Дисциплинарный дневник

      Проснулся Ромка с чувством вины. Голова болела. Хотелось пить и провалиться сквозь землю.       На завтрак отчим сварил манную кашу, будто одного только похмелья было недостаточно, чтобы день начался паршиво. Ромка насыпал себе в чашку столько растворимого кофе, что пить было горько. С Павликом они друг на друга не смотрели. Отчим так старательно намазывал масло на хлеб, словно пытался зашпатлевать в нем все поры. Ромка гипнотизировал лужицу масла на поверхности каши.       — Ешь, Ром. После пьянки для желудка полезно. — Голос у Павлика был сиплый, словно он сам был с похмелья.       Ромка проглотил пару ложек. Поморщился.       — Как себя чувствуешь? — спросил Павлик.       — Тебе-то что? — Ромка пихнул от себя тарелку с кашей. — Сколько в твоём дневнике уже набежало? Сколько мне там сегодня полагается?       — Это не мой дневник, Ром. А твой. Я работу не прогуливал.       — Один хрен, я столько не выдержу! Сдохну!       — Не сдохнешь, Ром. — Павлик убрал со стола. — Собирайся, пора ехать на учебу.       

***

      В тереме настроение лучше не стало. Казалось все смотрят с усмешкой и осуждением. Левкина смерила таким брезгливым взглядом, что хотелось исчезнуть. Денчик глядел сочувственно, но от этого было только хуже, не хватало ещё и жалость у людей вызывать.       Пары Ромка отсидел с трудом, голова все равно не работала. На пользу занятия не пошли: он ничего не понимал, ни одной задачи не решил, ни о чем не спросил. Смысла сидеть весь день в шараге не было никакого. От стыда и неловкости он промучился все пять часов.       Левкина наверняка всем разболтала — девчонки поглядывали косыми взглядами со смесью любопытства и омерзения, как на гусеницу. Пацаны прятали кривые усмешки. Как часто бывает, стыд тянул одеяло на себя, казалось все смотрят так. Даже преподы. Когда худший день в шараге подошёл к концу, Ромка чувствовал, что постарел лет на сорок.       — Тяжело? — спросил Павлик по дороге домой. Ромка про свою неловкость на хате у Жилова не рассказывал, но отчим, видимо, сам догадался по кислому виду.       — Тяжело. — Кивнул Ромка.       — У всех действий бывают последствия, Ром. Всегда.       — А у твоих действий? — Ромка скривился, — тоже есть последствия?       Павлик сжал челюсти, глянул на Ромку тяжёлым взглядом.       — У моих тоже. Не сомневайся.       — И какие же? Какие у тебя будут последствия?       Павлик сосредоточенно вел машину. Поглядывал в зеркала, лавировал в потоке, без конца перестраивался и обгонял, хотя они никуда не спешили.       — Если хочешь, можешь рассказать всё маме. Она приезжает во вторник. Как раз к первому экзамену. — Павлик грустно улыбнулся. — Будут тогда последствия. Я отнекиваться не стану. Расскажу всё, как есть.       — И что же ты расскажешь?       — Всё, как есть! Что бил тебя ремнем за прогулы. За двойки. За курение. Что это жестоко, но помогает. Что ты стал... — Павлик вдруг замолчал на полуслове, так крепко стиснул руль, что пальцы хрустнули.       — А про массажёр? — голос у Ромки дрогнул, он словно подавился этим словом.       Павлик взодхнул, и впервые на его лице появилось новое выражение: как будто у него болел зуб.       До самого дома ехали молча. Ромка ни о чем больше не спрашивал, Павлик тоже.       — Ром. — Отчим заговорил, только когда запарковался в родном дворе. — К черту это всё! Дневник этот. Это было ошибкой. Ты меня извини, я...       — Хотел как лучше? — Ромка, отстегнул ремень, но вылезать не торопился.       Мотор Павлик заглушил, и под капотом что-то тихонько щелкало, наверное, остывал металл. Зеленая елочка на зеркале заднего вида раскачивалась из стороны в сторону как маятник. Отчим ковырял ногтями мозоль на ладони:       — Я, блин, вроде как, пошутить хотел...       — Охуенная вышла шутка. — Ромка натянул капюшон и взялся за ручку двери.       — Погоди! — Павлик положил Ромке руку на плечо, и, вопреки ожиданиям, тот ее не стряхнул. — Давай всё это забудем? Пожалуйста? Слишком далеко зашло. Ром, я тебя прошу!       — Что забудем? Ремень? Или массажёр?       — Все забудем, Ром. Я сделал глупость.       Ромка посмотрел в ответ удивлено. Щелкнул замком, приоткрыл дверь. В салон залетело несколько пушинок от тополя, стало слышно шум ветра во дворе, крики вороны.       — А чего ты лыбишься-то все время?       Павлик пожал плечами:       — Не знаю, как себя вести.       — Не знаешь, а ведёшь? Тетрадочку по линейке разрисовал, даты проставил, баллы начислял. А теперь не знаешь? — Ромка вылез и хлопнул дверью.       Дома было странно и непривычно. За окнами собиралась гроза, всё потемнело. Тени в квартире наполнились бархатной чернотой, а резкие нервные всполохи били по углам драматичным светом. Занавески у открытых окон метались от порывов ветра. Квартира казалась какой-то неродной, словно хозяев долго не было, потом они вернулись и не узнают своих вещей, от которых отвыкли.       Ромка поплелся на кухню, открыл створку шкафчика в поисках дневника, но там было пусто. Дневника не было.       — Я выкинул. — Отчим стоял в дверях с понурым видом, сунув руки в карманы.       Ромка смерил его недоверчивым взглядом, хмыкнул, полез в тумбу под мойкой, где стояло мусорное ведро. Тетрадь лежала там, среди картофельных очисток, свернутая в трубочку.       — Не надо, Ром! — отчим шагнул поближе, протянул руку, но Ромка убрал тетрадь за спину. Павлик похлопал глазами, потом кивнул, спросил неуверенно, — ты хочешь маме показать?       — Маме показать? — переспросил Ромка и покачал головой, — нет, не хочу.       Павлик развел руками:       — Давай, я обед разогрею?       — Я не буду. Не хочется. Ешь один. — Ромка скользнул мимо отчима, прижимая к себе тетрадь.       

