Дисциплинарный дневник

      В гараже, помимо заваленного хламом верстака и штабеля зимних колес, был и диван — старый, конечно, продавленный, с потертой грязной обивкой. На диване, широко расставив ноги, в позе отдыхающего Гены Букина сидел Павлик. Для полного попадания в образ ему не хватало бутылки пива, но пива Павлик не пил. Он вообще не пил и не курил. Хотя сейчас он отчаянно жалел, что бросил, по крайней мере курить, — в дверях, сунув руки в карманы и насупившись, стоял пасынок.       Павлик с тоской вздохнул, поднялся, подошёл зачем-то к верстаку, переставил жестяную банку с какими-то проволочинами и шестерёнками. Вытер и без того чистые руки о тряпку.       — Что, Ром? — спросил он наконец.       — Ты что прячешься от меня? — Ромка зашёл, кинул на диван рюкзак.       — Да ну! Ты что? С чего бы? — Павлик суетливо всплеснул руками, дескать, вон, сколько дел!       — Мамы здесь нет. — Ромка подошёл поближе, оглядел верстак.       — Нет. — Кивнул Павлик и покрутил головой, словно проверяя, точно ли.       Ромка дёрнул покрытую ржавчиной ручку тисков, поковырял пальцем болтики и гайки, разложенные кучками по верстаку.       — У меня завтра два зачёта. — Он вздохнул. — История и обществознание.       — Знаю, — кивнул Павлик.       — Я не пойду. — Ромка обернулся и посмотрел отчиму прямо в глаза. Долго он не выдержал, взгляд опустил, но то и дело зыркал исподлобья.       — Что ещё за новости? Ты же готовился?       — Готовился.       — Ну, и что?       — Ничего. — Ромка отошёл и плюхнулся на диван. — Не пойду и всё.       — Вылетишь из техникума.       — Вылечу. — Ромка развалился, широко раскинув руки по спинке дивана — в манере расслабленной, хозяйской, вот только всё это было напоказ — пальцы у него мелко задрожали, он даже стиснул их в кулаки, и весь эффект пропал. Поза вышла нервной до предела.       — Значит, я тебя сам отвезу. За шиворот потащу. — Павлик опёрся задом на верстак и сложил на груди руки. — Что это ещё за подростковый бунт?       — Я завалю.       — Не завалишь. С чего бы?       Ромка положил себе на колени рюкзак, обхватил его руками.       — Я найду способ оттуда сбежать. Или завалю специально. И вылечу. — Острые Ромкины локти торчали из-под закатанных рукавов рубашки, тонкая белая шея болталась в вороте, как будто одежда была не по размеру. — И всё тогда зря. Весь твой дневник насмарку!       Павлик прожигал Ромку взглядом.       — Чего ты хочешь, Ром? — спросил он.       Ромка поерзал. Посмотрел на светлое пятно открытой железной двери: внутри гаража было темновато, а с улицы лилось солнце, доносились звуки лета — птичий щебет, шум деревьев, беззлобная ругань мужиков, ремонтирующих свои машины. Раздумья затянулись. Наконец, решившись, он открыл рюкзак и достал уже порядком потрепанную тетрадку, открыл, протянул Павлику.       Тот покосился с сомнением, вздохнул, нехотя взял «дневник» в руки:       — Ну, и зачем это?       — Ты сам сказал, это правильно. — Ромка обнял рюкзак покрепче.       Павлик покачал головой.       — Ну, может быть, и говорил...       — Ты говорил, до конца сессии правил не отменишь!       — Ну, говорил.       — Ну?       — Что «Ну»?       Ромка сунул руку в рюкзак, порылся там на дне и вытащил свернутый рулеткой ремень. Павлик на протянутый инструмент воспитания поглядел с такой тоской, словно это его пороть собирались. Ремень он взял нехотя, положил на верстак, тряхнул со значением тетрадкой:       — Ты все равно столько не выдержишь.       — А ты говорил, выдержу.       — Что ты уперся, Ром? Зачем тебе? — Павлик хлопнул тетрадью по железной столешнице, — там столько набежало, что ты сидеть не сможешь, а у тебя завтра зачеты! А мама, не дай бог, заметит? Ты меня наказать так хочешь? Подставить?       Павлик начал мерить нервными шагами пол гаража, обходя темные масляные пятна.       — Я ведь признал, что был неправ! Что это всё было ошибкой! Что я...       — Мама не узнает! — перебил Ромка, — она мне в штаны не заглядывает! И сидеть мне... высижу как-нибудь! Не твоя забота!       Павлик кинул на Ромку злой взгляд, махнул рукой отчаянно, вроде «была не была». Подошел к верстаку, взвесил на ладони ремень, что-то про себя прикидывая и решая, отложил его и быстрым шагом направился на улицу. В дверях он обернулся:       — Ну, смотри. Сам напросился!       

