Everything's Alright

Предупреждения: насилие, описание трупа, смерть, траур, убийство, описание травм, попытка убийства, кровь, описание сокрытия трупа, навязчивые мысли, ненависть к себе, саморазрушительные мысли. ═════════════════ Эндрю не мог оторвать взгляд от своих рук. Даже когда адвокат говорил ему о том, что обвинений не будет, и что это будет считаться самообороной, его глаза не могли оторваться от ушибленных костяшек, покрасневших суставов и пятен засохшей крови. Он не мог отвести взгляд от белой шины на трех сломанных пальцах. Он не мог остановить острую пульсацию, пробегающую по всей длине руки. Он не мог перестать слышать эти звуки, симфонию ужаса, состоящую из криков Ники, Аарона и Нила и ударов его кулаков, врезающихся в плоть снова и снова, снова и снова. Кожа его пальцев врезалась в кожу лица мужчин в том переулке, его кровь смешивалась с кровью мужчин, которая уже была смазана с кровью Ники. Эндрю не хотел останавливаться. Он думал, что убьет их, и что они заслужили это. Что было вполне справедливо: четверо мужчин против одного — именно так они пристали к его кузену, Эндрю, по сути, заменил Ники. Но он взял и победил. Он должен был убить их. Ники заботился об Эндрю, а они чуть не убили его. Его кузен был в крови, кричал и плакал, когда он нашел его. Неужели они действительно собирались убить его, и разве не справедливо было сделать то же самое? В тот момент он забыл обо всем. Все исчезло, кроме гнева и криков в голове. Криков, которые он должен был услышать. Теперь Нил не отвечал. Эндрю чувствовал связь между ними, но тот не реагировал. Он причинил Нилу боль. Так много людей причиняли ему боль раньше, Нил верил, что Эндрю не будет одним из них, а он все равно сделал это. Он ненавидел сожаление, ненавидел стойкий горький привкус на языке. — Мистер Миньярд? Все в порядке? Голос адвоката едва пробивался сквозь поток мыслей Эндрю, но он достаточно долго имел дело с системой в приемных семьях и детских домах, чтобы знать, что в какой-то момент надо ответить. Вздохнув, он проверил свой голос: — Я в порядке. Немного потрясен, если честно. Это была абсолютная неправда. Это далеко не она, но Эндрю знал, что адвокат хочет услышать. — Я не осознавал, что делаю, только хотел, чтобы они перестали причинять боль Ники. Эндрю ненавидел демонстрировать ложный образ уязвимого себя, но Нил научил его, что иногда необходимо создавать слабости, а затем накладывать их на других людей и уметь использовать это в своих интересах. И в тот момент это было необходимо. Эндрю не мог войти в реестр. Если его метка окажется в системе, это станет очень опасно, а он уже достаточно подвел Нила для одного дня. Он видел, как это отразилось на лице адвоката. Его взгляд перешел от профессионального критика к жалости. Эндрю знал, что этот человек уже прочитал его дело, он должен был знать о попытке изнасилования, а также, что вид четырех взрослых мужчин над кем-то из его семьи, вероятно, вывел бы Эндрю из равновесия и заставил потерять контроль. Это тоже было неправдой, он был в сознании или, во всяком случае, не совсем думал об указанном. Да, это приходило ему в голову, но не было основным. Тем более что Миньярд в принципе ни о чем не задумывался на тот момент. Но Эндрю нужно было, чтобы адвокат думал именно об этом. Что он был травмированным и подвергшимся насилию ребенком, что он только-только нашел семью, и что он запаниковал, увидев, как на одного из ее членов так жестоко напали. Мужчина с нежностью улыбнулся, не выглядя принужденным, и сказал: — Не стоит беспокоиться. Они, скорее всего, будут настаивать на обязательной терапии, учитывая степень ранений, полученных четырьмя нападавшими на вашего кузена. Но даже если того факта, что вы защищали его, окажется недостаточно, вы все равно остановились, прежде чем нанести серьезный ущерб. Кроме того, ваш соулмейт позвонил и сообщил нам, что вы нервничали из-за того, что он получил травму сегодня, вам не о чем беспокоиться. Мы понимаем, что ваша смесь эмпатической и коммуникативной связи может быть действительно напряженной, и его свидетельства более чем достаточно, чтобы утверждать, что вы были в уязвимом состоянии. Эндрю закрыл глаза при упоминании Нила. — Когда он звонил? — Вообще-то, не очень давно. Он казался усталым, думаю, стресс, через который вы прошли, тоже сказался на нем. Он стиснул зубы, открыл глаза и снова уставился на свои руки, голос Нила, кричащий в его голове, вернулся с новой силой. Эндрю, остановись. Ты в опасности, остановись. Ты причиняешь себе боль! Опасность сильна Эндрю… Эндрю, это больно. Ты делаешь нам больно Эндрю, остановись, ты делаешь мне больно! — Да, он чувствует мою боль, а я сломал несколько пальцев. Я должен извиниться позже. Адвокат улыбнулся чуть шире, его глаза заблестели при этом, тем самым доказав, что тот искренен. — Уверен, он поймет. И это было самое страшное. Эндрю знал, что Нил поймет. Он простит его еще до того, как он успеет сказать, сожалеет он или нет. — Я знаю.

—

В ту ночь заснуть было трудно. Проблема была в навязчивых мыслях в голове. О том, как кричал Нил, как плакал Ники, как Аарон пытался схватить и оттащить его от избитых тел на земле. В его голове все еще крутилась мысль о том, что он должен был убить их. Но ему нужен был сон, ему нужно было поговорить с Нилом, так будет лучше. Легче вести трудные разговоры, когда Эндрю может прикоснуться к Нилу, даже если это не было настоящим прикосновением. В тот момент, когда он смог притянуть Нила к себе, он понял, почему тот не мог говорить раньше. Из-за синяка под глазом, распухшего носа и обхватившей ребра руки. И он явно опирался на правую ногу — Мэри. Он знал, что эта мразь никогда не ранила Нила в доминирующую сторону, чтобы тот оставался ловким во время бега. Впрочем, это не мешало ей избивать собственного сына всякий раз, когда ей казалось, что он нарушает то, что она от него требовала, например, наличие личности. — Я не думал, — сказал он, когда Нил подошел достаточно близко, а затем вздохнул и сел, отчего все под его ногами превратилось в мягкую траву, а за спиной выросло дерево. Эндрю добавил северное сияние и звезды в декорации только потому, что Нил любил смотреть на них вместе с ним, даже если они тоже были ненастоящими. Здесь вообще ничего не было настоящим. — Я знаю. Если бы ты думал, ты хотя бы рассмотрел возможность просто оттолкнуть их, а потом выяснить, какого хрена ты от них хочешь. Убить их, например. Глаза Нила были жесткими. Они были черными в этой новой личности, и Эндрю это не нравилось. — Я учил тебя драться не для того, чтобы ты стал убийцей из мелочности, Эндрю. В ту же секунду кровь Эндрю запылала, потому что это было не так. Это была не мелочность, не месть. Он просто защищал то, что принадлежало ему. — Они не должны были трогать Ники. — Нет, не должны. Но как ты думаешь, он предпочел бы продолжать терпеть эти долбаные побои, или увидеть тебя, кузена, за сохранение которого он боролся, в тюрьме за убийство четырех человек одними кулаками? Нил закрыл глаз, застонав от боли, его рука сжалась еще крепче, когда он присел рядом с Эндрю. — Ты был в опасности, чертов идиот. Ощущения были ужасающими, никогда раньше они не были такими сильными, я даже не мог дышать, а ты не мог слышать, Эндрю. Ты был в опасности, я боялся, а ты не слушал. Нил прислонился головой к стволу дерева. — Ты всегда боишься за меня, потому что знаешь, что за мной охотятся. Я тоже всегда боюсь, понимаешь? Ты для меня самый важный человек в мире, и то, что ты находишься в опасности хотя бы один день, это… Эндрю, это истощает. Я, блять, чувствую это физически. Я знаю, что ты можешь пострадать, и единственное, что я могу сделать, это предупредить тебя, а ты не слушал, и я испугался. Эндрю почувствовал, как гнев уходит, словно его вырвали из тела, как только он увидел, что Нил напряг челюсть, его пальцы задрожали, а дыхание участилось. Он не мог злиться, потому что это он облажался. Если бы его арестовали, это было бы плохо для обоих. У Эндрю был большой шанс быть обнаруженным и использованным против своей половинки. И он знал, что Нил умрет, лишь бы уберечь его. Это пугало, но он все равно знал об этом. — Я не мог слышать, — признался он. — Потому что они причиняли боль моему, а моему всегда причиняют боль, и я не могу просто смотреть, как вы, ребята, страдаете, и ничего не делать, Нил. Это чертовски обидно. Прямо сейчас Нил сидел здесь после того, как его избила мать, вероятно за то, что он снова помог Эндрю. И это была его вина, потому что если бы он не потерял контроль, ничего бы из этого не случилось. — Я могу взять тебя за руку? Эндрю закрыл глаза и кивнул. Пальцы Нила перебирали каждый сантиметр ушибленной кожи на руке Эндрю, нежно потирая больные места. Он все гадал, действительно ли Нил чувствует только плохую боль, или он может чувствовать и хорошую. Например, боль, после которой наступает облегчение от массажа поврежденной мышцы. Эндрю надеялся на это, надеялся, что хотя бы эта крошечная милость будет оказана Нилу. — Я знаю. Я понимаю, — голос другого был мягким. — Я с тобой на все сто, Эндрю. Ты можешь рассказать мне и об этом, идиот. Не держи все в себе. — Мне не нравится быть уязвимым. — Мы были слабыми местами друг друга с тех пор, как узнали, из-за чего у нас их не должно быть, Дрю. Нет ничего плохого в том, чтобы быть уязвимыми, по крайней мере, когда это только мы. Эндрю открыл глаза и уставился на руки Нила. Как-то он сказал, что руки у убийц большие и сильные, и что они уродливы, но теперь он понял, что ошибался. Руки Нила были прекрасны. Его пальцы были длинными и тонкими, ладонь гладкой, за исключением нескольких мозолей. Здесь, в мире грез, Нил не мог сгладить неровности, появившиеся в результате занятий искусством, так же как и Эндрю не мог избавиться от боли, причиняемой боем на ножах, но это было хоть что-то. Это был неплохой побег, даже если он был ненастоящим. Эндрю все еще мог смотреть на руки Нила. На запястья, предплечья, плечи, шею и голову. Эндрю мог смотреть на него. — Мы когда-нибудь встретимся? Эндрю спрашивал об этом не в первый раз, поэтому он уже знал, каким будет ответ Нила. Где-то на середине пути он превратился из «да» в почти безнадежное «нет». Эндрю никогда не спрашивал с намерением, что ответ снова изменится, он всегда старался убить надежду, но ответ же изменился до этого, и он не мог не думать о том, что когда-нибудь Нил снова скажет «да». — Не нужно отвечать. Нил вздохнул и склонил голову ближе к плечу Эндрю, как бы спрашивая разрешения, которое тот дал, даже не задумываясь. Голова Нила была утешительной тяжестью, она успокаивала. — Я бы хотел этого, — голос был таким тихим, таким легким. — Ты обнял бы меня? — Да, — Эндрю повернул голову, чтобы посмотреть на Нила. — Позволишь поцеловать тебя? Нил закрыл глаза и сглотнул, Эндрю завороженно наблюдал, как его горло дергается при этом движении, ресницы трепещут так слабо, что дыхание могло бы остановить их. Эндрю наблюдал за Нилом так часто, как появлялась возможность, от пяти минут до целого часа — даже его память не могла сохранить все детали этого лица — и этот раз не отличался от других, он наблюдал за ним так долго, как только мог, не имея представления о том, сколько времени прошло. Когда Нил открыл глаза и посмотрел прямо на него, его глаза были голубыми. — Я бы попросил об этом. Эндрю почувствовал, как пересохло в горле, и потянулся к руке Нила. Он согласится. Нил согласится. Хотеть было нехорошо, хотеть было проблемой, хотеть всегда было больно. Но Эндрю хотел Нила, а Нил его. Он поднес его руку к губам и поцеловал ладонь. Еще нет. Когда-нибудь он заставит Нила снова передумать, но не сейчас. Тогда он сможет впервые по-настоящему прикоснуться к коже младшего. Тогда Нил позволит ему поцеловать себя. Этого было достаточно. Этого было достаточно.

