Дисциплинарный дневник

      Мамин внезапный приезд вернул жизнь в свою колею. Дома стало чисто, — хотя и было не грязно, чисто технически, Павлик с Ромкой пылесосили и даже разок вытерли пыль, — но теперь в воздухе пахло выстиранными шторами, вычищенными паласами, свежим постельным бельем — чистотой, одним словом. Бардак исчез, — и не было бардака, чисто технически, просто кое-где лежали не на своих местах вещи — кое-что из одежды, зимняя резина, сломанные лыжи, которые было никак не вынести на помойку — всё было некогда. Шины мама заставила унести в гараж, лыжи выбросить, барахло убрать по шкафам.       Дом преобразился так, что в нем снова стало хорошо. Этот домашний уют проникал в душу и делал там тоже хорошо, наполнял спокойствием и уверенностью, что некоторые вещи в жизни постоянны и надёжны, как скала. Мамина любовь, например.       Всю пятницу, сразу после внезапного возвращения, мама терзала своих мужиков настойчивыми расспросами: уж больно бледный и напуганный вид был у обоих. Ромка с Павликом тревожно переглядывались, но стояли насмерть — ничего не случилось; всё хорошо, мам, честное слово; что ты, Ленусь, какие проблемы, всё нормально.       Мама отступила, но ни слову не поверила. Видно было по её лицу.       Следующий раунд начался в субботу, мама взялась пытать каждого по отдельности. Пока Павлика не было дома, она засыпала Ромку вопросами, все ли нормально в техникуме, не отчислили ли? С Павликом не ругались? Не ссорились? Может быть, он сказал что-то? Вообще ничего не говорил? Вы что, не разговаривали? А о чем разговаривали?       Ромка взвыл. Исчерпав эту тему, мама попробовала зайти с другой стороны и сразу начала со «страшного»:       — Сынок, а ты не принимаешь наркотики? Скажи честно. Я все равно узнаю!       Будь квартира, как у Жилова, Ромка нашел бы, куда сбежать, но в панельной «трешке» прятаться было некуда. Ромка отнекивался. По маминой настойчивой просьбе даже, закатав рукава, показал вены. Чуть не брякнул, что теперь никто не колется, всё по-другому, но вовремя прикусил язык.       — А с девочками, Ром? Какие у тебя... отношения? — мама понизила голос, словно тема была не очень приличной.       — Нормальные.       Мама посветлела лицом.       — У тебя есть... Тебе нравится кто-нибудь?       — Мааам! — Ромка закатил глаза.       — Ну, а что такого? Что я такого спросила?       — У меня зачёты! Экзамены!       — Ты прав, это сейчас важней, конечно. — Мама погладила его по голове, — хотя мне, в твоём возрасте, это не мешало.       — Маам!       — Котёночек, ты ведь знаешь про... безопасность, да? — Взгляд у мамы забегал, словно она искала мысленно инструкцию, как говорить о сексе с подростком.       — Мам, мне заниматься надо. У меня во вторник два зачёта.       Когда мама взялась за Павлика, Ромка позлорадствовал. Отчим носился по квартире из комнаты в кухню, из кухни в ванную — готовил, убирал, закладывал белье в стирку и вынимал, бегал на улицу выбивать палас. Деятельность была настолько бурной, что становилось ясно — неспроста. Ромка учил билеты по истории, косясь в комп. Из коридора то и дело доносились обрывки приглушенных разговоров:       — Я сам, Ленусь! Сам сделаю, зачем тебе...       — Нет, ты скажи...       — Да всё нормально было! Занимался...       — ...с чего бы это вдруг?       — Тебе хотели приятно сделать! Вон, какие мы самостоятельные!       — ...перегнул палку? Нет, ты скажи! Паша! Почему я должна за тобой бегать?       — Да ничего мы не скрываем, Ленусь!       — ...а вид такой заговорщицкий?       — Удивились просто! Правда!       — Ну, смотри! Если узнаю...       — Ленусь! Я антресоли разберу!       За общим столом мама ловила не то что каждое произнесённое слово между Ромкой и Павликом, а каждый взгляд и каждый жест. Напряжение росло, но отчим с пасынком общались подчёркнуто вежливо и немногословно. В конце концов в воскресенье вечером мама сдалась:       — Ну, два партизана! Смотрите, узнаю сама, что вы там скрываете, хуже будет!       Ромка решил разрядить обстановку, тем более, что в долгосрочной перспективе мама всё равно не отстала бы.       — Я очень волнуюсь из-за сессии. А Павлик здорово мне помог!       Павлик поперхнулся, закашлялся и, с шумом отхлебывая из чашки, закивал головой.       — Он даже репетитора мне нашел. В интернете. — Ромка смотрел на отчима благодарными глазами, — и вообще! Поддерживал. Помогал. Направлял...       Павлик, только откашлявшись, снова начал перхать, мама даже встала похлопать его по спине.       — Ну, и что же в этом такого? Почему было сразу не сказать? — удивилась она.       Ромка пожал плечами:       — Да это я так. Просто к слову пришлось. Ты ведь спрашивала о проблемах.       Трудно сказать, удовлетворилась ли мама таким объяснением или просто кончились выходные, и она переключилась на суету рабочих дней, но выпытывать у обоих о проблемах совместного житья-бытья перестала. Только перед сном, когда зашла посидеть у Ромкиной постели и гладила сына по отросшим вихрам, тихонько, словно извиняясь за назойливость, сказала:       — Сыночек, что бы у вас с Павликом ни случилась, ты мне всё-таки расскажи. Потом, потом! — мама уточнила, когда Ромка недовольно заворчал, — ты для меня дороже всех на свете. Я ради тебя всё сделаю!       Сказано это было тихо, но со значением, чтобы стало понятно: Павлик — величина переменная. Если что — где взяла, туда и положу.       Мама чмокнула Ромку в щеку, пожелала спокойной ночи и убежала. Ромка лежал в чистой, пахнущей кондиционером постели, на подушке ещё держался запах маминого крема для рук, и прислушивался: из маминой с отчимом спальни доносились звуки разговора — обычного, судя по интонациям, бытового. Потом всё стихло.       Минут через двадцать кто-то заворочался, встал, пошел по коридору на кухню — отчим, судя по шагам. Ромка тоже вскочил, скользнул следом тенью.       Павлик пил воду, наполняя кружку прямо из-под крана. Жадно, шумно, как путник в пустыне. В бледном свете окна было видно, как ходит вверх-вниз его кадык. Ромка стоял в тени холодильника, тактично шлепнул по кафелю босой ногой.       — Господи! — Павлик едва не выронил из рук кружку, — Рома! Чего ты?       Ромка подошёл к нему вплотную, наклонил голову, как бодливый бычок, толкнулся в плечо. Постоял так, пока не почувствовал, как на затылок легла широкая рука.       — Ром...       — Я его спрятал. — Зашептал Ромка. — У себя. В шкафу.       — Кого? — не понял отчим.       — Ремень. — Ромка произнес одними губами, еле слышно. — А то ты оставил прямо на комоде.