больше четырёх человек. Люди… Виолетта, признаться, почти забыла — какого это. Общаться с детьми. Лили всегда была себе на уме с самого детства, а волшебство и странности, которые с ней происходили, лишь развлекали ещё тогда малышку от скуки; и никаких воображаемых друзей, а если нужны настоящие… ну, если подобия — то вон, за окном на площадке целое «стадо», или иди и гипнотизируй непонятным образом кого хочешь. Большой выбор, право. Главное — семью не трожь. Петунья же… казалась большим ребёнком, хотя изо всех сил хотела казаться крутой «взрослой». У неё нет друзей, она одинока, часто читает книгу, а по ночам, думая что младшая сестра не слышит, тихо плачет, почти приучившись делать это без звука. Вот только — проблема. В собственном доме в виде информации Виолетта — Царь и Бог. И ничто не скроется от её взгляда. От слуха. И умения слышать информацию по недомолвкам призрачных гостей с того света. Знает о том, о чём знать бы не хотелось; не знает о том, что порой жизненно необходимо. — Что случилось? — Вежливо спрашивает Ви-ви, закидывая на плечи тёплый плед. В двенадцать ноль-ноль она съела кастрюлю супа (это было из-за воспоминания, Виолетта уверена, что это было из-за воспоминания; борщ слишком сильно напомнил о родине, заставил сорваться, почти ненавидеть себя и своё тело, а на глаза мозолили поточенные ножи и отсутствие родителей на кухне), в тринадцать десять её стошнило в туалете, в пятнадцать тридцать четыре она совсем не голодным, но таким же жаждущим взглядом проводила тёплое в стакане и с мёдом молоко, сжимая пальцы в кулаки, — это была как зависимость, тяга, которую она с трудом преодолела. Обжорство и её последствия. Наказание — голод. Девочка валила — пока успешно, — всё на стресс. Как она справляется со стрессом? С помощью еды. Ну хоть не режиться. Зачем есть, если ты даже не голоден? Голоден мозг. Не тело. Виолетта давно наелась, но всё равно крадётся на кухню — потому что так подумала, потому что не смогла избавиться от столь навязчивой мысли в голове, раздирающей её изнутри, — чтобы съесть ещё. Жадность, эгоизм или таки болезнь? Ей бы кто ответ дал. Но последствия — очевидны и плачевным. Очевидно-плачевны. Может, это из-за того места. Из-за «грани», с которой она вернулась. Там нет всех этих… ощущений: ни боли, ни страха, — всё смывается, и ты забываешь, что когда-то что-то чувствовал, — эти эмоции притупляются и то, что раньше вызывало смех, после становилось не более чем… пустотой? Новорождённый ребёнок плачет, появляясь на свет. Потерявший человек — человека плачет, и чаще не из-за того, что их убили, а из-за того, что они теперь не рядом с ними. Как эгоистичная, но разумная цепочка: он мёртв — вы с ним больше не поговорите — ваша зона «комфорта» нарушена. Плачем потому что скорбим по себе, а не по ним. По тем ощущения рядом с этим человеком. По вашим разговорам, делам и прогулкам. Совместным походам… куда-нибудь. Это второстепенное уже. Неважное. Могилы существуют для живых; не для мертвецов. Они ведь… мертвы. Им уже всё равно. У них нет ни воли, ни сил возразить, сказать «я хочу так, а не так», потому что, ну, они м-е-р-т-в-ы. — Это всё Лили, — морщиться старшая сестра, падая в кресло. Юбка немного задралась, и Эванс — самая старшая из сестёр, — не вставая с места прогнулась в спине, расстёгивая молнию. Юбка улетела вслед к портфелю. Галстук последовал за ним; с ним Петти особо воевала, борясь с жаждой резко «содрать» с шею удавку. Слишком туго. Слишком слабо. Криво. Косо. Недостаточно ровно. Слишком длинно. И много, чрезвычайно много попыток сделать его «идеальным». Петти таки смогла — и без помощи взрослых. Цена — завтрак, который они с Лили поделили меж собой на пополам. Пока никто не видит. Старшая сестра часто была недовольна, но ещё чаще воспринимала шутливые слова близко к сердцу; ей не было всё равно, что ей скажут. Юмико сказала бы что-то про тонкую душу, бабуля Рита — про её худощавость, а все остальные лишь презрительно скривили бы свои носы, лица — в гримасы. Она ведь обычная. К чему уделять своё внимание? Но сегодня был тот момент, когда призраки покинули дом. И его территорию. А Виолетта впервые почувствовала себя… так хорошо. Свободно. Словно у неё были в крови множество паразитов — что не далеко от правды, — которые всё питались ею, и питались, и