Разговор
20 мая 2022 г., 09:00
Бежал Ромка так быстро, что уже темнело в глазах. Пару раз он чуть не упал, наступив на развязавшийся шнурок, и пришлось притормозить: и шнурок завязать, и отдышаться. Мысли путались.
Павлик позвонил, когда Ромка еще спал и видел десятый сон. Спросонья он включился не сразу, но сейчас, вспоминая разговор, Ромка понимал, что один хрен — выкрутиться бы не удалось. Попал, так попал. Михалыч, паскуда, позвонил не маме. Он каким-то образом узнал телефон отчима.
— Роман, а ты где? — раздалось в трубке, когда Ромка продрал глаза и ответил.
Ну и всё, собственно. Знающий человек поймет, что этот вопрос — приговор.
Что-то в ответ Ромка промямлил, конечно, но что тут скажешь. «На химии»? Смешно. «В туалет вышел»? Так возвращайся скорей! «Стало плохо, пошел домой»? А до этого три дня где был?
Павлик впрочем в кошки-мышки играть не стал. Сказал просто:
— Живо сюда! Мы в учительской.
Автобуса, как обычно, не было — откуда днем автобусы. Заставлять отчима ждать Ромка отчего-то не рискнул, у Павлика рабочий день — раз в шарагу приехал, значит всё серьезно. Вот и несся Ромка, как Савраска, язык на плечо свесив, на бегу прикидывая, что говорить, да только что тут скажешь — капкан захлопнулся.
Завидев знакомую машину, припаркованную возле терема, Ромка резко притормозил. Появились вдруг сомнения, а надо ли туда вообще идти? А смысл? Выслушать нотации? Недовольство Павлик и дома выскажет, так фигли щемиться там у всех на виду.
Ромка походил немножко кругами, обдумывая соваться или нет. С одной стороны публичное унижение, с другой — как бы хуже не было. Павлик может и обидеться. Не совесть, а скорее здравый расчет подсказал, что лучше пойти. Ромка вздохнул и шагнул в открытые ворота.
***
— Решение ещё не принято, но у нас есть правила. Больше трёх пропусков без уважительной причины — отчисление. Мы частенько закрываем глаза на прогулы, если студенты не перегибают палку, — Лидия Аркадьевна бросила на Ромку выразительный взгляд, — но у Романа помимо посещаемости ещё и большие проблемы с успеваемостью. Промежуточные контрольные работы либо не сданы, либо по ним неудовлетворительные оценки, рефераты по главным предметам не сделаны, лабораторные... Голос классухи звучал как завывание бормашины. То выше, то ниже. Сказано было ужасно много слов и всё ради того, чтобы набить цену. В итоге все равно Аркадьевна, поломавшись для виду, сказала: «Идите, к мастеру. Как он решит. Я, так и быть, на отчислении настаивать не буду». Михалыч не кривлялся, речей не толкал, с Павликом как-то сразу нашел общий язык, Ромку даже выставили за дверь, пока они там вдвоем перетирали. Он стоял в коридоре родной шараги и прислушивался к ощущениям: впервые он был здесь не в качестве учащегося и не в качестве гостя, а в каком-то новом подвешенном качестве. Не самое приятное чувство, когда ждёшь под дверью, за которой решается твоя судьба. «Всё проходит, пройдет и это» — вспомнил Ромка подходящую мудрость. «Не хватало ещё звонка дождаться и стоять тут у всех на виду» — Ромка вздохнул и сунул руки в карманы, стараясь принять независимый и отстраненный вид. Звонка он не дождался. Павлик вышел раньше. Помолчал, поцокал языком. Ромка пытался прочесть что-то по его лицу, но не выходило — вид у отчима всегда был задумчиво-непроницаемым. — Да... — Протянул он наконец, — ладно, я на работу. Вернусь поздно. Ты уж сегодня отучись по расписанию, а? Ромка послушно кивнул. — Вечером поговорим.***