☽✴☾

Желание иметь свой дом, здание, которое защищало бы его от дождя и холода, было ужасно мучительным. Иногда он вспоминал особняк в Балтиморе. Это всегда было странно, потому что это был единственный настоящий дом, который у него когда-либо был, и он совсем не был похож на его идеализированные представления о здании, которое можно было бы назвать домом, напротив, каждый дюйм этого места вызывал у него желание встретить потоки дождя или ливня, да даже снежные бури — что было уже кое-что, потому что Нил помнил, как они с матерью застряли в одной из них. Это было ужасно, он никогда так не хотел просто лечь и позволить холоду сделать свою чертову работу и убить его навсегда, нежели остаться хоть на секунду дольше в этих стенах. От девственно белых крашеных стен, кирпичного фасада, парадной лестницы и сада, который, как знал Нил, показался бы очаровательным любому. Все в этом месте было сделано так, чтобы быть уютным и невероятно красивым для посторонних. Но Нил знал лучше. Он всегда знал. Этот особняк никогда не станет для него домом, даже если самое доброе существо на свете решит сделать его своим новым местом жительства. Он помнил, на каких стенах были пятна крови и их нужно было покрасить, помнил надписи, сделанные на шкафах, когда он был младше, и Лола находила забавным запирать его в одном из них и выяснять, сколько времени пройдет, прежде чем они по нему соскучатся, помнил, что ухоженный и цветущий сад скрывает тела по меньшей мере пяти животных, которых Нил пытался выселить из этого дома, пока их не нашел его отец. Он помнил стратегические места, куда он прижимался, чтобы вписаться, знал, каково это — спать в шкафу в ванной комнате и просыпаться от того, что твоя кожа горит от труб с горячей водой. Он часто представлял, как убегает оттуда и идет прямо к своему дяде Стюарту, который был единственным человеком в его семье, который, по мнению Нила, действительно заботился о нем, спускается по этой красивой лестнице и никогда не возвращается. Однако он знал, что если он спустится по ней без разрешения Натана, то будет жалеть об этом до конца своих дней. Поэтому, так как это было его единственное представление о том, что такое иметь дом, Нил никогда не мог избавиться от желания иметь свой собственный дом. Но это было до тех пор, пока он не понял, что у него он уже есть, то место, куда он всегда может вернуться. — Перестань улыбаться, — пробормотал Эндрю, уткнувшись лицом в грудь Нила. — Я не могу. Ты такой глупый, боже, такой глупый. — Очень мило с твоей стороны. — Ты попросил время подумать, Эндрю. Боже мой, о чем ты собираешься думать? О том, хочешь ли ты пойти в университет? Я должен напомнить тебе, что твой недавний инцидент с почти убийством четырех взрослых мужчин вдвое выше тебя, не используя ничего, кроме голых кулаков, принес тебе не только обязательную терапию, но и очень сомнительную репутацию. — Может быть, я не хочу поступать в университет. — Ты хочешь, чтобы Аарон пошел. Он обернулся. — Ты знаешь. Иногда разговор с Эндрю был похож на попытку поговорить с дверью. Но все равно было весело. Бывали редкие случаи, когда они могли говорить о глупых вещах и шутить над ними. — Ты действительно потерял способность лгать мне, когда нам было по десять лет. Эндрю фыркнул и почувствовал, как порыв теплого воздуха прорвался сквозь одежду и коснулся его кожи. — Могу я потрогать твои волосы? Нил только почувствовал, что голова на его груди соглашается, прежде чем провести пальцами по мягким светлым прядям волос Эндрю. Это было мягко, это было хорошо, Нилу это нравилось. — Почему ты не хочешь идти? — Кажется, ты заинтересован в этом гораздо больше, чем я. Нил потрепал его по волосам, удовлетворенно улыбаясь, когда увидел, что волоски на шее Эндрю встали дыбом. — Я хочу, чтобы у тебя была своя жизнь, и это, похоже, хорошая возможность для этого. Эндрю прижался к нему, плечи напряглись, и он затаил дыхание. Нил попытался вытащить руку из его волос, но как только он собрался отстраниться, Эндрю схватил его за запястье, не отпуская чужие пальцы от шелковистых прядей. — Я могу отойти, если хочешь. Эндрю сдавленно хмыкнул и поднял голову. — Нет. Нет, черт возьми. Ты просто… Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Нилу нравилось, что Эндрю не пытался скрыть от него свои эмоции, как он это делал от окружающих его людей. Он был благодарен тому за это. Благодарен за доверие, за возможность видеть, как Эндрю позволяет себе быть хрупким. Но это не означало, что Нил ничего не сделает, чтобы больше никогда не видеть, как Эндрю делает такое выражение лица. — Мне больно, когда ты так делаешь, Нил. Он нахмурился. — Когда я делаю что? — Когда ты говоришь так, как будто ты не выживешь. Как будто ты уже готов к своей смерти. Ох Нил поднес руку к щеке Эндрю, поглаживая бледные веснушки — они были у них обоих — и изучая лесные глаза. Карий цвет, растущий из зрачков, варьировался от красновато-коричневого до янтарного. Он светлел в зависимости от обстановки, иногда светился почти золотом, а при правильном освещении был почти черным. Края были зеленоватыми, не яркими, не ярко-зелеными, а зелеными, как листва на дереве ранней осенью, когда она жива, но уже теряет хлорофилл. Перед самым высыханием, но задолго до того, как она приобретет яркий оттенок. Нилу нравилось, как все эти цветовые контрасты освещали каждый закат, каждый день. Всякий раз, когда солнце становилось оранжевым и касалось горизонта, глаза Эндрю светились как горящий лес, как будто весь свет перенаправлялся к нему, и только он один имел право владеть им и хранить его. Это было его любимое зрелище — свет, подкрашивающий глаза Эндрю, словно цвета были сделаны из огня. Нил никогда бы не описал глаза Эндрю вслух, это не сделало бы его счастливым — не так, как для Нила. Однажды он нарисует их. Не на бумаге, а на холсте. Таком большом, что он, возможно, сможет полностью скрыть Эндрю. Он будет использовать масляную краску и сусальное золото для цветов и уголь для штриховки, будет рисовать до изнеможения, потом возненавидит результат и сделает все заново с той же страстью — потому что это будут глаза Эндрю, и Нил никогда не устанет пытаться изобразить их. Пока же было хорошо просто смотреть на них. — Я не пытаюсь умереть, Эндрю. Но ты не можешь отказаться от жизни, потому что ее у меня, скорее всего, не будет. Не жить — не значит, что я умру. — Именно это и значит. — Нет, это не так, — сказал он со смехом, касаясь их носами друг друга. — Это значит, что я буду продолжать бежать, и это не даст мне времени жить, но я останусь здесь. Ради тебя. Хорошо? Эндрю снова закрыл глаза, наклонился еще немного и позволил своим губам оказаться всего в нескольких дюймах от губ Нила. Дрожь пробежала по его позвоночнику. — Ты должен жить не только ради меня. — Мне больше ничего не нужно. — Не ставь свою жизнь на меня. Не делай мою жизнь твоим якорем, Нил. — Так было с тех пор, как я себя помню. Его глаза улавливали каждую деталь лица Эндрю. Каждое мерцание, каждый трепет ресниц. — Я не твой ответ. Я не могу им быть. — Не думай об этом. — Не думай об этом, говорит он, — насмехается Миньярд, а затем открывает глаза. — Когда ты решишь свою проблему с пристальным взглядом? — Никогда. Я буду смотреть им вечно, привыкнешь. — Вечно — это очень долго. Нил улыбнулся. — Именно столько времени я бы хотел, чтобы ты был со мной. — Придурок, ненавижу тебя. — Это я, и нет, это не так, — его улыбка увеличивается, когда Эндрю не спорит. — Подумаешь об этом? Университет может быть хорошей идеей. Эндрю отстранился, не сильно, но достаточно, чтобы его голова зарылась в шею Нила. Это было хорошо, это успокаивало. — Я подумаю об этом. Он вздохнул и закрыл глаза. Он быстро спросил Эндрю, можно ли ему обнять его, и, получив утвердительный ответ, обхватил его рукой. — Хорошо. Спасибо.

—

Пощечина была настолько сильной, что у него зазвенело в ушах. Нил почти почувствовал, как рядом напрягся Эндрю, но он никак не отреагировал — не мог. Мэри была зла, ему было больно, и они должны были разобраться с этим как можно быстрее, иначе у них могут возникнуть проблемы с преследующими их людьми. — Я сказала, прекрати. Не двигайся, блядь. У нас нет спирта для обезболивания, а швы наложить надо. Нил даже не отреагировал, когда Мэри схватила его за подол футболки и потянула, пока не увидела место повреждения. — Теперь молчи. — Когда тебя ударили ножом? То, что Эндрю был рядом, одновременно успокаивало и тревожило, потому что, хотя Нил и знал, что он был там, чтобы прикрывать те места, где он сам не мог, гнев выливался из Эндрю волнами, причем они были направлены конкретно на Мэри, что немного нервировало его. То, что его соулмейт ненавидит его мать, не могло быть хорошим признаком их отношений. Но если быть честным, он также ненавидел всех матерей, которые были у Эндрю за все семнадцать лет его жизни. Так что его не волновало, что Эндрю ненавидит Мэри, у него были заботы поважнее. — Наверное, сразу после того, как они попытались застрелить ее. — Им стоит потренироваться в стрельбе. Нил подавил улыбку и сфокусировал взгляд только на игле, его мать взяла немного спиртного, которое у них было, и смочила металл и зубную нить, чтобы продезинфицировать. Мэри даже не моргнула, когда опустила руку и без предупреждения вонзила иглу в кожу Нила. Было больно. Это всегда было больно, но это не было чем-то таким, к чему он не привык к этому моменту. К тому же, было бы неплохо понять, что они делают в Сиэтле. Ему очень не нравилось, когда мать увозила его в другой штат посреди ночи, не информируя о том, что происходит, ему не нравилось, когда его оставляли в неведении. Мэри казалась напряженной, настолько напряженной, что Нил почти беспокоился за них, вдруг их кто-нибудь найдет. Мать всегда была строга в соблюдении правил, главным из которых было то, что они всегда должны быть наблюдательными, но не параноидальными, чтобы это не помешало во время принятия мер, поэтому видеть ее в таком состоянии, когда чужие карие глаза блуждают по каждому переулку и проверяют лица всех прохожих, было, по меньшей мере, тревожно. Нил не мог припомнить, чтобы он видел ее такой рассеянной на протяжении многих лет. Они чуть не застрелили ее. Его мать могла быть жестокой, могла быть стервой с совершенно искаженным чувством заботы и защиты, но она была Мэри Хэтфорд. Она была первенцем семьи Хэтфордов, но она по неизвестной причине — которую Нил никогда не сможет понять — приняла решение создать союз между Хэтфордами и Веснински. Но ведь и это не могло быть веским основанием для того, чтобы ложиться в постель и трахаться с кем-то, вроде Мясника, а потом жить с ним под одной крышей. Не выйди замуж за Натана, она могла бы держать на ладони весь британский организованный преступный мир, а вместо этого ее чуть не пристрелили. Она была терпеливой, дотошной и расчетливой женщиной. Ее почти никогда не заставали врасплох. Но сейчас Мэри была не в себе. Она выглядела испуганной. Нил хотел уехать из Сиэтла. — Тебе, вероятно, будет лучше одному, если ты все-таки решишь уйти, — сказал Эндрю, и только тогда Нил вспомнил, что он здесь. Он также понял, что думает о связи. — Я не могу оставить ее. — Она тебе не нужна. — Я могу справиться с ней. Челюсть Эндрю сжалась. — Какой смысл спасать тебя от Натана, если однажды она убьет тебя, когда переборщит и ударит тебя слишком сильно? — Эндрю, — позвал Нил, но Эндрю не смотрел на него. Он смотрел на окровавленную руку Мэри, когда она вгоняла иглу в плоть, вытаскивала и завязывала швы снова и снова. Это был еще один признак ее рассеянности, в обычные дни она закончила бы это несколькими минутами ранее. Сейчас она все еще делала второй стежок. — Я не хочу терять ее. У меня есть всего три человека в этом мире, я не хочу потерять одного из них. — Она причиняет тебе боль. — Я в порядке. — Иногда я задумываюсь, что действительно могу ненавидеть тебя. Порядка тридцати процентов от всего времени. Нил не мог улыбнуться. Это была плохая идея. — А как насчет остальных семидесяти? Эндрю наконец-то отвел взгляд от раны и вернулся к Нилу. — Да, теперь я точно уверен. И, черт возьми, было трудно не рассмеяться. Он несколько раз напряженно моргнул. — Она какая-то странная. Поможешь мне присмотреть за ней в ближайшие несколько дней? — Ты знаешь, что помогу. Мне остаться здесь или ты позовешь? — Позову. Для тебя будет… утомительно находиться рядом так долго. Было легко расшифровать выражение лица Эндрю, поскольку оно не менялось в течение одиннадцати лет, так что было до смешного очевидно, когда Эндрю смеялся над кем-либо. Еще более смехотворно очевидно, когда он смеялся над Нилом. — Я буду в порядке. Нил закрыл глаза и застонал. — Да, то, что касается ненависти. Теперь я понимаю и раскаиваюсь. — Неа. — Ладно, не раскаиваюсь. Нил терпеть не мог беспокоить Эндрю, и он знал, что делал это часто, ведь однажды он вообще умер на несколько минут. Эндрю становилось все страшнее от мысли, что Нил может уйти. — Ты оберегаешь меня, Эндрю. Всего на секунду он увидел хрупкость, которая, как он знал, существовала где-то в его соулмейте. Он увидел то, что видел каждый раз, когда смотрел в глаза Эндрю, когда они были детьми. В следующую секунду это полностью исчезло. — Недостаточно. Нил знал, что он смотрит на ножевую рану, но решил ничего не говорить. По крайней мере, не в этот раз. Они не могли побеждать каждый раз, они оба знали это с самого раннего возраста.