***

      В гараже пахло резиной, растворителем, краской. Какой-то кислой ржавчиной, видимо от стенок старого советского бокса, сырым бетоном — отчим недавно сделал на полу новую стяжку. Это были запахи настоящего мужского мира. Мира крепкого и простого, немногословного, чуждого мелодрам и долгих метаний. Со стены между развешенных на гвоздях инструментов, скрученных шлангов и тросов глядела с пожелтевшего плаката совсем молоденькая Алла Пугачева в странном, похожем на мокрый дождевик, балахонистом платье.       Ромке нравилось в гараже. Здесь все было знакомо с раннего детства, когда мама купила гараж для первой своей машины, которую так ни разу сюда и не поставила.       Верстак, Алла Пугачева и кое-какие инструменты уже были в гараже, остались от прежнего хозяина. Со временем сюда приехал диван — Павлик приволок с какой-то помойки. Коробки с ненужными вещами, которые жалко было выбросить, навсегда заняли свое место у дальней стенки. Машину в гараж никогда не ставили — она попросту не влезала. И как-то так само получилось, что здесь обосновался отчим. Чем конкретно он занимался в гараже, было непонятно, но каждый раз, когда требовалась в быту какая-нибудь мужская сноровка — кран починить, приклеить отвалившуюся плитку, поменять в машине масло или еще что-нибудь такое — по слесарно-плотницкой части — Павлик шел в гараж, а возвращался уже другим человеком — домашним мастером.       Ромка в гараж ходил редко. Ни компьютера, ни телевизора здесь не было. Точить кухонные ножи на крутящемся станке ему было неинтересно. Его вообще слабо интересовали все эти мужские дела. Павлик не настаивал. Насильно к труду не приучал.       Теперь со смесью любопытства и страха Ромка разглядывал и инвентарь, и разложенную на кривых самодельных полках утварь. Половину инструментов Ромка записал бы в категорию «эта штука», а другую половину видел первый раз в жизни. Мысли Ромкины были далеко — он сомневался, вернется ли Павлик, сомневался, не зря ли сам пришёл, и сомневался, что всё это взаправду. Всё — со дня маминого отъезда и до последней минуты.       Павлик вернулся нескоро — Ромка успел заскучать. Железную створку отчим за собой прикрыл — она лязгнула, как дверь каземата. Теперь захламленное помещение освещалось только одинокой лампочкой под потолком, об которую тут же с глухим звуком стал колотиться крошечный мотылек. Павлик кинул на верстак пучок тонких прутьев, закатал рукава.       — Давай так, Ром. Не знаю, что за блажь у тебя, что так тебе хочется с поротой задницей ходить, а только чтоб без обид! Раз мне тебя не убедить, будь по-твоему. Охота, говорят, пуще неволи.       Павлик взял один прут, пару раз взмахнул им в воздухе, — тот свистнул тихонько, как свистят трущиеся друг об дружку лыжные штаны при ходьбе, — перехватил его подальше от края.       — От ремня синяки останутся, долго будут заживать, а розга инструмент филигранный. Спускай штаны и ложись!