Дома Ромка расстарался: помыл посуду, которая с завтрака осталась, пропылесосил везде, даже пыль протер, словно готовился гостей встречать. К вечеру разложил на столе учебники и конспекты. Попробовал даже во что-то вникнуть, но голова была как будто поролоном набита. Павлик пришел поздно. Ромка разогрел ужин, суетился, словно домохозяйка. Отчим за столом молчал, сосредоточенно вычерпывал из тарелки суп, потом второе. Ромка тоже помалкивал, с деловым видом мыл посуду, убирал со стола, никогда еще эту работу он не выполнял с таким энтузиазмом. Наконец, когда все дела были закончены, Павлик позвал: — Пойдем потолкуем. — И побрел в Ромкину комнату. — Как же так получилось-то? — отчим сел на компьютерное кресло и чуть поерзал, когда оно под его весом жалобно заскрипело, — Это что же тебе на радостях, что мама уехала, крышу сорвало? Ромка знал, когда надо оправдываться, а когда лучше заткнуться. Сейчас стоило промолчать. — Михалыч твой говорит, ты и до этого целыми днями пропускал. — Павлик вздохнул. — Вот, блин, мама обрадуется! Тут уже Ромка вскочил, стал мерить комнату шагами: — Да ерунда же это всё. Подумаешь, пропуски. Не отчислят они меня! И оценки промежуточные я исправлю. Делов-то! Зачем маме говорить? — Ромка с надеждой заглянул Павлику в глаза, — Ведь не обязательно! — Да уж, выйдет, что мы без неё не справились. И недели не протянули. — Я всё исправлю! — Это само собой! Я ведь твоему Михалычу пообещал. Считай за тебя поручился! — Павлик потер широкий подбородок. — Он говорит, ты парень неглупый. Что же выходит, только дисциплины не хватает? Ромка неопределенно пожал плечами. Дескать, что тут глубоко копать: — Да я справлюсь, Паш. Павлик кивнул: — Лабораторные все напишешь. Оценки там, какие надо, исправишь. Пропускать больше не будешь, я сам прослежу. Что тебе раньше-то учиться мешало? Ромка замялся. Искренность — это тоже оружие. Вовремя сказанная правда способна преобразить поток вранья, к месту открытый секрет может повернуть разговор в нужную сторону. Ромка сделал задумчивое лицо: — Да понимаешь, тяжело сосредоточиться. Бывает, совсем в голове каша. Иногда смотрю в книгу, а текст плывет перед глазами, не зацепиться. Но я постараюсь, правда. Я всё исправлю! Павлик выслушал внимательно, покачал головой. — Это бывает, да. По себе помню. Такой в шестнадцать лет был ветер в башке! Я тебе помогу, Ром! — Отчим хлопнул себя по коленкам и поднялся. — С дисциплиной помогу. Это запросто. Павлик решительно вышел в коридор, щелкнул зачем-то замком на входной двери, забрал оттуда ключ. Пошел в их с мамой комнату, включил телек — какой-то очередной концерт старинных звезд эстрады заорал на всю квартиру, Ромка узнал песню: «Арлекино, Арлекино, нужно быть смешным для всех! Арлекино, Арлекино...» — пела Алла Пугачева. Павлик пропал надолго, скрипел там ящиками, словно искал что-то. Ромка выдохнул — разговор кончился. Ладно, все неприятности когда-нибудь заканчиваются. В конце концов все не так уж плохо: да, придется ходить в шарагу, крутиться с оценками, но энтузиазм Павлика не безграничен, не станет он его долго пасти. Денек-другой... Отчим вернулся в Ромкину комнату с каким-то странным мотком в руках. — Насилу нашел! Мягкий. Я уж выбросить хотел, такой вид непрезентабельный, а видишь, пригодился. — Павлик развернул моток. В руках у него оказался коричневый кожаный ремень, широкий, с обтрепанными краями. — Хорошее средство. Проверенное. Ромка сделал шаг назад, помотал головой, спросил недоверчиво: — Ты чего, Паш? Ты серьезно? — Серьезно. — Павлик сложил ремень вдвое, подергал в разные стороны, проверяя на прочность, — А чего? Для дисциплины самое оно, я по себе помню! Ромка заметался было по комнате, но Павлик стоял в дверях, широкий как шкаф. — Да ты не дрейфь, я же не зверь. Выдеру аккуратно. Зато в плане мотивации сразу плюс пятьсот баллов! Я в твоем возрасте после порки помню, такие высоты брал, про которые и мечтать не мог. — Павлик усмехнулся как-то по-доброму, словно вспоминая счастливые деньки. Можно было прыгнуть на кровать, с неё потом мимо отчима нырнуть в дверь. Рискованно, но других вариантов не было. Ромка задергался, решая, куда лучше рвануть. Павлик колебания заметил. — Это ты зря. Сам посуди: я сильнее, бежать некуда. Смысл суетиться? — Павлик наступал, — ложись, штаны спусти пониже. Раньше начнем, раньше закончим. Чего тянуть? — Я кричать буду! Соседи сбегутся! — выдал