питались, и снова, снова, снова… надеялись сожрать всё — да вот только не выходило. Что-то мешало. И у каждого было разное это «что-то», — но так или иначе похожее на другое, чужое «что-то». Близился Хэллоуин. Современный международный праздник, восходящий к традициям древних кельтов Ирландии и Шотландии, история которого началась на территории современных Великобритании и Северной Ирландии. Отмечается каждый год тридцать первого октября, в канун Дня Всех Святых. Неофициальный праздник — работу никто не отменял. Для детей — повод повеселиться, превращаясь в кровожадных тварей чтобы ходить по домам и выпрашивать себе конфеты. Для взрослых — это прежде всего работа, а не праздник, хотя его достаточно много кто ждёт. А как рады более старшее поколение, когда к ним в дом приходят дети… Не все, опять же. Каждый индивидуален. Виолетта тоже обожает Хэллоуин. Для неё он длится целую неделю — три дня «до», сам день «икс» и три дня «после». Призраки и вся та хрень… они подпитываются на этой неделе, наедаются столько, сколько могут, — или даже столько, сколько думали что не могут, — от всех людей, оставляют Виолетту Эванс в покое… Могут наведаться в чей-то сон, могут трогать предметы, даже не оставляя после себя накапливаемую силу, могут… да много что могут. Но самое главное — не за счёт её сил. Её энергии. О, если бы девочка могла, она бы увидела себя с энергетической стороны: едва живая аура, полная дыр и прикуса смерти, с множествами тонких трубочек-нитей, которые тянутся в разные стороны — так они питаются. Любой желающий, который видит — ужаснётся. Отшатнётся. Назовёт проклятой — и будет недалёк от правды. Так они «высасывают» из неё жизнь. Порой приходят мысли: абсурдные в своей логичности; и эти мысли Виоле не нравятся. Сколько она протянет? Сколько сможет содержать их? Они увеличиваются. Находят, подпитываются и ломают жизнь. Сколько ещё я протяну? — Что она сделала? — Скорее, чем вызвала недовольство, — отбивает подачу Петунья, потянувшись и хрустнув спине, а затем — пальцами. Зрачки у Виолетты расширились. Почти как у наркоманки. «Почти». — Ну? — Смотрит девочка недовольна; гиблая тактика — тянуть время и «выжидательную паузу», пытаясь сделать свой рассказ более красочным. Но она молчит, как хорошая младшая сестра и просто нетерпеливо — на вид, — ждёт. — Она снова якшалась с этим оборванцем! Я говорила Лили, что такие знакомства у приличных девочек быть не должно, но она…! Она…! Она ведь меня уже даже не слушает! — Почти кричит старшая дочь, эмоционально размахивая руками. Какое яркое выражение эмоции на лице; недавно Петунья прочитала книгу, связанную с душами, жизнью, буддистом и там ещё, кажется, было какое-то заглавие с «идеальная жена», которое и вбила в голову себе пятиклассница. С той пора она вознамерилась стать «идеальной» в понимании этой дешёвой, по ошибке купленной книги. Сохранять лицо невозмутимым двадцать четыре на семь — одно из правил. Виолетта тихо улыбается, спрятав глаза за волосы. Она всё видит, другие — нет. Удобно. «Оборванцем» Петунья называла только двоих «типов» людей: бомжей на улице, мимо которых они приезжали редкими поездками в Лондон; и Северуса Снейпа, который учился в классе Виолетты на парте позади. Да. Он вынесен в отдельный «тип», который Петунья Эванс, — имя гордое, самодостаточное и сильное, — презрительно обрекла стать своим глубоким неприятелем. «Северус Снейп». Се-ве-рус Снейп. Виолетта покатала имя на языке. Она его знает. Немного по-другому, чем кто-либо ещё. Это… не помешательство, но каждый раз, стоило им пересечься глазами — и Виолетте казалось, что она вот-вот что-то вспомнит. Что-то несомненно важное… Чаще всего это были односторонние цитаты, реже — диалоги. Совсем уж редко — картинка перед глазами, как иллюзия чего-то. Иногда девочке кажется, что её память специально блокирует воспоминания и любой намёк на них; но с чем связаны эти воспоминания, что с ними такого, что они… «заблокированные»? К сожалению — она не всегда запоминает… увиденное. Услышанное. И это настораживает больше всего. Ей кажется это неправильным. То, что заблокировано. То, что она делает. Но даже если мысль остановиться и проскальзывает в голове — она слишком мала и незначительна, чтобы действительно влиять на это «Решение» с большой буквы. Виолетта… сталкерит