—

— Не могу поверить, что собираюсь сказать это, но твоя мама наконец-то придумала что-то, что не является дерьмом. Нил хотел бы сказать, что сарказм Эндрю показался ему забавным, но он не мог этого сделать. В основном потому, что по его венам не текло ни капли веселья, любая жидкость в них заледенела настолько, что Нил чувствовал, как холодеют и начинают покалывать пальцы на ногах. Это была плохая идея. Мало того, это была, вероятно, самая глупая идея, которая когда-либо возникала у кого-либо, уступая лишь тому периоду времени, когда Нил и Эндрю решили, что для них обоих будет менее опасно, если они ограничат общение, и при этом был такой уровень глупости, о котором Нил никогда не считал, что кто-то может даже подумать. — Как обращение в ФБР может быть хорошей идеей? Нас можно выследить, мы будем мертвы меньше чем через неделю, когда люди Натана обнаружат бумажный след, который оставляет защита свидетелей. — Вас двоих будет защищать гребаное правительство, и, судя по тому, что я слышал о разговоре, она не позволила никому увидеть твое лицо и передала только косвенные улики, достаточные, чтобы задержать его на некоторое время. Нил вздохнул и свернулся калачиком рядом с мусорным контейнером, где он прятался. Запах был настолько плохим, что у него щипало в носу, но за столько лет он действительно привык к нему и, вероятно, уже потерял способность беспокоиться о любом запахе. Эндрю стоял рядом с ним, поскольку, очевидно, не имело значения, что он не мог испачкать свою одежду, сидеть в подобном переулке было для него слишком противно. Нил знал, что он нервничает: его лицо было спокойным и ничего не выражающим, но маленькая привычка загибать большие пальцы в ладони и сжимать их, когда нервы были на пределе, никуда не делась — это была одна из тех вещей, которые сохранились у Эндрю с момента их знакомства, одна из немногих, которые никогда не терялись и не исчезали. Нил посмотрел вниз, на свои руки с длинными рукавами, он знал, какие шрамы были там, все эти сотни дырочек и одна длинная, глубокая линия, когда Эндрю попросил помощи. Нил ненавидел, что они были там из-за него, ведь именно так они оба показывали, что в безопасности, когда не хотели рисковать общением. Это напомнило Нилу о тех месяцах, когда он не мог говорить с Эндрю, об отчаянии, о панике, которые топили его каждую секунду — настолько, что он едва замечал боль, которая каждый день исходила от его рук, которая давала ему знать, что с Эндрю все в порядке. Нил не мог снова потерять Эндрю, но он не стал бы тянуть его вниз, если бы ФБР потребовало, чтобы соулмейт Нила был найден из-за сочетания ментальной-физической-эмоциональной связи, что было очень вероятно — руки Эндрю были идеальным доказательством, чтобы не дать им иного выбора, кроме как принять участие, ведь эти отметины уверенно показывали, как далеко они готовы зайти ради друг друга. Нил достаточно изучил этот вопрос, чтобы знать, что такое сочетание было влажной мечтой любого агента, у которого был кто-то, отказывающийся от программы свидетелей, потому что помимо того, что он бы сделал все, чтобы сохранить Нилу жизнь, существовал еще и тот факт, что с семилетнего возраста Эндрю накапливал информацию о Веснински. А Эндрю никогда ничего не забывал. Особенно если это касалось Нила. — Что делать, если они попытаются включить меня в программу защиты свидетелей? Я не отдам тебя свиньям, — челюсть Эндрю сжалась. — Мы найдем выход. — Если они будут требовать тебя, я убью их. Ты не ввяжешься в эту передрягу. — Я в этом не сомневаюсь, — его голос был мягким, беззаботным. Он знал, что Нил говорит правду. Это хорошо. — Но пока избегай убийства федералов. Нил надулся. — Становишься мягким? — Становлюсь мозгом, которого у тебя нет. — Грубиян. — И при этом единственный человек, который терпит тебя, что это делает с тобой? — Тебе нравится так поэтично говорить, или это своего рода театральная репетиция? — Ты думаешь, я стану тратить на тебя свои театральные способности? Эндрю улыбнулся — что-то маленькое, всего лишь небольшой изгиб в уголке губ — приседая и подходя к Нилу так близко, как только мог, не садясь рядом с ним. — Я предпочитаю использовать это, когда это полезно. Однажды, мне удалось убедить тупого учителя французского, что я на самом деле Аарон, и я прогулял урок, он даже не моргнул. — Ужасно. У вас двоих нет ничего общего. Твой учитель — позор, как и твой французский. — Ты учил меня, так что это твоя вина. Ты ужасный учитель. Нил тихонько захихикал, потому что это была неправда. Он учил Эндрю французскому так же, как Амбре учила его, да у него даже акцент был идеальным. Эндрю просто не хотел его учить. Не в пример немецкому, который он выучил за несколько месяцев, или русскому, который они изучали вместе. Мысли об Амбре заставили его слегка скривиться: Нил все еще не рассказал ему о ней. Это было похоже на разрыв раны каждый раз, когда лицо этой женщины всплывало в его памяти, он не знал, сможет ли он рассказать, не имея Эндрю рядом с собой по-настоящему, не имея тепла и комфорта, которые он дарил Нилу, просто находясь рядом. По крайней мере, он мог дать Эндрю песню. Классно, что она ему так нравилась, и он всегда просил Нила спеть ее. Это помогало отвлечься от образа погибшей из-за него Амбре — каждый раз, когда он пел эту песню, было легче и легче вспомнить ее лицо, измазанное мукой, запах цветов, доносившийся с крыльца, и слова, когда она говорила, что хочет, чтобы Нил остался с ней как ее сын. И не только это, но песня все больше ассоциировалась и с Эндрю. И это было хорошо, это было даже лучше, чем Нил мог когда-либо просить. — Я не знаю, о чем она думает. Она всегда была непреклонна в просьбах о помощи, даже учитывая дядю Стюарта, а он, вероятно, единственный человек в нашей семье, который действительно заботится о нас. — У твоей матери искаженное представление о том, что безопасно, а что нет. Она говорит, что пытается защитить тебя, но она наносила тебе практически смертельные побои столько раз, что я уже сбился со счета. Из-за ее паранойи ты умер, и тебя пришлось реанимировать. Она не лучший пример постоянства, Нил. — Что-нибудь хорошее случилось от моей смерти? — Полагаю, ты не говоришь о том, чтобы добавить еще одну или две травмы к нашему длинному списку, не так ли? — Я говорил о наших отношениях, — надулся Нил. — Новая психологиня помогает? В последнее время ты выглядишь очень задумчивым и философским. — Я хочу убить тебя. — Ты бы не смог, даже если бы попытался, я тебе слишком нравлюсь для этого. — 37%. Я тебя ненавижу. Нил улыбнулся, сдерживая желание положить голову на плечо Эндрю, и быстро смахнул волну грусти, которая накатывала всякий раз, когда он понимал, что не может этого сделать просто потому, что Эндрю нет рядом. Впечатляло то, что за все годы, что они знали друг друга, разговоры никогда не становились скучными, даже когда они говорили о вещах, которые уже обсуждали раньше. Это была одна из многих вещей в Эндрю, которая заставляла Нила чувствовать себя настоящим, заставляла его кровь бурлить, а счастье было таким сильным, что казалось, будто он может пробежать марафон — способность Эндрю всегда говорить с ним. Независимо от момента, если они оба хотели говорить, они говорили, а если важна была тишина, то не было слышно ни звука. Эндрю понимал его, Нил никогда не смог бы в полной мере выразить свою благодарность. И именно поэтому он защищал его от всего, от чего мог, как можно дольше, даже от собственной глупости Эндрю. — Спасибо, что остаешься со мной, — сказал Нил и хотел, чтобы каждое слово прозвучало так же искренне, как и его чувства. Он хотел, чтобы Эндрю тоже это понял, хотел, чтобы он уловил то, что было скрыто. — Я бы никогда тебя не оставил. Нил закрыл глаза в ожидании Мэри и позволил словам Эндрю растаять в его мозгу. Он знал, что Эндрю никогда не оставит его. И это было проблемой, потому что у Нила был срок годности, и он знал, что его соулмейт не собирается принимать это как нечто само собой разумеющееся, без борьбы. Нилу нужно было, чтобы Эндрю сделал это, чтобы он принял то, что рано или поздно ему придется его отпустить. Потому что в какой-то момент это будет жизнь Нила или Эндрю, одного или другого. Он не надеялся, что они оба выживут. Он открыл глаза и уставился на Эндрю: его короткие волосы, немного всклокоченные после недавней стрижки, цвет глаз и бледные веснушки. Нил не мог потерять Эндрю, только не его.