***

      Гроза крутилась над городом, как собака, которая укладывается спать, но никак не решится. Ветер налетал порывами, трепал макушки деревьев, поднимал с тротуаров клубы пуха, завывал сквозь щели в чуть приоткрытых окнах. Стемнело как ночью. Казалось вот-вот ливанет дождь, но его всё не было. Сверкало, но не грохало. Город словно замер, вжал голову в ожидании стихии, которая все медлила.       Ромка лежал на кровати, подтянув колени к груди. Думать ни о чем не хотелось. Хотелось отключиться или уснуть, но лень было раздеваться и лезть в постель.       С улицы наконец прилетели раскаты грома — робкие и неубедительные. По карнизу что-то стукнуло, ни то капля дождя, ни то сбившийся с курса жук.       — Ром? — Павлик позвал из-за приоткрытой двери, — можно к тебе?       Ромка поднял голову:       — Заходи.       — Я поговорить, — уточнил Павлик.       Ромка сел на кровати, подвинулся. Пожал плечами, усмехнулся:       — Поговорить? Ты без ремня?       — Ром. — Павлик уселся рядом, стиснул свои колени. — Я виноват. Дурацкая была идея. Дурацкая была шутка.       Он помолчал.       — За то, что тебя бил, прости! Зря я это всё... Выдумал.       — Больше не будешь? — Ромка поежился, от окна дуло холодом.       Павлик резко покачал головой.       — А если заслужу? — спросил Ромка.       — Как? — удивился Павлик, — чем?       — Да, чем угодно! Прогуливать буду! Двойки получать!       — Так сессия уже. Я же сказал, я только хотел, чтобы ты из техникума не вылетел...       — Деньги буду воровать! Бухать начну! Татуировку набью! — Ромка вскочил и пробежался по комнате. — Да что угодно! Наркотики...       — Зачем? — рявкнул Павлик.       — Да затем! Затем! — Ромка вытер нос рукавом, — наркоманить буду, торчать, колоться! Бухать!       — Зачем тебе это?       — Затем! — штора на окне качнулась, и грохнуло оглушительно. Ромка вздрогнул. — Я сам не знаю.       Во дворе заорали сигнализации на машинах. Опять сверкнуло. Павлик встал, подошёл к окну и повернул ручку на створке вниз. Сразу стало тихо.       — Ерунда какая-то. — Он вернулся на кровать, сел и закрыл лицо руками. — Тебе что... понравилось, что ли?       Павлик потёр лоб, поднял взгляд на пасынка. Тот стоял с перекошенным злобой лицом, красные глаза наливались слезами.       — Ты что, Ром?       — Да пошел ты! — Ромка рванулся было в коридор, но Павлик вскочил и поймал его за плечи. Ромка ревел, — ты сам говорил, это на пользу, это правильно!       — Я не это имел в виду...       — Для моего же блага! Для дисциплины... — Ромка задыхался. — И что изменилось?       — Ну, я же понимаю, что ты из-за этого всего расстроился! Вчера вот... сорвался.       — Я не сорвался! Я специально!       Павлик робко прижал его к себе. Оба с удивлением отметили, что Ромка отчима перерос, и кто кого прижимал к груди, было не очень-то понятно.       — Что ты, дурачок, ремня, что ли, хочешь? — тихо спросил Павлик. Ромка у него в объятьях повсхлипывал. Успокоился, кажется. Отошёл и сел на кровать по-турецки. Вытер лицо, смахнул со лба чёлку:       — А тебе что, жалко, что ли?       — Да не в том дело! Просто это... неправильно как-то.       — Раньше ты так не считал! — ответил Ромка.       — Раньше тебе это не нравилось!       — Мне и сейчас не нравится! — Ромка опять вскочил. Он хотел было ещё что-то сказать, но оба обернулись на звук.       Входную дверь отпирали ключём. Замок щёлкнул, в прихожей зажёгся свет.       — Зайчики, мои! Сюрприз! — кричала мама. — Паша, Ромочка! Такая гроза на улице!