Снейпа. Если это можно так назвать. Она завела тетрадку на случай «случайной» потери памяти, пряча её под половицей возле стенки под кроватью. Там пыльно и никто не лазает. Мама считает, что её дети достаточно взрослые, чтобы убираться в своей комнате самим. Незнакомцам — взрослым, если выражаться проще, — придётся потрудиться хотя бы для того, чтобы этот тайничок найти; но даже если они и найдут, то не смогут пролезть под кроватью, слишком мало места, мало пространства, а кровать… не сдвигается. Шутка ли. Осторожность Грегори в роли родителя порой зашкаливает до такой степени, что он «закрепил» кровать на одном месте. Так надёжней, говорил он. Она чувствует себя ужасно, а ещё параноиком. Но — не останавливается. Любимый цвет одноклассника — зелёный. У него совсем нет друзей, над ним издеваются исключительно словесно, и чаще мальчик молчит, чем отвечает, — потому что отвечает колко и всегда по делу. Значит — наблюдает. Наблюдательный тип?.. Но его боятся трогать, толкать с лестницы… Майкл однажды попробовал: на следующий день они с родителями попали в аварию. Совпадение — случайность. Но трогать перестали, если не считать тычки и не обидные пинки с кричалками. У Северуса невероятно худое телосложение тела; и убери с него одежду, Виола уверена, увидит только кости, обтянутые кожей. Глаза у него впалые, но злые, будто он считает себя лучше их всех — и это делает его и так грязное лицо некрасивым. Снейп пишет резко, его буквы часто скачут, порой он переходит на латынь, чтобы сказать тихо какое-то ругательство, — и Эванс специально проводила вечера, пытаясь выучить язык, — и чтобы этого никто не понял. Каждый раз он уходит со школы один, реже — его забирает женщина, его мать, в старом старомодном платье. Глаза у его матери такие же, только — более взрослая бездна. Там черти пляшут. Она идёт в потёртой и кое-как заштопанной неряшливой одежде, но смотрит на всех так, будто находится на приёме у Королевы, где играет чуть ли не самую важную «роль». Северус ненавидит пятницы, любит понедельники, старается нарваться на наказания в четверг и почти незаметно ходит по школе в среду. У него уродливыми пятнами на коже расцветают синяки, он не силён в физкультуре, но быстро бегает, — однако ненавидит это, почти с хрипом падая навзничь после. Иногда кажется, что он доводит дела лишь из-за чистого упрямства. Не любит коллектив, ненавидит общаться с детьми, завистливыми глазами, тем не менее, смотрит на играющих детей, а потом будто что-то вспоминает, и его глаза — одинокие, холодные, злые и завистливые, — становятся ярче, — такими жадными, сверкающими, Виола может увидеть блики редкого солнца в них, увидеть превосходство. Он всегда фыркает на обществознании, словно учитель говорит что-то смешное, что-то понятное только ему. Ненавидит прикосновения. Дома его бьют — Виола эксперимента ради замахнулась на него, — якобы случайно, — и реакция не заставила себя ждать. Походка у него тихая. Но… даже мимолётную симпатию убивала в Виолетте боль, которая звенела громкими церковными колоколами, стоило их взглядом пересечься: словно он ковырялся у неё в голове, пытался пробить защиту, но каждый терпел неудачу, — пока Эванс терпела головную боль, — отчего поджимал тонкие губы, смотря на неё не совсем так, как на других. Не так… уничтожающе?.. В его взгляде плескалось любопытство, напополам со смущением и злостью. Порой она и сама не могла понять, что её смущает в его действиях. Он открывал рот, словно собирался с ней заговорить… и всегда в этот момент появлялся кто-то третий, и Северус рот закрывал, отходя в тень, в угол, спиной к стене. И всегда, всегда появлялся кто-то третий, и именно в тот момент, когда он пытался, собирался с силами… заговорить с ней. Словно сам мир этого не хочет, — но это злая ирония, иллюзия, над которой стоит посмеяться, потому что такого, разумеется, быть не может. — Почему ты уверена, что она с ним общается? — Прямо спросила Виолетта. Не нужно догадок. Пожалуйста. — Помнишь дуб у реки, где ещё делиться дома на более бедное сословие? Я видела их там. Они… смеялись вместе. Северус и смех? Виолетта фыркнула. Хотелось бы тоже на это посмотреть. — И что? — И что?! — Закричала Петунья, передразнивая, — Он ведь нищебродец! Какая после это у Лили будет репутация?! Ты хоть представляешь, что