—

Нил не мог заставить ее остановиться, если бы он попытался, вполне возможно, что на этот раз Мэри действительно убила бы его. Его руки сжимали рукоятку пистолета так крепко, что костяшки побелели, а сами пальцы были холодными и нечувствительными, но почему-то болели от давления, которое он на них оказывал. Он знал, что должен быть сосредоточен, что ему не следует отвлекаться от того, что действительно важно, а именно: убедиться, что за ними никто не следит, и убить любого, кто попытается сделать это, но звук свинцовой трубы, врезавшейся в ее тело, голос Мэри был громким и все еще звенел в его мозгу. Его невозможно было забыть, потому что это был не высокий тон и даже не бас. Он был влажным и странным, как будто плоть его матери не была хорошим проводником звука, и он был приглушенным. Это не было похоже на бьющееся стекло, не было похоже на удар по металлу. Звук удара свинца о плоть был особенным, и Нил никогда не сможет его забыть. — Следи за дорогой, Абрам, — прошипела Мэри. Ее глаза ни на секунду не покидали дорогу, по которой они ехали, они уже пересекли весь штат Орегон и въезжали в Калифорнию. Скорее всего, они бросят машину и спрячутся в каком-нибудь заброшенном или неиспользуемом доме поблизости, они должны были так сделать. Мэри нуждалась в уходе, никто не мог выйти из драки с Натаном и свинцовой трубой и не выглядеть так, будто того переехал паровоз. О, черт, Натан. Он видел Натана и был уверен, что тот тоже его видел. Его сердце начало колотиться, а дыхание стало затрудненным. Нил не мог паниковать, не мог. — Ты не можешь сейчас скользнуть, хорошо? Ты мне нужен, у меня сейчас начнется приступ паники, а я не могу этого допустить. Прекрати. Он знал, что Эндрю не нравится, что он не может быть рядом, но если он скользнет, то сосредоточенность, которую Нил держал на волоске, будет полностью разрушена. Если Эндрю появится, то это, как всегда, будет похоже на включение очень яркого света в очень мрачном месте, а Нил будет как мотылек, который жаждет следовать за ним. Затем он услышал голос Эндрю, который рассказывал о последней игре экси в его сезоне, спокойный, скучающий голос, льющий холодную воду на кипящую кровь в его жилах — он знал, что Эндрю ненавидит каждую секунду этого, знал, что Эндрю ненавидит, когда Нилу приходится подавлять собственные эмоции, чтобы не погибнуть, поэтому он сосредоточился на голосе. Он сосредоточился на голосе и на дороге, на своих руках, чтобы остановить дрожь, на пальцах, которые болели от хвата за рукоятку пистолета, а его указательный палец так легко давил на спусковой крючок, что даже не чувствовалось, что рука ломается под давлением. — Может, мне поискать какой-нибудь дом, где можно спрятаться, пока мы не утилизируем машину? — спросил Нил, заметив случайные простые дома, усеявшие окрестности. Море уже было видно издалека, так что, вероятно, они избавятся от машины как раз перед тем, как песок начнет усложнять ситуацию. У Мэри была склонность избегать пляжей как чумы. — Мы едем в необитаемое место, не отвлекайся. Нил нахмурился. — Тебе нужен уход, мама. — Мы направляемся в безлюдное место, Абрам. Не шуми. — Но мам… — Натаниэль. Все, что Нил собирался сказать, исчезло из его головы. — Сохраняй свою гребаную сосредоточенность, или я вырву все твои чертовы волосы и заставлю тебя съесть их. Заткнись. Весь прогресс, которого Нил добился, чтобы успокоиться, отправился прямиком в мусорную корзину. Мэри назвала его Натаниэлем. Она никогда не называла его так, если была в состоянии помочь, что-то было не так, они были в опасности, Нил был уверен. Он задержал дыхание, мысленно сосчитал до десяти по-французски, выдохнул, затем произнес: — Она назвала меня Натаниэлем, — Нил услышал болезненный хрип Эндрю, как будто тот находился рядом с ним. — Она не называла меня так уже шесть лет, Эндрю, что-то не так. Его руки еще крепче сжали рукоятку. Ему не нравилось, когда его называли Натаниэлем, это было не его имя. Его звали Нил, Эндрю дал ему его. И Нил ненавидел постоянное напоминание о том, что он Натаниэль: прозвища, титулы, запах и вкус ржавчины на языке, кровь, звуки, доносившиеся из подвала дома в Балтиморе, запах трупов, которые режут и сжигают снова и снова, чтобы они дольше продержались. Жадные глаза Кенго, называющие его маленьким жнецом, присваивающие титул, который не дали Мяснику — как будто Нил уже был таким же, как они, как будто Нил был их. — Позволь мне помочь. — Нет. Я послежу, но от этого не будет никакого толку, — он сглотнул, в горле вдруг стало так сухо, что стало больно. — Нет смысла в том, что мы все застрянем в машине, это бесполезно, я просто… У меня плохое предчувствие. — У тебя всегда и во всем плохое предчувствие, Нил. Он снова ослабил и подтянул к себе рукоятку пистолета, внимательно наблюдая за окружающей обстановкой, — скоро они въедут на территорию, покрытую песком, что замедлит их движение. Нил наблюдал за своей матерью, бледной и вспотевшей, ее губы были сжаты, и она была так напряжена, что трудно было представить, что творится у нее в голове. Он перестал смотреть, прежде чем она поняла, что он пялится, и вернулся к сканированию окружающей обстановки через окно и зеркало заднего вида. — Я знаю. Но в этот раз все по-другому, как будто что-то застряло у нее в глотке. Мне не нравится чувствовать себя так. — Лучше бы ты спал, я бы смог тебя отвлечь. — Ты не обязан. — Нет, но я бы все равно это сделал. Нил выдохнул, его тело стало легче, когда он продолжил разговор с Эндрю. Было почти смешно, насколько успокаивающим был его соулмейт, честно говоря, он не сказал бы, что был человеком, живущим клише, но концепция любви к своему соулмейту до такой степени, что само его присутствие заставляло его чувствовать себя более защищенным, была вершиной клише и чем-то, о чем Нил не сказал бы Эндрю в ближайшее время. Не потому, что он не хотел этого, а потому, что он не думал, что Эндрю спокойно отнесется к подобному. Он хотел бы сказать однажды, что это то, что он мог бы дать Эндрю и только ему — это заставляло его хотеть передать чувства, слова, все. Эндрю заслуживал того, чтобы иметь что-то, что принадлежало только ему и чем ему никогда не придется делиться. Именно на этом он сосредоточился, чтобы отвлечься от удушающего чувства, что что-то не так, и это в какой-то степени сработало — по крайней мере до тех пор, пока песок на пляже, куда завела его мать, не стал причиной все более неустойчивого управления машиной. Мэри с течением времени становилась все бледнее, ее пальцы побелели на руле, сжимая его так сильно, что Нил почти чувствовал это. Он старался сохранять спокойствие, пока дома все дальше и дальше уходили из поля его зрения — мелкий песок заставлял изношенные колеса машины скользить, появлялись камни и становились все больше и больше, запах соли был настолько сильным, что его можно было почувствовать на языке. Что они здесь делали? Тут не было ни жилья, ни чистоты, чтобы они могли обработать раны матери, ни домов с вещами, которые можно украсть. Возможно, здесь едва-едва ловил сигнал, не то чтобы они собирались кого-то вызывать, Мэри не стала бы. Она никогда не просила помощи, никогда не ждала лучшего от кого-то. Мэри продвигалась с помощью крепких кулаков, непоколебимо уверенная в собственной способности выжить и заставляя Нила свято следовать тому, что, по ее мнению, было необходимо для того, чтобы они оба выжили как можно дольше. Это в какой-то степени успокаивало: Мэри не стала бы рисковать их выживанием, подвергая себя опасности, потому что считала Нила неспособным жить самостоятельно. Она не ошиблась, но у него был Стюарт — он никогда не терял веры в этого человека, даже когда отчетливо помнил, как тот искал его в особняке в Балтиморе и находил в каждом темном, тесном уголке, где, по его мнению, было подходящее место, чтобы спрятать его от людей его отца, и, самое главное, у него был Эндрю. И он был уверен, что Эндрю скорее умрет, чем позволит, чтобы с ним что-то случилось. Не то чтобы Нилу это нравилось, на самом деле это была одна из единственных вещей, которые он не любил в своем соулмейте. Но тот факт, что он смог бы выжить, если бы Мэри умерла, вовсе не означал, что он хотел ее смерти. Какой бы ужасной ни была эта женщина, как бы сильно Нил ни ненавидел ее и знал, что причина, по которой им никогда не удавалось долго оставаться вне поля зрения, заключалась в том, что Мэри была слишком заметна, она все еще была его матерью, и он не хотел ее терять. Это было то, с чем Нилу и Эндрю пришлось договориться, чтобы не ругаться, потому что ни один из них не собирался ссориться из-за матери Нила, они оба знали, что она не заслуживает столького. — Думаешь, все будет в порядке? — Уже давно ничего не было в порядке, Нил. И о, как бы ему хотелось закрыть глаза и притвориться, что эти слова неправда, что все в порядке, что ему нечего бояться. Но Нил знал свою мать, она ошибалась. По тому, как она дрожала, как бледнели ее губы, как наливались кровью глаза, как она еле двигалась на сиденье, как они находились в таком неблагоприятном и незащищенном месте. И как Нил был уверен, она будет холодной на ощупь. Он сильно прикусил внутреннюю сторону щеки до крови, металлический привкус въелся в язык, когда он полностью сосредоточился на том, чтобы не отрывать глаз от океана, избегая любых взглядов на Мэри. Нил потерял счет времени, поскольку его зрение затуманилось, а солнце стало сильнее, волны света, отражаясь от белого песка, заставляли его напряженно моргать, соленый вкус и запах, приносимые порывами горячего воздуха, который ветер нес с побережья и который достаточно взъерошил его волосы, чтобы Нил подумал, что их нужно подстричь. Он позволил себе обратить внимание на Мэри только тогда, когда они наехали на небольшую песчаную дюну, машину сильно тряхнуло, и Нил ударился головой о стекло. Прежде чем в его голове сформировались какие-либо мысли, Нил посмотрел на мать так быстро, что у него затрещала шея. — Останови машину! — сказал он, его голос надломился, желчь поднялась в горле и попала на язык, унося с собой вкус соленого ветра. Отнимая дыхание. — Мама. Он попытался снова, когда она не затормозила. — Мама, останови машину! Она не ответила, Нил не думал, что она сможет. По губам женщины стекала свежая кровь, склеры ее глаз были разрисованы огромными красными пятнами, а зрачки выглядели тусклыми. Дерьмо. Нет, нет, нет. Нил должен был остановить ее, должен был проверить. Не заботясь о том, что машина может перевернуться с ними обоими внутри, он вторгся в пространство матери и потянул на себя руль, одновременно нажимая ногой на тормоза. Машина пронеслась несколько футов, прежде чем полностью остановиться. Нил уже срывал ремни безопасности с себя и Мэри, когда его руку крепко схватили — сила, оставшаяся у умирающего человека, которую он не уловил. Он не успел — и его лицо приблизилось к лицу Мэри. Его глаза тут же начали исследовать, проверять все вокруг. На обивке водительского сиденья была кровь, так много крови, что когда Нил сжал винил, жидкость вспузырилась и испачкала его руку. — Абра-ам. Глаза Нила расширились, голос Мэри никогда не звучал так. Слабый, надломленный, держащийся только на тонкой ниточке силы. — Абрам, послушай. — Нет, давай вытащим тебя отсюда, — сказал он, его голос звучал более уверенно, чем он чувствовал себя на самом деле. Нил знал, какими бывают люди, которым грозит смерть, но не она. Не его мать. — Ты сделала все это не для того, чтобы умереть здесь, давай, мам, давай. На лице Мэри появилось что-то такое, чего Нил не видел с тех пор, как был ребенком, которому все еще позволяли несколько минут пообниматься и прижаться к ней. Она улыбалась. Или так близко к этому, как только могла. Нил не думал, что Мэри умеет улыбаться. — Ты прекрасно знаешь, что так и будет, Абра-ам. Я учила тебя этому. Она начала кашлять, кровь хлынула изо рта, начала течь и из ушей, а выражение лица искажалось от боли с каждым сокращением тела. — Я знала с тех пор, как он ударил меня трубой, но ты не позволял мне. Ты добрый, Натаниэль. Больше, чем я, больше, чем кто-либо из них. Это тот недостаток, который я никак не смогла вытравить из тебя. Мэри прислонилась к сиденью, вырвавшись из рук Нила. — Я не думаю, что смогу больше. Она посинела — огромные гематомы по всей коже, еще одна вещь, которую он не заметил — она была холодной и твердой, пульс был быстрым и слабым. Она уже выглядела полумертвой. — Эндрю, — позвал он, умоляя себя не звучать так отчаянно, как он себя чувствовал. — Эндрю, мне нужна помощь. Он едва моргнул, как тот оказался рядом. Стало легче дышать. — Ты никогда не имела права ничего забирать у меня. Сохранять мне жизнь и забирать мою человечность — две разные вещи, мама. Нил говорил, чувствуя боль и сырость. Каждое слово рвалось через горло. Ему показалось, что он услышал, как Эндрю пробормотал что-то себе под нос о том, как он был прав, но Нил не был уверен. Его слух был сосредоточен на тяжелом, затрудненном дыхании Мэри. Женщина засмеялась, но это было как-то неправильно. Как будто этого не было на самом деле, как будто это был один из тех кошмаров, которые Эндрю не мог отфильтровать, когда спал. Показались ее зубы, окрашенные кровью и пожелтевшие от многолетнего курения. Нил почувствовал, как его тошнит. — И все же ты выглядишь таким несчастным. Причудливая улыбка закрылась в мрачном и серьезном выражении, это было больше похоже на нее. — Ты добрый и это... Она с трудом наклонилась вперед, закашлялась кровью и остановила Нила прежде, чем он успел дотронуться до нее. — Это убьет тебя. Обещай Абрам, обещай, что не позволишь этому убить тебя. Нил хотел закрыть глаза, хотел причинить себе боль, чтобы проснуться. Чтобы не потерять ее. Он с самого начала знал, что что-то не так, но не проверил, даже не подумал проверить. — Не оглядывайся, — сказала она, и Нил сразу понял, что она делает. — Не тормози и не доверяй никому, Абрам. Никому. Нил видел руку Эндрю на своем плече, и было больно не чувствовать ее, больно от того, что она не теплая. Ему бы хотелось теплого контакта, чтобы кто-то обнял его и сказал: «Нет, его мать не оставит его». Он не теряет единственного человека, который мог дать ему настоящий физический контакт и заполнить ноющую дыру, жаждущую прикосновений, которых он никогда не получал. Нил хотел бы заплакать, но, как и в случае с Амбре, его слезы были сухими. — Будь кем угодно, но никогда не будь собой и никогда не становись кем-то надолго. Глаза Мэри к этому моменту были краснее своего естественного цвета. Это звучало болезненно, но Мэри всегда знала, что не умрет спокойно, она говорила это много раз. Нил все еще хотел бы, чтобы все было по-другому. — Не привязывайся, не оседай, не позволяй повториться тому, что случилось с Амбре. И, Абрам, обещай мне. Она сделала глубокий вдох, ее глаза расширились, когда из носа начала вытекать кровь. — Обещай бросить своего соулмейта, это проблема. Обещай. Голос Мэри был отстраненным, ее лицо было синим, как будто она задыхалась, а не бледным, будто у нее больше нет крови. Мэри смотрела на него выжидающе, с надеждой — почти умоляя и прося его пообещать. Последняя просьба его матери, теперь умирающей женщины, которая просто ждала, пока ее тело не сможет больше принимать воздух, рвущийся к легким. Она отдала свою жизнь за него. Она жила ради него и умирала ради него. Скоро плоть сгниет с ее костей, и никто больше не увидит ее лица, не почувствует ее запаха и не услышит ее ответа, когда ее позовут по имени. Скоро Мэри Гейл Хэтфорд станет просто грудой костей, и это было ее предсмертным желанием. Чтобы Нила не существовало. Чтобы он убил человека, которым был, человека, которого он создал и который потратил годы на выживание, чтобы однажды получить шанс жить. Чтобы он оставил позади единственного человека, которому доверял. — Нет, мама. Нет. Он сказал это так мягко, как только мог, но все равно так твердо, что это можно было сравнить с одной из пощечин Мэри. Сильнее, чем любая сила, которой она обладала в тот момент. Нил наблюдал, как крошечный блеск надежды рассыпался в глазах женщины, которая отдала свою жизнь за него, которая отдала свою жизнь, чтобы сохранить ее ему — той самой женщины, которая впоследствии столько раз чуть не убила его. Мэри открыла рот и, казалось, готова была накричать на него, но кровь булькала и не давала ей сказать то, что было у нее на уме. Эндрю был рядом с ним, безмолвный, как никогда не будет молчать смерть его матери — не с тяжелым дыханием и булькающим звуком, когда она захлебывалась собственной кровью, незваной кровью, которая оставляла следы повсюду и окрашивала все в красный цвет, по мере того, как грудь матери переставала сопротивляться. Он стоял и смотрел — так же, как и она много раз до этого. Нил смотрел, как его мать умирает, отвергнув ее последние желания. И он сделал бы это снова, Нил никогда бы не отдал ту часть себя, которая осталась и по-прежнему была целой, Мэри, не тогда, когда он уже столько раз предавал ее Эндрю, и никто из них так и не пожалел о своем выборе. Однако это было странно. Он должен был что-то чувствовать, верно? Что-то, что не было пустой дырой в его груди, пустотой, которая эхом отзывалась на удары его сердца и сообщала ему о секундах без нее. С каждым ударом на секунду дольше. Семь, восемнадцать, двадцать шесть, сорок два, шестьдесят пять. Она не открывала глаза. Восемьдесят девять, сто пятнадцать, сто двадцать семь. Мэри была такой холодной, настолько холодной, что дрожь пробирала до костей. Двести два, двести сорок три, двести восемьдесят четыре. Машина была слишком маленькой, слишком закрытой, слишком насыщенной воздухом. Он не мог быть там, он мог… Всхлип сильно сдавил его, потому что Нил не осознавал его приближения, не