Ромка последний аргумент и в подтверждение своих слов тихонечко заскулил, — помогите! — Да брось ты, ей-богу! Что я тебя резать собираюсь? — Павлик вздохнул, — ремня получишь и свободен. Давай ложись, Ром. Время позднее. «Всё могут короли, всё могут короли! И судьбы всей земли вершат они порой...» — орал телевизор. Ромка еще раз прикинул шансы, понял, что деваться некуда. Ноги тряслись, руки дрожали. Он, не сводя глаз с Павлика, медленно растянулся на кровати. — Подушку лучше убрать, а то тебе будет неудобно, — отчим положил сложенный ремень рядом с Ромкиным лицом, а сам вытащил подушку и взялся за резинку его штанов, — ты приподнимись чуток. Вот так. — Треники с трусами скользнули по бедрам вниз, и Ромка весь затрясся. — Руки лучше под живот сунь. Ром, слышишь? Вот так. Футболку Ромкину Павлик поднял повыше, ремень взял в руки, и тут же прилетел первый удар. Зад обожгло резко, Ромка дернулся и закрыл его руками. — Руки убери, Ром. Не дай бог по пальцам попаду. — Павлик ударил еще раз. — Ууууйёёоо! — подал голос Ромка. — Не вздумай материться! Руки под живот! — Воооууч! Больно! — Перестань, это не больно. Ремень мягкий. — Ааай, ссу... — Ромка повернулся на бок и прикрыл задницу ладошками. — Ладно, я понимаю. Первый раз. Ляг обратно, Ром. — Павлик отложил ремень, силком повернул пасынка обратно на живот, а дрожащие Ромкины руки сцепил на пояснице своей широченной пятерней. — Брось вертеться, это ерунда, а не ремень. Новый удар выбил из Ромки разом и слезы, и слово «Блядь». — Спишем на эффект неожиданности, — отозвался Павлик. — Больно! Перестань! — взмолился Ромка. Он повернул голову, посмотреть на отчима. Тот замахиваясь, клал ремень себе на плечо, а потом резко опускал руку: кожаная петля чертила в воздухе смазанную дугу и звонко хлопала по голому телу. — Хватит! — Мало, Ром. Пока не хватит! — Уууаай! Понял я всё! Пожалуйста! — Сам знаю, что понял. Ты же не тупой. — Павлик размеренно опускал ремень. — Тебе дисциплины не хватает! А ремень как раз поможет! Ромка вертелся, как уж на сковородке, сучил ногами, отчего штаны только ниже сползали. Орал он уже во все горло, иногда переходя на совсем стыдный визг, но Пугачева пела громче, так что на счёт соседей можно было не волноваться. — Пашечка, миленький, хватит! — скулеж вышел совсем жалобным, но Ромке на гордость было наплевать. Очень уж задница болела. — Отдохни пока. — Отчим отложил ремень, отпустил Ромкины руки, и они тут же метнулись ощупать пылающую задницу. — Хорошо бы по бёдрам ещё... — с сомнением произнес Павлик. — Не надо! — Ромка вытирал слезы об покрывало и потихоньку отползал к стене, подальше от Павлика. — Я всё исправлю, честное слово! Я не буду прогуливать! Пашечка, не надо больше! — Надо бы. — Отчим взодхнул. — Ладно, на первый раз... Павлик с ремнем ушел, выключил в соседней комнате телевизор, и дома стало ужасно тихо. Ромка поскуливал, осторожно трогая горячий зад, тело под пальцами отзывалось жгучей болью. — Ничего, Рома. Поболит и пройдет. — Павлик оказывается вернулся и стоял рядом. — Мыться пойдешь? Ромка замотал головой, судорожно вздохнул. — Ладно. — Отчим осторожно подсунул ему под голову подушку. — Забирайся тогда в постель. Ромка не шевелился. Павлик сходил за своим покрывалом — толстым, плюшевым, с коалой в бамбуковом лесу, укрыл им горько вздыхающего Ромку. — Спокойной ночи, Ром? — Отчим легонько потряс его за плечо, — Ты на меня не сердись. Я ведь для твоего же блага, слышишь? Спокойной ночи? — Спокойной ночи. — Пропищал Ромка, оторвав лицо от подушки. Павлик ушел, выключив свет. Через стенку было слышно, как он готовится ко сну, возится тихонько, кряхтит и разбирает постель. Ромка сопел в подушку. Ужасно хотелось заплакать. Навзрыд, по-детски, отдаться полностью эмоциям, но слезы никак не шли. Он повздыхал немного, в надежде, что это их подстегнёт, но ничего не вышло, только голова закружилась. А потом он неожиданно для самого себя заснул.