про нас вообще говорят?! — И заткнула рот, испуганно вытаращив глаза. Ей не стоило этого говорить. У каждого человека есть свой предел. Петунья подошла близко к краю своего. — Тебя так волнует социальный статус? В этом я тебя понимаю… но не всегда он уместен. Если он достаточно хороший друг, который не тянет её к наркотикам, курению или попытке заманить к себе домой, чтобы сделать «нечто плохое», — Петунья побледнела, вцепившись дрожащими руками в одежду, — то почему бы им не дружить? Лили почти восемь. Это, конечно, не пятнадцать и даже не десять, но она достаточно сознательна, чтобы выбирать себе друзей. Да и характер у неё не сахар. А Снейп — гордец, каких поискать стоит. Ты действительно думаешь, что их дружба будет долга, если в ней не будет, ну, не знаю, какого-нибудь «секрета»? Потому что в ином случае я не могу сказать, почему бы им стоит продолжить общаться. Лили любит, когда её восхваляют. А Снейп… достаточно горделив и себялюбив, чтобы «опуститься» для этого. Петунья поджала губы, но стала выглядеть менее недовольной. В этот раз Виолетта, чаще молчавшая, выдала действительно много. Прогресс. — Ясно… я поняла твою позицию. — То, как я вижу, — протянула-поправила девочка, но замолкла от взмахнувшей руки. — Я не… я перестану надоедать ей своими словами. — Придирками. — Хватит меня перебивать! — Вспыхнул подросток. — Я пытаюсь сказать, что так и быть, подожду пока они не разойдутся… хотя бы месяц. Или два, — добавила под жёстким серым взглядом, — но если этого не произойдёт… — Так и будет, — закачала головой Виолетта, — у них нет точек пересечения. Они расплывутся, как в море корабли. Если только эти корабли — не пиратские. Петунья в этот раз не ответила, обозначив себя лишь кивком. Тяжёлым. — Девочки, я дома! — Крикнула с прихожей мать, разгружая пакеты с рук на пол.

***

Это как причина. Сон. То, чего быть не должно. Виолетта впервые осознаёт свой осознанный сон; было и такое, что по утру она вспоминала свои сновидения; и вполне могла встать посреди ночи, попить и лечь, продолжая «досыпать» или «переигрывать» по-другому какую-то сценку из того, что сгенерировал мозг; но такое, чтобы она стояла посреди какого-от дома — нет. Просто… стояла. Как если бы стояла в той же гостиной у себя, в реальности. «Эй», хотела позвать она, но… промолчала. Почему-то. …Нужны ли причины? Тут был большой диван — размером с половины гостиной у них в реальности, — ещё большее помещение-гостиная, три кресла, кресло-качалка, тумба, на которой стояло подобие более-менее современного телевизора и ваза с цветами — искусственными, конечно, — по правую сторону. «Мило», хмыкнула девочка, разворачиваясь на пятках. И замерла — несколько поражённая тем, что видит. Эта часть… отличалась от того, что она видела. Просто… в голове не складывалось? Это была всё та же гостиная. Тот же большой диван, только уже более потёртый и, видно, что старый; те же три постаревших кресла, вот только кресло-качалки не было, отличие есть; убрали тумбу, но к стене были прибиты несколько полок, захламлённые милыми статуэтками, книгами и бумажками, которые так или иначе попадались то тут на глаз, — то там; а ещё были размытые фотографии с размытыми лицами определённо людей, и Виолетта, сколько не вглядывайся, не может увидеть ни своё — ни чужое, но понимает, что она там есть, просто… знает это, как и то, что рядом с ней, вокруг неё — близкие люди, которым можно доверять; вазы с цветами одиноко стояла в углу, выглядя так, словно её поставили туда в назидание — наказание за «что-то», чего Эванс не знает; и, наконец, огромный современный — в трое меньше чем для кинозала, — телевизор, по которому шёл… Это было что-то знакомое; что-то, что царапало сознание с удвоенной силой; что-то, что решило самостоятельно — Виолетта должна это увидеть, должна это услышать. С другой же стороны — кто-то определённо был против. Каждый раз, когда серые глаза смотрели на телевизор — они будто вытекали из глазниц, настолько это было больно. Каждый раз, стоило ей попытаться прислушаться — и словно кто-то нажимал на «кнопку», заставляя перепонки взорваться изнутри. Она словно мигом оказалась рядом с бомбой, которая взорвалась едва ли не рядом с её ухом. Дезориентация, кровь из ушей, громкий звон в голове, помутнённое сознание, и наконец — тишина, ни