понимал, что делает. Он был один. Он был один, потому что она умерла за него, а он даже не дал ей спокойно угаснуть. Что он делал? Что он делал? Он выскочил из машины, его ноги подкосились, колени ударились о песок, а голова оказалась между ними. У него болело горло, и он удивился почему, но только потом понял, что кричит. Он кричал и не знал, как остановиться. Солнце было слишком жарким, воздух слишком соленым, во рту слишком горько, а тело слишком разбито. Откуда ему было знать, каково это — быть одному? Что ему делать? — Что мне делать? К его удивлению, ответ пришел медленно, серьезно и плавно. — Стань кем-то. Нил стоял перед машиной, телом и местностью, по которой он совершенно не знал, как двигаться. Эндрю был рядом с ним, взгляд твердый, тело напряженное — он ждал момента, когда Нил упадет, чтобы оказаться рядом и обнять его, и, честно говоря, Нил тоже ждал этого. С течением времени солнце становилось все менее агрессивным, оно превратилось из теплого белого в смесь мягких оттенков. Было красиво, когда оно раскрашивало океан таким количеством цветов, что он выглядел как акварель из желтого, красного и оранжевого. Это было то, что Нил хотел бы нарисовать. Ему это нравилось. Мэри бы его возненавидела. Возможно, ему стоит сделать картину, назвать ее «Отдых», а на обратной стороне сделать посвящение матери. — Я действительно ненавидел ее, — сказал Нил, его глаза не отрывались от моря, но были достаточно внимательны, чтобы он мог заметить изумление Эндрю. — Я доберусь до тебя. Вздохнув, Нил наклонил голову и положил ее на плечо Эндрю — его голова касалась чего-то, но без физического прикосновения, которое удерживало бы ее. Но это все равно было хорошо, это все равно было лучше, чем ничего. Он улыбнулся, совсем чуть-чуть, так же устало, как и он себя чувствовал. — Нет, не выйдет. — Я не оставлю тебя одного, Нил. — Я не был один с шести лет, ты всегда здесь, не так ли? — Это другое. Это другое, тебе нужна помощь, — Нил покачал головой. — Она обратилась в ФБР, ситуация опасная. — Все всегда опасно. Он фыркнул. В конце концов, это была правда. Впрочем, они могли бы обсудить это позже. Сейчас у него были дела. Начинало темнеть, а ему нужно похоронить мать. Трудно было поверить, что она выбрала это место для смерти, поскольку, сколько он себя помнил, его мать всегда ненавидела большие водоемы — это было ясно видно по тому, как она была расстроена после того, как чуть не утопила его, чтобы помешать людям Натана наложить на них руки в тот раз в Париже. Даже мертвая она не способна рассуждать здраво, не так ли? Нил чувствовал, что чего-то не хватает, это было даже не чувство потери — потому что он понимал это, он знал, потому что потерял своего дядю Стюарта, потерял Эндрю на некоторое время, и потерял Амбре. Он знал, что такое потеря, и она была здесь, она, черт возьми, присутствовала. Казалось, его глаза были сухими, а грудь — пустой. Горло жгло, но как бы сильно он не хотел, Нил не мог плакать. Он должен был пролить слезы по Мэри, верно? Какой бы ужасной она ни была, как бы Нил ни боялся ее, как бы ему ни хотелось иногда, чтобы она ушла и оставила его в покое, даже если он умрет за это… Мэри была его матерью. У него были воспоминания о том, как она несколько раз укачивала его, целовала в лоб или прикладывала платок с холодной водой ко лбу, когда у него был жар. Нил должен оплакать ее. Это было неправильно — не плакать по ней. Дело в том, что он не мог найти для этого слез. — Что ты собираешься с ней делать? — спросил Эндрю, пока Нил шел к машине, бок о бок, не спуская с парня глаз. — Закопаем ее достаточно глубоко, чтобы вместо того, чтобы вода уносила песок, она всегда заносила еще больше. Но машину придется сжечь. Эндрю нахмурился. — Не лучше ли вернуться в город? У тебя нет воды. Машина может сгореть и там. Только тогда Нил понял, что у него не было ни капли воды по меньшей мере четыре часа, когда он осушил последнюю бутылку, которую мать разрешила ему взять с собой. Это было не очень важно, он не чувствовал жажды. Он вообще ничего не чувствовал. Возможно, это было хуже всего. Было ощущение потери и пустоты, и пустота намного перевешивала потерю. — Я не хочу сидеть на ее крови. Я не хочу так долго сидеть там, где она умерла. Нил знал, что Эндрю не очень хорошо понимает такие вещи, поэтому он был благодарен, когда Эндрю просто не стал комментировать, насколько это глупо, когда они добрались до машины. Она все еще лежала в той же позе, в которой умерла, Нил не знал, почему он так удивился. Возможно, он все еще ждал, что она встанет, изобьет его и посадит за руль, пока она зашивает одну из своих собственных ран. Это было нереально. — Мне кажется, я все отрицаю, — сказал он Эндрю, коснувшись щеки Мэри. Кожа была слишком твердой и холодной, чтобы быть кожей его матери. Даже если он не мог вспомнить ни одной ее части, которую можно было бы назвать мягкой, это было слишком. Это было похоже на прикосновение к плотному слою силикона, какого-то странного растягивающегося пластика, который пытался имитировать человеческую кожу. Это не было похоже на нее. — Она не похожа на мертвую. Мэри была пропитана кровью, она так же, как и жила — жестоко и никому ничего не задолжав. Никаких оправданий, объяснений или предупреждений. — Она… она не выглядит мертвой. Он тяжело сглотнул и ухватился за плечо матери с такой силой, какую только мог собрать в своих дрожащих пальцах. Ткань была жесткой от засохшей крови, тело сильно окоченело за прошедший час. Нилу пришлось побороть желание открыть ее глаза, проверить, не блестят ли они там, но он помнил кроваво-красные склеры. Сделав глубокий вдох, Нил попытался пошевелить ее, вытащить оттуда для захоронения. Но Мэри не сдвинулась с места. Он нахмурил брови и потянул сильнее. И, черт возьми, он пожалел, что не сделал этого раньше. Звук засохшей крови, отслаивающейся от винила, был громким. От этого звука он отступил на несколько шагов назад, голова закружилась и захотелось блевать. Она была мертва. Мэри была мертва, его мать была мертва. Нил схватил себя за волосы и сильно дернул, пытаясь выкинуть звук из головы. Это был звук разрыва чего-то, разделения на две части, как будто липучка отслаивается, но это была плоть, скрепленная кровью. Образ спины его матери, приклеенной кожей к сидению, разорванной на части, болтающейся, как марионетка с оборванными нитями. Она не реагировала, ей должно было быть больно, а она не реагировала. Его мать была мертва. Он тянул сильнее, сильнее. Он должен был вырвать звук, он должен был вырвать образ. Он был один, более один, чем когда-либо. И он все еще был пуст, чего-то все еще не хватало. Нил даже не мог скорбеть по матери, потому что что-то в нем было слишком сломано, чтобы он скорбел как следует. Он потерял это, когда потерял Амбре. Он потерял это, когда не смог попрощаться со Стюартом. Он многое потерял, когда подумал, что Эндрю бросил его, и потерял еще больше, когда узнал, что он тоже был один все это время. Нил терял, терял и терял. Он всегда терял. Мэри была лишь вопросом времени, проблема заключалась в том, что он потеряет в следующий раз. Что еще можно было отнять у него? Перед его лицом появилась рука, испугав его, а затем вырвав вздох. Эндрю. У Нила был Эндрю. Эндрю был рядом, даже если он был здесь. Он не был совсем один. Это отправило его прямо на землю, так как его колени подкосились. — Ты можешь пошевелиться? — спросил Эндрю, его голос был удивительно мягким. Нил покачал головой, этот звук… он не мог. Он не мог. — Сожги ее с машиной. А кости закопай. Нил почувствовал, как у него свело живот, ему было знакомо ощущение ожога, запах обугленной плоти, вид плавящейся кожи. Его рука автоматически опустилась на плечо, и он тяжело сглотнул. Словно почувствовав ход его мыслей, Эндрю добавил: — Она мертва, Нил. Ничего не осталось. Он знал, что Эндрю прав. В третий раз он вздохнул. Время пролетело так, что он едва мог осознать, что делает; в его руках был галлон запасного бензина, смутный образ того, как он достает из кармана пальто матери испачканную и смятую пачку сигарет, зажигалку в одной руке, зажженную сигарету в другой. Всего одна затяжка. — Прощай, мама. А потом был огонь. Зажженная вишневая сигарета соприкоснулась с пропитанным бензином телом Мэри. Небо было уже темным, когда она начала гореть. Пляж загорелся оранжевыми и желтыми огнями, Нил не отрывал глаз от пламени. — Я должен предупредить дядю Стюарта. Он заслуживает того, чтобы знать. — Ты вернешься к нему? Нил фыркнул. — Нет. Это обмен одной преступной семьи на другую. Я попрошу помощи, но не пойду с ним. Эндрю кивнул и молча сел рядом с ним, став той опорой, в которой он нуждался. Как всегда. — Ты останешься со мной? — Столько, сколько захочешь. Он понятия не имел, сколько времени это займет, настолько, что даже пытался просто смотреть, как металл гнется от пламени, как стекло не выдерживает температуры и лопается, как плавятся сиденья, как плавится кожа его матери, как ткань превращается в пепел, превращаясь в пузырьки, которые росли вместе с раскаленным углем, пожирающим все, что могло гореть и… Нил отвернулся и сел, зарывшись лицом между коленями. Он считал от нуля до десяти на всех известных ему языках, вспоминал описание родного города Амбре и пытался представить себя там — только оранжевый свет, касающийся его кожи, был тем, что на закате, а не тем, что был на импровизированных похоронах его матери. Ему почти захотелось рассмеяться. По крайней мере, у его матери было что-то похожее на церемонию кремации. Амбре запихнули в багажник, набитый камнями, после того как Мэри выхватила ее труп из рук Нила, а машину отправили прямо в реку. Он хотел бы знать, какая это была река, но мать не позволила ему попрощаться. Она не позволила ему проститься. Время пролетело удивительно быстро, пока он пытался сосредоточиться на чем-либо, кроме запаха гари, исходящего от машины. Нил потерял себя, позволил себе потеряться и не бояться помех в своем сознании. Только когда Эндрю вернул его обратно, Нил позволил себе связную мысль: — Нил, — позвал Эндрю, его голос был спокойным и ровным. В нем была прохлада, не совсем успокаивающая, но все же утешающая его. — Время пришло. И он тоже знал это, знал, что пришло время убрать то, что осталось от его матери, туда, где ее нельзя будет найти, по крайней мере, в ближайшее время. Его колени треснули, когда он поднялся с земли и сделал несколько шагов к почерневшему каркасу машины, песок был очень горячим под его изношенными ботинками, а кости матери все еще дымились. Каким-то образом к костям все еще прилипали куски мяса, в основном в черепе. Должен ли Нил очистить их? Если он закопает его достаточно глубоко, запах смерти не сможет пробиться сквозь песок. Голыми руками он схватил пустую сумку матери — все вещи уже сгорели вместе с ней — и начал выдергивать полусгнивший череп скелета, что оказалось намного легче, чем он думал. Нил даже не чувствовал, что его руки обжигаются, он просто ощущал, насколько кости тяжелее, чем он мог себе представить. Одну за другой он вынимал их из машины и укладывал в сумку, которая оказалась на удивление вместительной — что было почти смешно, поскольку у него никогда не было ничего, что не помещалось бы в нее, даже вся его мать помещалась в ней. Он был благодарен, что Эндрю ничего не сказал даже когда ему пришлось положить бедренную кость на землю и наступать на нее несколько раз, пока она не сломалась, чтобы он мог положить ее в сумку, не порвав ее, или даже когда он порезал руку острой частью кости, и тихо засмеялся, сказав: Даже после смерти ты не сможешь перестать причинять мне боль. Он ничего не сказал, ни слова. Ни когда Нил закончил убирать то, что осталось от Мэри Хэтфорд. Ни когда он начал идти и остановился только тогда, когда ему стали попадаться камни, достаточно большие, чтобы из них можно было сделать импровизированное надгробие и послужить опознавательным знаком, когда Стюарт придет за ней. Однако не было ничего удивительного в том, что Эндрю решил высказаться — Нил копал уже более двадцати минут подряд, шесть футов песка было вынуто, а его руки были в крови, содранной коже и волдырях. Он не чувствовал абсолютно ничего ни в одной области рук, даже видя, что песчинки зарылись так глубоко в его плоть, что образовали маленькие кровавые бугорки. Его предплечья тоже были в синяках, огрубевшие от трения, но даже они по-прежнему не ощущались. Эндрю выступил за него, потому что ему было больно, и он знал, что Нил не намерен останавливаться. — Хватит, Нил. В этот момент в его голове все перепуталось. Он был в замешательстве с тех пор, как увидел кровавые глаза женщины, которая отдала за него свою жизнь. — Они не могут найти ее, — сказал он. Его голос был таким хриплым, с каких пор он стал таким? — Она заслуживает покоя. И она заслуживает. Она защищала его по-своему, Нил должен был стать новым воплощением Натана, и она не позволила ему этого. Она научила его быть похожим на нее, и даже если это было ужасно, это все равно было лучше. — Когда Стюарт узнает, он не будет тратить время, ты же знаешь. Нил сглотнул. Стюарт. Черт, Стюарт. Он помнил, как тот был привязан к своей сестре, он был, наверное, единственным человеком среди Веснински и Хэтфордов, кто действительно любил ее, кто любил его. И если Нил позволил ей умереть, Стюарт возненавидел бы его. Нил прикоснулся головой к песку и зарыдал, все еще не в силах пустить слезу. Он хотел, так сильно хотел. У него было все, чтобы заплакать; глаза щипало, горло сжалось и болело, в носу щипало. Было все. Кроме слез. Нил не стал спорить, когда Эндрю сказал, что хватит, он вряд ли стал бы это делать. Вместо этого он снял рюкзак, который был пристегнут к спине, и поставил его на землю так аккуратно, как только мог. Он провел рукой по выцветшей ткани и тихо сказал: — Отдохни хорошо, мамочка. Нил на секунду закрыл глаза, вспоминая ее зеленые глаза. Он хотел бы увидеть их снова. Затем он начал засыпать импровизированное место отдыха, несколько красных струек его крови смешались с холодным ночным песком. Засыпать эту яму было, наверное, одной из самых трудных задач в жизни Нила, даже когда рядом с ним сидел Эндрю, дышать было не легче. Он не мог перестать смотреть на звезды. — Мне страшно, — сказал он, потому что знал, что может задохнуться, если не скажет этого. — Это странное чувство — быть одному, по крайней мере, физически. Я не представляю, чтобы хоть когда-нибудь убегал, не имея с кем разделить постель, ни разу за все эти годы я не засыпал без ее спины, прижатой к моей. Нилу не нужно было видеть, чтобы понять, что Эндрю смотрит на него. — И ты все еще не позволишь мне забрать тебя. — Я не могу рисковать и тобой, не так ли? — Но неужели я должен сидеть и ничего не делать, не шевеля ни единым пальцем, пока ты умираешь? На языке Нила стало горько от смеха, который издал Эндрю. — Это не твой выбор, Нил. Черт, ты настолько бескорыстен, что это можно назвать эгоизмом. Ты так много думаешь о других, что забываешь, что ты для меня — все. Нил очень хотел напомнить ему, что это неправда, что у Эндрю есть семья, о которой нужно заботиться. Надоедливый, слишком эмоциональный кузен и еще более ворчливый клон с неудачной стрижкой. — Ты видел, что произошло, Эндрю. Если я втяну тебя в это, так все и закончится. И тогда он не сможет позаботиться о других людях, которым он был нужен, которые зависели от него. У Эндрю была семья. — Так ты говоришь, будто для тебя нет выхода? Будто ты умрешь, и я не в силах ничего сделать, чтобы остановить это? Нил вздрогнул, внезапная усталость, боль, горе, голод, жажда — все это ударило его как удар под дых, когда он понял, о чем просит Эндрю. — Ты бы отказался от меня? Если бы я попросил, если бы я исчез… ты бы сдался? Смог бы ты жить без меня? — Нет. Он напрягся и повернулся, чтобы посмотреть на Эндрю. Преданный взгляд на его лице чуть не вызвал у него рвоту, боль была настолько сильной, что Нил мог почти прикоснуться к ней. — Ты не можешь просить меня об этом. Никогда, нет. — Ты должен отпустить меня, — тихо произнес он. — Ты должен забыть обо мне. Его лишенный всякого юмора смех заставил его вздрогнуть, заставил почувствовать себя грязнее, чем смесь сажи и песка, покрывавшая его. — Ты жесток, Нил. Я бы не забыл тебя, даже если бы мог это сделать, а ты знаешь, что я не могу. Пальцы Эндрю лежали рядом с ним, без прикосновения, без кожи, без тепла, но все же там. Глаза Эндрю, освещенные луной, были такими яркими, такими болезненными. Он выглядел так, словно собирался умолять Нила понять его, и Нил никогда еще не ненавидел себя так сильно за что-либо. — Это просто, не так ли? Ты сохраняешь мне жизнь и радуешься этому. А я должен смотреть, как ты умираешь понемногу каждый день, понемногу за раз, и я никогда не смогу ничего сделать, потому что ты не даешь мне шанса. Забавно, что ты думаешь, что я переживу твою смерть, твою потерю, даже жизнь без тебя, без воспоминаний о тебе. Потому что это не так, Нил. И если ты так считаешь, то ты глупее, чем я думал. И все, чего хотел Нил, это иметь возможность плакать. И это было чертовски больно — не иметь ее. — Мне так страшно, Дрю. Мне никогда не было так страшно. Если я потеряю тебя… — Я думал, мы будем вместе. — Не позволяй мне быть тем, кто убьет тебя. Нил хотел умолять, хотел стоять на коленях и рыдать у Эндрю в руках, как раньше. — Обещай мне, что я не убью тебя. — Я готов умереть за тебя, — сказал Эндрю, его голос был спокойным и ясным. Правдивый, как и каждая клеточка его тела. — Но я намерен жить. Для тебя и с тобой. И этого было достаточно. Это было все, чего Нил хотел. Все, что ему было нужно. Эндрю будет жить, слишком многое было поставлено на карту. Они не заберут у него Эндрю. Только не его.

—

Нил чувствовал приближающуюся головную боль. В большей степени он винил в этом Эндрю, хотя доля Стюарта была неоспорима. Это были самые спокойные шесть месяцев за всю его жизнь — между попытками Стюарта убедить его, по крайней мере, пожить по-настоящему достойно, пока он был в Милпорте, и попытками Эндрю убедить Нила дать ему обещание на поиски этой жизни — жизни законного старшеклассника в маленьком городке, где большинству населения не было дела до приезжего парня, чьи родители никогда не присутствовали, потому что работали вне дома. У Нила было жилье в заброшенном доме, где он мог остановиться, и никто даже не моргнет и глазом, были батончики, которые бесплатно раздавали в школьной столовой, немного старомодный кабинет музыки, куда он мог пробираться и пользоваться инструментами, как он понял: его не волновало, что все они были старые и некоторые звучали неправильно из-за износа, Нил не мог взять в руки настоящую гитару с десяти лет. У Нила был экси, и даже если это была не самая умная идея, он ни капли не жалел об этом. Вместе с тренировками он получал горячий душ и доступ в раздевалки, где благодаря отоплению было гораздо теплее, чем на холодном деревянном полу, на котором он ютился. И самое главное, у Нила был он сам. Его первое имя. Эндрю считал это ужасной идеей, но, учитывая, что у Эндрю чувство самосохранения было таким же плохим, как и у него, это не имело значения, поэтому он не стал долго раздумывать — к тому же, если что, именно Эндрю сказал ему быть кем-то. Милпорт был небольшим, таким местом, где не было шансов, что незнакомые люди подойдут к нему без его ведома. Команда была довольно хорошей, чтобы пройти через достаточное количество игр, но не слишком хорошей, чтобы выделяться. Никто не запомнит имя Нила Джостена, когда закончится год, поэтому он дал себе шанс стать человеком, которого зовут так, как он хочет. Хотя бы немного. — Ты ведь идешь сегодня на банкет, верно? — спросил он, бросая сумку рядом с маленьким гнездышком, которое он сделал из нескольких одеял, купленных им, чтобы застелить пол заброшенного дома. — Да. Ваймак сказал, что раз команда такая маленькая, то все должны присутствовать. — Ты кажешься взволнованным. — Ха-ха, это я смеюсь в эйфории. А вот ты выглядишь недовольным. И, если честно, так оно и было. Датчики опасности Эндрю подавали сигналы тревоги в его голове с того момента, как он проснулся, это не было поводом для беспокойства, но этого было достаточно, чтобы понять, что скоро у него будет очень сильная головная боль. — Датчик сходит с ума. — Я в опасности, идя на праздник? Нил знал этот тон: «Скажи мне, что я должен сделать, чтобы ты не пострадал, и я сделаю это». Честно говоря, его беспокоило, что Эндрю заботиться только о его благополучии, зная, что если он пострадает, то пострадает и Нил. Но он не мог его осуждать. — Скорее, это предупреждение, что ты должен быть осторожен. — А когда я не осторожен? — Я очень надеюсь, что это риторический вопрос, — вздохнул он, прислонившись спиной к стене. — Ты унизил Рико, и это первая встреча с тех пор. У меня плохое предчувствие, и мы не можем рассчитывать на то, что твоя команда защитит тебя. Что было правдой, так как и то, что он «накачал наркотиками товарищей по команде», Лисам не очень понравилось. — Кто бы мог подумать, что лисы такие чувствительные? Несмотря на то, что Эндрю не было рядом, Нил практически чувствовал, как выражение его лица превращается в иронию, замаскированную под скуку, которую он мог определить только потому, что знал этого идиота с семи лет. — Я предупреждал тебя, что накачивать Бойда наркотиками — дерьмовая идея. — Аарон так нервничал рядом с ним, будто перетягивал канат, в какой-то момент один из них отпустил бы его, и я бы не допустил того, чтобы это был мой брат. — Я не говорю, что осуждаю то, что ты сделал, но мне не нравится то, как ты это сделал. Ты мог бы подставить все так, чтобы тебя не заподозрили, и без ущерба для твоего взаимодействия с командой. Эндрю фыркнул. — Очень забавно, что тебя не волнует, что я накачал двух Лис, но то, что я испортил свои отношения с ними. — Только идиот не поймет, почему ты сделал то, что сделал. Мне просто не нравится, что ты один. Нил дважды моргнул, а затем улыбнулся, наклонив голову к хмурому Эндрю, который появился перед ним. О да, он действительно был поклонником спокойной жизни. Светлые волосы Эндрю были зачесаны назад только с одной стороны и удерживались маленькой золотой заколкой, которая очень хорошо сочеталась с единственной деталью запонки, которую он носил на правом рукаве. — Теперь ты просто смешон. Нил улыбнулся еще шире. — А ты прекрасно выглядишь, — и это была чистая правда. Как бы Эндрю ни ненавидел это, он хорошо выглядел в костюме, в основном потому, что тот был весьма строгим, и это ему очень шло. — Я бы хотел нарисовать тебя сейчас. И это тоже было правдой. Нилу нравилось думать, что хотя бы его глаза предназначены для искусства, потому что остальная часть его тела в итоге была раскрашена кровью, которая была на его руках, но не это — та его часть, которую так любил его соулмейт, которая была спасена. Его глаза всегда смотрели на Эндрю в первую очередь, и эта часть не могла ни на что претендовать. Его глаза были предназначены для искусства, а Эндрю выглядел великолепно в своем темном костюме, графитовом галстуке и жилете в сочетании с темными туфлями. Обычно Эндрю отличался низким уровнем контрастности: его волосы и кожа были очень светлыми, а глаза при правильном освещении становились яркими. А еще на его лице играло чистое неповиновение. Нил знал, что это самое заметное в нем, любой человек с зоркими глазами мог увидеть, что Эндрю жил назло. Нил с нежностью наблюдал, как краснеют уши Эндрю. Как бы он ни старался скрыть от всех свои спонтанные реакции, его бледная кожа не позволяла ему утаить моменты, когда он краснел — что Нил обожал, а Эндрю делал вид, что его это совершенно не волнует. — Я ненавижу тебя, — пробормотал Эндрю себе под нос, потому что знал, что покраснел, но он был упрям и не собирался говорить об этом. — Да, да. Итак, стоит ли мне беспокоиться о том, что твой партнер по выпускному украдет тебя у меня? Всегда было приятно видеть улыбку, которая появлялась на лице Эндрю, когда они оставались одни, это было редкостью в последнее время, но всегда было приятно. Это всегда было похоже на получение подарка. — О да. Тебя должна беспокоить девушка, которая буквально красит волосы в цвета флага гордости. Ситуацию усложняет и то, что она женщина, и она меня определенно привлекает. Нил фыркнул. — Что бы сказал твой брат, если бы узнал, что ты самый большой заносчивый маленький говнюк, который когда-либо существовал? — Он бы, наверное, подумал, что не хватает третьего близнеца. С историей его матери мы не можем не сомневаться в этом. При упоминании слова «мать» Нил опустил глаза. Ему было хорошо без нее, без Мэри. Ему было лучше, чем все те года, когда они убегали вместе — намного лучше, но он все равно скучал по ней. Эндрю не дал его мыслям развиться, он опустился перед ним на колени, так близко, что если бы он действительно был там, Нил мог бы почувствовать его запах. — Я знаю, знаю. Паршиво, — пробормотал Эндрю, увидев небольшую складку между его бровями. Для Эндрю это было эквивалентом «я очень волнуюсь». — Очень. Но это не твоя вина, — сказал он, но складка исчезла. — Я не знаю, мог ли он это заметить, — продолжил он. Нил нахмурился, а Эндрю закатил глаза. — Аарон. Он мой брат, он член семьи. Но. Он протянул руку и положил ее на его щеку. Нилу хотелось почувствовать это. — Но он не ты. А это я для тебя, потому что я знаю тебя. Я дал тебе имя, а ты дал мне дом. Когда-нибудь все будет хорошо, я не отказываюсь от этого. Нил закрыл глаза и смирился. Странно было думать, что из них двоих Эндрю был оптимистом, но это было так. И он бы ничего не изменил в Эндрю. Он улыбнулся, открывая глаза и глядя прямо в мир цвета, которым был Эндрю Миньярд. — Спасибо. — Не упоминай об этом. — Тогда давай продолжим говорить о том, какой ты умничка. — Пошел ты, Нил.