звука из того, что она просто обязана была увидеть. Что-то яркое, ослепляющее коснулось её глаз, — медленно возвращалась возможность видеть; умение слышать. Её окружила жёлтая нить. Виолетта была во сне, и во сне она почти умерла. Кто-то сказал бы, — она не помнит почти реальности, чтобы сказать «кто», а когда проснётся то не сможет с точной идентичностью вспомнить свою ассоциацию с «кем-то», — что это весьма иронично и смешно. Жаль только, что сама девочка не помнит — кто. Это были шесть пылающих… нитей? Как швейных, ну, знаете. Рядом с Виолеттой грубым комком ниток разматывалась пылающая жёлтым свечением нить; Эванс повернулась, чтобы узреть ещё пять похожих, но другого цвета и… они все чувствовались по-разному? Это, действительно, сложно объяснить: как внутренне ощущение от человека, которого ты не знаешь, но уже, например, чувствуешь, что вы не поладите: тебе в нём что-то не нравилось, но что — понять сложно. Взгляду «не за что» зацепиться. Здесь ровно также, только вместо неприязни… единство? Ощущение семьи и уюта? Это чертовски странно. И немного — страшно. Зелёная нить упругая и взъерошенная, будто по ней много раз проводили ножом, но она так и не порвалась. Вся… издёрганная, местами слишком тонкая, в других — слишком толстая. У неё тёмный, совсем не яркий оттенок, но в некоторых местах он становится ярче, как пятна. Жёлтая нить больно дёрнула за одежду, обходя Виолетту по кругу… «Обходя». Странно говорить это про нить. «Обходя». «Обходить»…? Были две голубые — разных оттенков, — нити, которые кружились вокруг друг друга; Эванс почему-то подумала, что они очень крикливые нити, которые часто друг на друга ругаются. В шутку, конечно, чаще, чем всерьёз. Была ещё кобальтово-синего цвета нить, которая завивалась вверх, как возмущённая, и опускалась вниз, точно готовя пакость. Рядом с этой нитью парила беззаботный красный моток, который лишь лениво то и дело поглядывал на них всех. Жёлтая нить, вспыхнув пламенем, — Виолетта зажала рот в испуге, не понимая этой эмоции; каждый день она видит хуже, чем какая-то загоревшаяся жёлтая нить, — и оно, что странно, тоже было жёлтым. Раны, которые оглушили и сделали её калекой — пропадали. Медленно, нехотя. Почти дразнясь. Но уходили. И Виолетта выдохнула — слишком рваном, чтобы не заметить собственное волнение. Мир помутнел. Картинка смазалась, гостиная заполыхала огненным пламенем самых разных цветов. Как нити. …Мужчина выкидывает всех в свои сновидения, задумчиво почесав подбородок. Они, вроде как, подходят.

***

Возможно, в некоторые дни она ненавидит сидеть тут. В некоторые — обожает. Но чаще равнодушна. И проблема в том, что золотой середины нет. — Ханна меня пугает почти так же, как и Лили, — говорит Виолетта, сцепив руки в замок; ей, на самом деле, трудно и в тоже время привычно говорить кому-то о своих мыслях и желаниях, в крайнем случае умалчивая только самое «тёмное» и «неблагоприятное». Мисс Свон разливала чай по кружкам. Она, наверное, жалко выглядит в её глазах… но для этого терапия и нужна. — Что-то не так с Лили? И, Ханна — это твоя подруга? — Улыбнулась психотерапевт, предлагая взглядом печенье с предсказанием. — Хэллоуин празднуете? Или отличную книгу Роберта? — Неуспешно кивнула Виолетта, растерянно зацепившись когтями за шерстяную одежду. — Мисс Эванс… Выдохнул доктор, приподнимая бровь. Но это купленный час Виолетты. И она может говорить на нём о всём чем захочет. И если она решит не продолжать тему — мисс Эванс почти не имеет права настаивать. Это ведь купленный час. Не ей решать. — Знаете, я думаю, что не очень хорошая подруга… В смысле, я очевидно терпеливая и понимающая, но когда дело доходит до агрессии. Недавно она взяла мою тетрадку. Просто не успела записать слово, а я… мне так стыдно! Сорвалась… я хотела накричать на неё, ударить, ведь я… она взяла мою тетрадку. А я не люблю… не хотела, чтобы она её брала. — Почему ты так думаешь, что не хочешь, чтобы она её брала? Тебя разозлило то, что она не успела, или то, что она взяла без спроса? — Сверкнула очками девушка. — Потому… я не… она медленная, — чётко проговорила мисс Эванс, кивнув головой, — и я… я не люблю когда ко мне подсматривают. — Даже если это тетрадка? — Даже если это тетрадка. Знаете… она ходит за мной, даже когда я… ненамеренно говорю ей грубости. Мисс