—

Нил проснулся от страха. Его тело кричало, все болело, голова, казалось, вот-вот взорвется. Прошло ровно три секунды, прежде чем он понял, что это было, что было причиной, и когда он понял, его кровь похолодела. — Эндрю? — позвал Нил, проверяя, чувствует ли он какую-нибудь боль, кроме всепоглощающего чувства опасности. Ничего не было, Нил ничего не чувствовал. Физически Эндрю был в порядке, но это не избавляло его от беспокойства — не тогда, когда Нил не мог почувствовать, напуган ли Эндрю или что-то не так. — Все в порядке, Нил. Голос послал по его телу вспышки маленьких разрядов, Эндрю редко говорил так. — Что случилось? Ты кажешься обеспокоенным. Ты в порядке? Ники и Аарон? — Все хорошо. У нас просто неожиданный гость. Нил сжал губы и нахмурился. Новая волна боли ударила ему прямо в глаза, да так сильно, что он на секунду остолбенел. — Черт, кто тебя ударил? — Извини, я не успел вовремя увернуться. — Я не об этом спрашивал. Резкая боль в лице, боль в голове, вызванная опасностью, страхом и беспокойством, подводила его очень близко к краю. — Мэтт. Нил стиснул зубы. — Почему? — Потому что Кевин Дэй только что появился у дверей нашего отеля со сломанной рукой и просит у тренера убежища. Нил вдруг почувствовал головокружение. Кевин Дэй был на два года старше, чем он сам, когда Нил часто посещал Гнездо; он был милым мальчиком. Возможно, слишком невинным — но это, вероятно, потому, что Нил не был образцом для подражания для нормальных детей, а у него тогда были только он сам и Эндрю. Он помнил, как Кевин улыбался Рико, когда тот пометил его щеку цифрой «2», и как Нил скривился, когда сказал Рико отвалить, когда тот собирался поставить ему «3». Кевин был дружелюбным, но в то же время раздражающим. Он был довольно хорошим нападающим даже в том возрасте — Нил знал, что сейчас он даже лучше, благодаря играм, которые он смотрел по мере возможности, чтобы Эндрю мог тренироваться с ним. Рико, напротив, был тем, кого Нил избегал как чумы, когда мог. Рико прекрасно знал, что Нил был тем, кого хотел Кенго и кто искренне нравился Ичиро, и Рико воспринимал это как личное оскорбление, как будто знание того, что его семья хотела Нила, вынуждало его принуждать Нила быть похожим на него, пусть даже только цифрами на щеке. Было очень весело контролировать Рико и швырять его на землю всякий раз, когда мальчик пытался закатить истерику и говорил, что Нил — его друг и что ни отец, ни брат его не заберут. Нил отчетливо помнил неприязненный взгляд, который Рико получил от Кенго, когда тот стал свидетелем встречи четырех Морияма. Вероятно, не помогло и то, что Ичиро сразу же направился к Нилу и даже не взглянул на брата. — И что ты сделал? — Очевидно, я попытался выгнать его. Я не хочу, чтобы он был рядом с Аароном или Ники. Или Нилом. Эндрю не нужно было добавлять это, чтобы дать ему понять, что так оно и есть. — Что случилось? Как он сломал руку? Застой в связи между ними никогда не был хорошим знаком. В основном потому, что Эндрю редко думал, прежде чем что-то сказать. — Эндрю. — Он говорил что-то о том, что не может вернуться назад, — Нил практически чувствовал, как гнев охватывает его соулмейта, он знал, что Эндрю ненавидит не контролировать ситуацию, которая может представлять опасность для его людей. — Что-то о том, что Рико в конечном итоге сломает его. Нил резко вдохнул, едва не подавившись воздухом. Рико сделал что? Из того, что Нилу удалось собрать о Мориямах до того, как он и его мать сбежали, он знал, что от Рико было мало пользы семье, кроме как быть запасным вариантом на случай, если Ичиро погибнет — возможно, теперь быть с Воронами, так как они были лучшими. Команда первого класса, Рико имел определенную значимость, но не такую, чтобы сломать кого-то вроде Кевина. Если они наживались на Воронах, глупо было ломать их самый ценный актив. Нил сделал секундную паузу, Эндрю, вероятно, думал о том же, о чем и он — так почему же он не говорил об этом? А еще лучше, как Эндрю мог не увернуться от удара Мэтта? Он был хорош в драке, Нил заверил его, что так и будет, и с тех пор, как началась их неловкая дружба с Рене, они много тренировались, в том числе и с ножами. Если Эндрю мог уклоняться от ножей, то увидеть удар Мэтта было бы до смешного просто. — Это еще не все, да? Что еще, Эндрю? Что отвлекло тебя? Он не ответил сразу, что само по себе было ответом. Эндрю заинтересовало что-то в Кевине — редко когда он интересовался чем-то или кем-то конкретно, но такое случалось. Так было с Аароном, так было с Ники, так было с Рене. С тренером Ваймаком тоже, но Эндрю не признавался, что испытывает к нему привязанность. Эндрю обычно замирал всякий раз, когда находил нового человека, которого можно было пристроить в растущую коллекцию людей, которых он брал под свое крыло. — У него может быть полезная информация для нас, — все же ответил он. Нил закатил глаза и вздохнул с облегчением, когда осознание того, что Эндрю хотел видеть Кевина рядом, дошло до него — давление в его мозгу ослабло, поскольку чувство опасности постепенно уходило. — Ага, ложь не работает для меня так же, как и для тебя. — Я не лгу. — Ложь в умолчании — все равно ложь, — спокойно сказал Нил. — Ты можешь рассказать мне? Он мог представить себе, какое выражение лица сделал бы Эндрю, если бы он был здесь, а не с Лисами. Он бы сжал губы и закрыл глаза. Эндрю, вероятно, прикусил бы внутреннюю сторону щеки, и между его глазами появились бы мягкие складки. Нил знал каждую частичку этого лица, столько раз прикасался к нему во сне, что даже мог представить реальную текстуру кожи на своих пальцах. Эндрю никогда бы не стал судить его, не дав ему сначала шанс быть услышанным. — …он похож на тебя, — Нил быстро моргнул, глядя на голые стены дома. Вот оно что. — Он похож на тебя, когда я вернул тебя после отключения. Ты был пустой оболочкой, Нил. Он выглядит так же. Эндрю иногда был таким. Он действовал в защитном порыве — и он защищал Нила больше, чем кто-либо другой. Не было ничего удивительного в том, что он беспокоил Эндрю так, как Кевин, и все же он подумывал о том, чтобы оставить его рядом. — Ты напоминаешь бабушку, усыновляющую бездомных кошек, Дрю. — Он не животное. — Но ты все равно хочешь его оставить. — Я ничего не хочу. Нил надулся. Конечно же. — Это, как мы оба знаем, ложь. Он был уверен, что Эндрю в этот момент пожал плечами. — Он не может дать мне то, что я хочу. Да, Нил знал это. Он не думал, что кто-то может дать Эндрю то, чего он хочет, на самом деле. То, чего хотели они оба. — Это не совсем твое решение, останется он или уйдет, не так ли? — Если бы это был кто-то другой, думаю, я бы смог отпугнуть его от попытки остаться. Но то, как тренер смотрел на Дэя, — Нил вздохнул, вспомнив, чьим сыном был Кевин. Также вспомнив о романе, который Дэвид Ваймак завел с матерью экси перед ее смертью. — Он выглядел так, будто увидел призрака и получил подарок одновременно. — Он не хочет отпускать его. И вот, спустя столько времени, Морияма все равно встретились с Эндрю. Это оставило горькое послевкусие на его языке. Нил сжал челюсти, размышляя о том, как он может обезопасить его, когда услышал хриплый голос в своем сознании: — Он не сможет.

—

То, как он нервничал, было просто смешно. Даже с его лучшим оружием против нервов — Эндрю — Нил все еще не мог перестать думать об игре следующего дня. Они были на грани выбывания, проиграв уже две игры в этом сезоне. Если они проиграют и эту, то это будет конец — экси больше не будет. Не то чтобы Нил действительно ожидал, что они дойдут до финала, к тому же было бы опасно, если бы они сделали это — обнародование было бы совсем некстати. Но все равно было больно думать, что все вот-вот закончится. Пальцы пробежались по его волосам, слегка почесывая кожу головы и вызывая мурашки по позвоночнику. Нил наклонился чуть ближе к Эндрю. — Ты будешь в порядке? Летающая штука и… — Эндрю хмыкнул и слегка сжал кудри в пальцах. Было так хорошо, это было несправедливо. — Ты можешь хотя бы сказать мне, куда ты летишь? — Я бы сказал, если бы знал. Нил нахмурился. — Разве они не сказали тебе? — Они пытались. — Ии? — Мне было неинтересно, поэтому я не слушал, — Нил закатил глаза. — Ты не можешь ничего говорить, ты почти год скрывал, где находишься. И это было правдой, если быть честным. Но у него были свои причины, причем очень веские причины. — Да, потому что если бы ты знал, где я, ты бы пришел сюда прямо сейчас, а это было бы чертовски опасно. — Больше, чем защищать вундеркинда экси от его брата-психопата? — Рико ничто по сравнению с Кенго и моим отцом. Ты знаешь это, Эндрю. Они оба знали, но это не означало, что им это нравилось. Это был обычный аргумент в течение тех месяцев, когда Нил скрывал от Эндрю, что он находится в Милпорте, в основном потому, что аргументов в пользу того, чтобы он просто сдался и пошел навстречу Эндрю, было очень много. Особенно если они находятся так близко друг к другу, как сейчас. Семь часов на машине. С учетом вождения Эндрю, возможно, даже меньше. Он был так близко, что это было испытанием твердости Нила в данный момент — более того — испытанием его здравомыслия. Нил решил изменить ход разговора, он не хотел снова говорить об этом, не тогда, когда он почти поддался в прошлый раз. — Как он и Лисы справляются с тем, что случилось с Джени? Эндрю слегка сдвинулся с места, и Нил воспринял это как сигнал к отступлению, но в итоге оказался прижатым к плечу мальчика с рукой на талии. — Останься, — Нил кивнул и прижался обратно. — Комитет наседает на Ваймака, чтобы поскорее найти нового игрока. Джени находится под пристальным наблюдением, и ей потребуется медицинская помощь. Она не сможет играть. Нил частично знал это. Попытка самоубийства Джени Смолс зашла достаточно далеко, чтобы даже такой город, как Милпорт, отреагировал на случившееся шоком. Конечно, никто не ожидал многого от любого игрока Лис, но все равно было шокирующим, когда кто-то такой молодой пытался покончить с собой прямо перед вступлением в команду I класса, пусть и самую худшую в дивизионе. — Представляю, как сладко ведет себя Кевин. — Этот идиот выбрал себе полное ничтожество и решил, что он один достаточно хорош, чтобы войти в его новое царство неудачников. Нил хихикнул, за что был вознагражден тем, что его талию сжали немного крепче. — Я так понимаю, ты тоже не против узнать его имя? — Кевин говорит, что нам не нужно это знать, что чем меньше они будут знать о нем, тем лучше. Очевидно, только Ваймак знает, кто этот бедный ублюдок. — Это печально. Он насмешливо хмыкнул в ответ. Эндрю повернулся к нему лицом, глаза сверкали. — Ты пытаешься использовать меня, чтобы забыть о завтрашней игре, не так ли? Нил поморщился. — Да. И это сработало, придурок. Эндрю в ответ усмехнулся, и Нил показал ему средний палец. — Выездная? Нет, но Эндрю об этом не должен знать, не тогда, когда этот ублюдок был достаточно умен, чтобы пойти и проверить, какие домашние матчи будут на следующий день. — Да. Завтра мне предстоит долгая поездка, автобус — отстой. Рука, которая была у него в волосах, вернулась к почесыванию кожи головы, а пальцы на ребрах вцепились в рубашку. — Думаю, завтра у нас будет не так много времени. Нил вздохнул, зарываясь лицом в кожу Эндрю. Она не пахла — чего Нил так жаждал — но была теплой. И этого ему было достаточно. По крайней мере, до тех пор, пока Эндрю мог держать его в безопасности. — Думаю, да. Он закрыл глаза, когда почувствовал поцелуй на своих волосах, и снова вздохнул, облегчение и спокойствие просочились через каждую пору. Ему хотелось, чтобы так было всегда.

—

Нил наблюдал, как его сигарета сгорает через фильтр, так и не сделав ни одной затяжки. Ему хотелось, чтобы Эндрю был рядом — хотя бы для того, чтобы они могли затеять обычный глупый спор о том, как Нил тратит хорошие сигареты и превращает всех вокруг в пассивных курильщиков, даже не выполняя свою роль, которая заключалась в том, чтобы курить, а не выбрасывать деньги на ветер. Эндрю также указал на то, что Нил, по сути, очень богат, а единственное, на что он действительно тратит деньги, это сигареты, и что это новое определение лицемерия. Они оба знали, что ему нужен не никотин. Нилу нужен был дым, смесь комфорта, грусти и пустоты, которая наваливалась на него всякий раз, когда он связывал едкий запах с чем-то, что у него было, и с чем-то, что он потерял. Эндрю курил, как и Мэри. Мэри пользовалась дешевыми сигаретами, чтобы снять стресс от жизни в бегах — что было глупо, потому что сигареты имели специфический запах, и для человека, который так параноидально относился к тому, чтобы не оставлять следов. Это было тем, от чего его мать, похоже, не собиралась отказываться, пока была жива. Нил никогда не спрашивал Эндрю, почему он курит, но ему и не нужен был ответ. Он смотрел, как пепел падает на трибуны в пространство между его ногами, и ветер уносил его прочь — точно так же, как Нилу скоро придется оставить эту версию себя. Позади него открылась дверь, и тренер Эрнандес вышел из раздевалки и направился к нему. Нил придвинул свой рюкзак ближе к себе, держа его на коленях, и сжался как можно меньше, когда мужчина сел рядом с ним. — Я не видел твоих родителей на сегодняшней игре, — сказал тренер. — Они в отъезде, — ответил Нил, пожав плечами. — До сих пор или в другой раз? Он снова пожал плечами, Нил был отруган Эндрю достаточно раз, чтобы казаться более подозрительным, чем нет, когда он всегда приводил одни и те же оправдания. Тренер помрачнел. — Я думал, сегодня они сделают исключение. — Никто не знал, что сегодня будет последняя игра. Даже он не знал. Ожидал? Да. Но ждать чего-то — не то же самое, что хотеть этого, а Нил не хотел. Это была обратная сторона долгой жизни в хорошем месте, чувство сожаления о том, что приходится оставлять то, к чему ты привык. Они прошли долгий путь. Разница в одно очко между командами привела к тому, что команда Милпорта потерпела поражение в двух матчах от финала. Так близко и так далеко. Нил наблюдал, как разбирают корт, приберегая все для следующего сезона, когда его не будет, а фамилия Джостена исчезнет, как и многие другие. — Ты не предупредил их? — Нет. Но я скажу им счет позже. Он сказал это только для того, чтобы тренер перестал смотреть на него, словно знал, что Нил лжет. — В любом случае, они не многое упустили. — Может быть. Глаза Эрнандеса перешли с его лица на сигарету. — К тебе пришли, Нил. Его сердце на секунду остановилось, первой мыслью был Эндрю, но он тут же отбросил этот вариант и вскочил на ноги. Он перекинул сумку через плечо и сделал шаг назад, готовый бежать. Никто никогда не искал его, это было почти как смертный приговор. Они не могли его искать. Дверь снова открылась, на этот раз чуть не вызвав у Нила сердечный приступ. Он обернулся, чтобы увидеть, кто это был, оценить, как быстро он сможет убежать, сможет ли он использовать что-то в этом человеке, чтобы убежать быстрее, но потом… Его ноги подкосились. Он знал этого человека. Рубашка без рукавов, смуглая загорелая кожа и разноцветные татуировки пламени, поднимающиеся от запястий до локтей, черные волосы, безучастное выражение лица, непринужденная поза и глаза, которые, казалось, видели слишком много. Нил знал этого человека, не сам — он впервые видел его лично, но слышал об этом человеке больше раз, чем мог сосчитать. Сердце Нила колотилось так сильно, что казалось, будто оно пытается вырваться из груди. В каком-то смысле Милпорт подвел его. Надежда была горькой на его языке, ведь если Дэвид Ваймак был здесь… — Это, наверное, первый раз, когда кто-то так удивленно смотрит на меня. Если бы он побежал сейчас, то, возможно, смог бы выбраться оттуда до того, как Эндрю узнает, кто был новобранцем — если он еще не знал, конечно, но возможность оказаться так близко и не увидеть его причиняла боль, была парализующей. — Я слежу за новостями. У вас есть Кевин Дэй. И Эндрю Миньярд, хотел бы сказать он. Сказать, что у него есть единственный человек во всем мире, за которого Нил отдал бы все, что у него есть и кем он является. — Так и есть. Мужчина нахмурил брови. — Твой тренер сказал, что ты будешь более пугливым, нежели сейчас. Нил не думал, он не мог понять, что говорит мужчина. Эндрю был там, он был здесь, прямо в пределах досягаемости Нила. Его взгляд метнулся к двери, ведущей к лестнице, в раздевалку. Ваймак вышел оттуда. Может быть, Эндрю тоже там? — Вы пришли один? Хмурый взгляд собеседника стал еще глубже. — Кевин и еще один игрок в раздевалках. Что-то щелкнуло, и он перестал думать. Нил повернулся и побежал. Он побежал в противоположном направлении от того, куда должен был бежать. Он побежал не на улицу, не для того, чтобы сбежать, не ради возможности стать кем-то другим и, следовательно, обеспечить его безопасность — он побежал к Эндрю. И пока он бежал, Нил думал о том, что всегда любил математику, о том, как легко понять цифры, и о том, что все в его жизни всегда было так сложно, что иногда утешало то, что есть такие простые вещи. Это было похоже на игру на инструменте. Это было как нарисовать картину. Это как играть в экси до боли в ногах. Это как быть с Эндрю, даже если просто наслаждаться этим в тишине. Потом Нил понял, что ему очень нравятся цифры, но он никогда не думал, что на этой лестнице их так много. Подъем занял целую вечность, настолько, что он мог думать только о том, как он все портит, что не может не показать, насколько важен Эндрю и как сильно это может испортить жизнь им обоим. На вершине лестницы дверь была открыта, и Нил дал себе мгновение, чтобы отдышаться, прежде чем войти. И там, в комнате, которая столько раз в том году служила ему убежищем, был его человек. С ракеткой в одной руке и сигаретой в другой. Настоящее лицо, впервые по-настоящему присутствующее в плоти и костях, тепле и крови. Он смотрел на него широко раскрытыми глазами, светлые волосы взъерошены, скучающее выражение лица ломается от удивления, и Нил почувствовал, как его горло сжимается и воспаляется. — Эндрю.