Свон незаметно чиркнула в тетрадке. — Она игнорирует это, обижается или просто не понимает? Виолетта опрокинула голову назад, зажевав нижнюю губу. Они у неё вечно-красные, вечно-покусанные. — Она слушает. Слушает и слушает, слушает и… ждёт. Выжидает. Порой я ощущаю себя подопытным кроликом… словно меня изучают. Пытаются скопировать — но копия всё равно ужасна, не столь… прекрасна? как оригинал. Она смотрит на переменах, на уроках, на обеденном перерыве… даже когда мы идём домой. Мне кажется, будто она муравей. Она залазает ко мне в голову. Через ухо. Или глаз. Оставляет там свою гнездо?.. всё жужжит и жужжит, жужжит и- порой я думаю, что это я надумываю. Не она, это всё придумала я. Это логично. Да… — Виолетта покивала, с силой почесав ногтями по коже, — это я придумала. Это заходит далеко. Но… я хочу с ней дружить. Но… не слишком ли много я говорю «но»? Пхе-хе-хе…! Убийство — это плохо? У Мисс Свон прекрасная выдержка; только зрачки выдают её мимолётный испуг. Виолетту занесло. Это… скорее эмоции, образы в голове, а не полноценные, которые она говорит тут. Пробегаются по краю сознания… рыскают туда-сюда. Почти не беспокоят, на самом деле. Но Эванс умная, она предпочтёт задавить на корню все неверные мысли. Или попытаться сбить с них своего психотерапевта. Если сорвётся — она скажет, что уже давно, постепенно всё ближе и ближе становилась к грани. И тогда родители не будут сильно мучаться. Подумают, наверное, что это всё из-за болезни, а их милая Виола совсем крошка и она так мала… на просто не смогла с этим справиться. Виолетта покачает головой, но ничего не скажет. Это будет обман на них троих: она, папа и мама. Идеальная с-е-м-ь-я. — Я бы не взялась ответить на столь… разносторонний вопрос. — Вы считаете его сложным? — Пошла в «атаку» Виолетта, исподлобья глянув на психотерапевта; теперь и она ощутила напряжение, которое витало у Эвансов дома, — в частности, в этот раз из-за самой младшей. — Я предпочитаю слушать, а не считать; быть уверенной в своих вопросах и ответах, зная, что они не принесут моим лечащемся моральный вред. Не поставят их в тупик и не заставят «закрыться». — Именно по этому вы продолжаете говорить со мной, пусть тема вам и неприятна? Не-е-е-ет… не «неприятна», скорее… вы питаете особое презрение и ненависть к убийствам, мисс Свон? Мисс Лекси Свон рвано, едва заметно выдохнула; она цеплялась по лицу маленькой девочки и думала, понимает ли она сама, что несёт. И насколько «удачлива» в подборе слов, строя их таким образом, что и оскорбить — буквально на раз «плюнуть». Но и в тоже время — не имея за собой ничего плохого. В её понимании. Нестандартным. — Я говорю, потому что это купленный вами час, мисс Эванс, и это совершенно не то, что я должна говорить детям лет восьми; порой я забываюсь, думая, что тебе тринадцать-пятнадцать лет, а после возвращаюсь к твоей внешности. Убийство бывает разным: случайным, самозащитой, необходимостью, вендеттой, и просто попыткой утолить безумие в себе. Оно бывает по ревности, по алчности… люди убивали и за пять долларов. И за цент. За информацию, за стыдливые свои поступки, о которых не всегда в конце жалели. — Вы отнимали жизнь? — Сверкнули серые глаза Виолетты. Словно ей действительно интересно. — Нет. — Врёте. Глаза у Эванс бездушные, всего мгновение, но через неё смотрит что-то большее, нечто большее, и это почти пугает. Мисс Свон не боится признать свои ошибки; она боится последствий. После, конечно, через двадцать три минуты сорок четыре секунды у неё будет просмотрена-выпотрошена память, и смажется картинка милыми сердцу и голове иллюзиями. Конечно. Никаких вопросов. Никаких ответов. Почти та же беседа, что и в начале их отношений. — Не… не бывает абсолютного добра и зла. Ситуации в жизни — тоже самое. Для кого-то убийство незнакомого парня будет ужасом и шоком, а для убийцы — свершившейся местью, которую он столь страстно жаждал. Нельзя судить с одной стороны, мисс Эванс. — Я никогда не убью, — на взгляд мисс Свон самоуверенно провозглашает Виолетта, словно это было теперь целью её жизни; на самом деле, это звучало абсурдно, учитывая что совсем недавно она промышляла об убийстве Ханны. — Ситуации бывают разными, — повторяется женщина. Но взгляд у пациентки горящий, упрямый. Почти ослиный. Где сядешь — там и встанешь.

***

У матери нож — острый. Манящий. Пока она готовит шарлотку, нарезая тонкими штучками яблоки, Виолетта давит желание посмотреть на сочившуюся кровь у себя на ранах — она знает, что делать это самой несколько проще и легче в плане боли, чем если бы это делал кто-то другой. Она любит сдирать слой и смотреть, как кровь вновь выступает на коже ярким «пятном». Странное сравнение со странным хобби — поэтому у неё на теле так много почти незаметных белёсых мелких шрамиков. Виолетта боится боли. А ещё у неё чрезвычайно высокий порог, который будто скачет. Может, так действует «шок», но вот уж чего-чего — а его она не испытывала. Был случай, когда тогда-ещё-не-Эванс уронила себе на безымянный палец топор острой стороной. Палец остался на месте, но крови натекло много… к ним слишком долго в посёлок бы ездила скорая. Да и смысла не было бы уже. Справились дома, никто никого никуда не вызывал. И палец — не болел. Однажды она была на карусели: поцарапалась и даже не заметила. Не посчитала нужным заметить. А после… пока ей не сказали — было не больно. А как сказали — сразу защипало. Заболело. Маленький царапины на руках от неуклюжести болели так, словно ей как минимум палец оторвали, вот так, без обезболивающего. Она как-то упала с горы, заработав растяжение. И шла почти как ни в чём не бывало. Только тупая тянущая боль — и всё. И всё. — Лили ещё гуляет? — Интересуется Кэрол, перевязывая узел на фартуке. Он у неё нежно-розовый. Виолетта ненавидит этот оттенок розового. В цвете ничего плохо нет, но… Ни пролившаяся кровь — ни запёкшаяся кровь. Размешанная с водой розовая субстанция. Ни первое, ни второе. Сплошное разочарование. — С Северусом Снейпом, — безжалостно сдаёт мальчишку Виола, даже не поморщившись. Мама поворачивается полубоком, хитро щурит свои серые глаза, а после выдыхает, словно увидела нечто забавное. — Милая, тебе не стоит ревновать своих сестёр к… — Я не ревную! — Вскрикивает не то в смущении, не то в ярости мисс Эванс, ударив рукой по столу. — …мальчику, который тянется к первому встречному, что проявит к нему хоть немного не безразличия. Заботы. — Продолжает как ни в чём не бывало женщина, улыбнувшись краешком губ. У Виолетты есть силы повторить свои слова: — Я не ревную, он мне просто не нравится. — Не нравится или потому что ты заметила, что твоя сестра стала меньше проводить с тобой время, а после так удачно сложился разговор с Петуньей? — Уточняет сероглазая, и Виолетта как встала — так и села, поджав губы. Ничего я не ревную! — Ты слышала. Не вопрос. — Разумеется. Но мгновенный ответ. Мама отворачивается, чтобы помыть в кране нож; папа на ночном дежурстве. Эта ночь — Хэллоуин. Время течёт столь быстро… Виолетта смахивает волосы с лица, перевязывая резинкой. — Скажи, — интересуется деланно-равнодушно, пока сердце делает кульбит в груди, — я странная? Мама поджимает губы. Точнее, Виола не видит её лица, но она интуитивно понимает это по чуть напряжённой спине после её вопроса, по тому, как едва заметно дёрнулась рука, по тому, как она подставила нож под воду льющуюся из крана. — Ты не такая как все, — отстранённо отвечает женщина, вытирая полотенцем руки. — Это не значит, что ты другая. Я… мы всей семьёй примем тебя любой. Тебе не стоит над этим задумываться; что ты чем-то отличаешься. И я, честно говоря, больше не хочу говорить про это тему. Ты моя дочь — и я люблю тебя. И это самое главное. «Самое главное», отдаётся в ушах и на сердце теплеет. Но мама ушла от разговора. Это не важно. Пока что не важно, поправляет она саму себя, решая отложить этот разговор… хотя бы до пятнадцати. Физически пятнадцати. Мы ещё вернёмся к этой теме. Рано или поздно. — Лили, к слову, что-то задерживается… я начинаю беспокоится, — деланно вздыхает, качая пучком на голове сероглазая, — почему бы тебе как раз не сходить за ней? К моменту возвращения шарлотка точно запечётся. Полчаса туда — и обратно. — Это если пешком. — Велосипед не дам, — строго наказала женщина. — Вдруг ты упадёшь или он поломается? Он ведь старый уже, милая! К чему тебе лишний груз, да и я волноваться буду… лучше пешком. Так хоть уверена буду, что ты целая и живая. Виолетта поджимает расстроенно губы, но кивает, принимая слова этой женщины. Ветровка — кроссовки — рюкзак за спиной. Это всё её «снаряжение». На улице холодный ветер, и пахнет петрикором, хотя забавно, что этого слова как бы нет. Виолетта любила запаха озона, особенно после особо сильного ливня. Она вообще, если подумать, не любит когда мелко «моросит». Лучше ливнем, таким большим и сильным, тёплым или с тёплым ветром — когда ты только выходишь и сразу до ниточки промокаешь. Эванс добавила шагу. Ей надо к реке, к дубу — они там собирались «играть», чтобы это не значило на самом деле. Конечно, не всегда приятно, когда мокрая одежда липнет к телу… но она слишком любит дождь, чтобы отказать себе в подобной мелочи. На зло, обычно самые «ливни-ливни» происходили только тогда, когда Виолетта с семьёй куда-то уезжали — буквально на следующий день или даже ночью. В такие моменты она чувствовала себя обманутой. Игры природы. Или её невезенье. Кто знает… Впереди слышатся голоса — звонкий девичий и едва различимый мальчишеский. Это Лили. И это Северус. У неё на мгновение замирает сердце, когда она видит свою сестру: она всё выше и выше взлетает по качелям, звонко смеясь; а Северус… он что-то делал руками — водил их туда-сюда, — и Виола почти со священным ужасом поняла, что он как телекинезом качал качели, заставляя делать едва ли не солнышко. Это слишком опасно! — Лили! — Закричала она, и не отдавая себе отчёт в собственных действиях, побежала вперёд, едва не угодив по те самые качели. Северус испуганно отшатывается, падает спиной назад, но этого достаточно, чтобы странная сила, что качала Лили, «сломалась» и рыжеволосая зеленоглазая девочка буквально «парит» по воздуху, медленно опускаясь на землю.

БУМ! БУМ! БУМ! БУМ!

Отдалённо, как эхо — и в тоже время перекрывая собой все остальные звуки, — слышит Виолетта. Лили выглядит напуганной. Или злой? — Зачем ты пришла? — Быстро тараторит она, взмахивая руками; Виолетта слишком поглощена тем, что осматривает почти насильно младшую сестру, вертя её как юлу в разные стороны. Лили бьёт больно её по рукам и отходит на шаг назад. — Зачем ты пришла?! — Ещё громче кричит она, и даже не замечает, — никто, на самом деле, кроме почти позабытого Снейпа, — как глаза вспыхивают опасным огнём, как волосы наэлектризовались, и как она сама едва ли не начинает парить над землёй: жалкие три или семь миллиметра, скрытые травой. К сожалению, скрытые. — Что это было?! — Выдыхает Виолетта, и приходит в почти безумие, взмахивая руками. Нет-нет-нет! Она должна знать! что-то царапает мозг, скребёт, но нельзя отвлекаться иначе мысль — снова пропадёт, она всегда это делает, она всегда…! — Что. Это. БЫЛО?! СКАЖИ МНЕ! — Кричит она и трясёт за плечи. Лили страшно. Почти тошно. Она сестру никогда ещё такой… такой… такой безумной не видела! — Нельзя! — Что-то внутри вырывается у Лили и она знает это чувство: она хочет показать чудо, заставить её забыть о том, что Виолетта видела…

Прошу, забудь!

— кричит в своих мыслях и отпускает внутренний натянутую струну. Она лопнула. Как мыльный пузырь. Сзади кричит Северус; всё происходит так быстро, что никто ничего не понимает. Вот Снейп что-то едва слышно говорит, вставая, наконец, с земли; вот Лили не выдерживает, и происходит… это. По поляне-холму у дуба, возле качелей, у реки проходится взрывная волна — она отталкивает Виолетту назад, впечатывает в старый дуб, перед этим ударив головой по качелям и- В тишине слышится громкий хруст. Шея Виолетты повёрнута слишком неестественно.