☽✴☾

— Эндрю. Он моргнул, пытаясь сосредоточиться на том, о чем, черт возьми, Кевин вещал в этот раз, и потерпел поразительную неудачу. Он был слишком сосредоточен на истертых стенах раздевалки и на том, что все это сооружение, казалось, стояло на месте, опираясь только на силу воли. — Ты меня слышишь? Эндрю махнул рукой в сторону места, где в темноте сидел Кевин, как великая королева драмы, о которой Эндрю всегда знал, что у него есть потенциал, и пошел к месту, где на одной из скамеек лежала брошенная ракетка. Эндрю умел не обрабатывать информацию, чтобы она не откладывалась в мозгу и не вызывала потенциальную головную боль. Она была довольно частой проблемой с тех пор, как Дэй приземлился на парашюте в маленькую группу недоумков Эндрю. Кевин был одним из немногих людей, которые действительно видели в Эндрю какой-то потенциал, кроме проблемы насилия — даже если он считал, что Эндрю должен использовать его для этого проклятого богом спорта. — Я стараюсь избегать этого. Это не было ложью, было забавно продолжать отрицать то, чего хотел Кевин, а он часто хотел, чтобы все слышали и следовали его словам без вопросов. Кевин сморщил нос и скорчил гримасу, щелкнув языком, когда он указал на него. — Я серьезно. Нам нужно, чтобы этот кандидат сказал «да», и ты будешь вести себя хорошо, понял? По позвоночнику Эндрю пробежала дрожь, и он крепко сжал брошенную ракетку. Это был легкий тип, но он мог посеять хаос, если кто-то знал, куда целиться, и он знал, как это сделать, определенно не в первый раз. Вести себя хорошо звучало очень похоже на «быть хорошим». Тем более в расстроенном и сердитом тоне Кевина. Это слишком напоминало Нилу то, как его обучали люди Натана, чтобы он мог сохранять спокойствие. — Не говори так. Он заговорил, его голос прозвучал ниже, чем планировалось вначале, а гнев захватил больше пространства, чем он хотел бы допустить. Эндрю хотел немедленно вернуться в Пальметто, он тянул время дольше, чем следовало, и его терпение, которое все считали безграничным, было на исходе. Почему бы им просто не бросить бумаги новичку и не сказать бодрым тоном: «Эй, мы хотим, чтобы ты стал частью шутки номер один в NCAA. Стань нашим новым игроком»? Ваймак и школьный тренер разговаривали на лестнице несколько последних минут, достаточно долго, чтобы Эндрю заскучал и немного забеспокоился о Ниле, который не подавал признаков жизни с тех пор, как они оба попрощались во сне несколько часов назад. Вздохнув, он поставил ракетку на пол, доставая сигарету. Эндрю отлично справлялся со своей задачей, полностью игнорируя возмущенный шум Кевина, когда тот решал закурить — это уже было почти второй натурой. Эндрю затянулся сигаретой дважды, прежде чем услышал торопливые шаги по лестнице. Он посмотрел на сигарету в своей руке, раздумывая. Что ж, если тот, кто поднимается, не замедлит шаг, это будет хорошим способом остановить его. Когда он приготовился вдохнуть дым в третий раз, он услышал, что шаги прекратились. Человек успокоился за секунду до того, как показаться через распахнутую дверь. Эндрю почувствовал, что каждый нерв в его теле зажегся, как рождественская елка. Каким-то образом он был другим. Он выглядел более живым, менее похожим на иллюзию. Он почувствовал, как его глаза расширились, удивление, шок просочились в его выражение. — Эндрю. Он тяжело сглотнул, ракетка выскользнула из его руки, сигарета отправилась туда же. Мозг Эндрю завязался в узел, слишком много информации, слишком много мыслей, слишком много команд, которым нужно следовать — все сразу. — Позволь мне подойти ближе. Эндрю хотел бы, чтобы его слова звучали так, будто он не требует, но он знал, что это не так. Возможно, это даже больше походило на мольбу, чем на что-либо другое. Глаза Нила загорелись, и он тихонько захихикал, выглядя немного ошарашенным, как будто был пьян. — Да, Эндрю. Он ускорился, как будто от этого зависела его жизнь, его руки чесались от желания прикоснуться, хотя он не мог сделать это прямо сейчас — опасность, Эндрю должен был помнить об опасности. Он приблизился настолько, что смог разглядеть маленький тонкий голубой кружок, обозначавший место, где заканчивались тонированные линзы Нила, веснушки на его лице, длинные волосы, на которые Нил жаловался из-за необходимость подстричь, но не хотел делать это сам — или просто потому, что сразу понял, что это нравится Эндрю. Он был другим. — Так это ты тот, кого тренер хочет видеть в нашей маленькой проблемной команде. Ему удалось выдавить это из своего горла, изо всех сил стараясь не звучать так, как он чувствовал себя на самом деле. Эндрю наблюдал, как на шее Нила вздулась жилка, уголки его губ дернулись, а глаза слегка прищурились. — Скажи мне, что такого плохого ты сделал, Джостен? Зубы Нила были белыми и ровными, когда он улыбался, только небольшой зазор между клыком и премоляром. Это была красивая улыбка, которую он видел так много раз, но не мог запомнить ее правильно. Эндрю никогда не чувствовал себя таким бодрым. — Ты не сказал мне, что собираешься в гости, Миньярд. Голос Нила тоже был другим. Он по-прежнему звучал так, как всегда, но все-таки казался другим. Эндрю сохранял все, каждую деталь. Он собирал их, сортировал и складывал в то место в своем сознании, где эти звуки никогда не будут перепутаны, где они не будут размазаны. — И я не знал, что это ты. — Я не могу поверить, что ты на самом деле здесь, — прозвучало в голове Нила. Эндрю приподнял бровь. — Я могу ущипнуть тебя, если хочешь. — Придурок. — Какого черта? О, да. Он все еще был там. — Что происходит? Нил моргнул, впервые обратив внимание на что-то кроме Эндрю — к сожалению, как только он увидел Кевина, все его тело напряглось. Блеск в его глазах исчез, а челюсть сжалась. — Нил, — позвал он, но тот не сводил глаз с Кевина. — Нил, нет никакой опасности. — Они хотят, чтобы я был с Лисами. — Я знаю. Они смотрели друг на друга, продолжая бессловесный спор. Эндрю знал, что так ничего не получится, Нил слишком боялся, чтобы все было так просто. Но причина, по которой они так и не встретились за все то время, которое Нил прожил без нависшей тени Мэри, заключалась в том, что они оба знали, что если они физически соединятся однажды, то уже не отпустят друг друга. А Эндрю не хотел отпускать. Нил был почти магнитом, его руки так и норовили дотянуться до него. Ваймак выбрал удобный момент, чтобы войти и присоединиться к вечеринке. — Это так чертовски странно. Я даже не знал, что ты можешь быть вежливым, Миньярд. Было удивительно, как выражение лица Нила мгновенно испортилось, когда он подумал, что кто-то грубит Эндрю. — Я думал, ты поднялся к Кевину, парень. Выражение лица его соулмейта стало показывать еще большее отвращение. — Я сказал, что слежу за новостями, но не сказал зачем. Куда идет Кевин, туда идет и Эндрю. — Ты заставляешь меня казаться одержимым. — Потому что ты такой и есть. Ваймак моргнул, глядя на них обоих, глаза метались между ними. — И ты знаешь Эндрю как…? — Скажи, что ты познакомился со мной, когда я жил у Спиров, но тебе пришлось переехать с родителями. — Почему Спиры? — Доверься мне. И Нил сделал это, даже не колеблясь. — Я познакомился с Эндрю, когда мы были детьми. Он жил с семьей Спиров, кажется. Мне пришлось переехать, и мы потеряли связь, но он всегда был моим лучшим другом. Что-то промелькнуло в выражении лица Ваймака, возможно, узнавание. Он знал, что этот человек читал его дело, знал, что случилось у Спиров, знал, что если из этой адской дыры вышло что-то хорошее — Эндрю постарается сохранить это любым способом. Мужчина кивнул, достал из папки стопку бумаг и протянул их Нилу, который заметно напрягся, но не сделал никакого движения, чтобы взять предложенные документы. — Для тебя тем более есть причина присоединиться к команде. Мне нужен нападающий, а ты до смешного хорош, чтобы заявиться в подобное место и не попытаться сделать на этом карьеру. О, Эндрю знал, что то, что Нил не сдерживается в играх, вернется, чтобы укусить его за задницу, особенно когда они оба тренировались столько лет, причем Нил играл на единственной позиции, на которой мог играть с Эндрю. — Я недостаточно хорош, чтобы играть с Кевином Дэем. — Чушь, ты лучше большинства нападающих, которых я когда-либо тренировал. Было бы глупо, если бы ты не подписал контракт, когда мы оба знаем, что я могу сделать тебя лучше. Кевин говорил, делая очень мало, чтобы помочь убедить Нила. Особенно когда он сказал Эндрю вести себя хорошо. — Твоему другу нужно вытащить голову из задницы. — Сначала он был твоим другом. — Тогда он был глупым очаровательным ребенком, и ты это прекрасно помнишь. — Не думаю, что он так уж сильно изменился. Эндрю вздохнул, проходя мимо Нила и направляясь к Ваймаку. — Кевин, помолчи, чтобы мне не пришлось тебя бить. Он пристально посмотрел на мужчину и знаком попросил бумаги. — Вы можете выйти и позволить мне разобраться с этим. Мужчина скорчил гримасу, а Кевин выглядел почти оскорбленным, видимо, мысль о том, что нападающий не хочет его присутствия, задела его бедное самолюбие. — Нил всегда был как бездомная кошка, если вы хотите чего-то добиться, убирайтесь. Берите машину и уходите. Я встречу вас в отеле. Ваймак нахмурился, Эндрю не винил его. Это была его собственная вина, вернувшаяся, чтобы укусить его за задницу — это не значит, что он жалел об этом, потому что он не жалел. Но если у кого-то и был шанс заставить Нила принять предложение, то это был он. — Эндрю… — Просто послушай меня. Он попытается. Неважно, сколько раз, он все равно попытается. — Поговори со мной, не просто решай. А поговори со мной. Ваймак все еще внимательно наблюдал за ними обоими, в то время как тренер Эрнандес, казалось, пытался тщательно оценить ситуацию. Они оба стояли лицом к Эндрю и Нилу, даже не маскируя это, но в основном к Эндрю. Эндрю знал, что Ваймак доверяет ему. Он это видел. Это было глупое доверие, за которое он никогда не сможет отблагодарить, но все же это было глупо. — Хорошо. Бумаги легли в его руку. Кевин открыл рот, чтобы возразить, но тренер остановил его поднятой рукой. — Кевин, ты когда-нибудь видел, чтобы он заводил друзей? Ответа так и не последовало, Эндрю как бы уловил суть. — Именно. Ваймак махнул рукой в сторону Нила. — Надеюсь, ты подумаешь об этом, парень. Эндрю, ты ведь знаешь, когда вылетает наш рейс? Он кивнул, и тренер в ответ помахал рукой, таща за собой Кевина за воротник рубашки. — Ты уверен, что все в порядке, Нил? Я могу остаться, если ты хочешь. Я был тем, кто втянул тебя в это, я останусь. Эндрю сузил глаза, глядя на мужчину. Эрнандес был настолько неподвижен, что почти не замечал его присутствия. Казалось, он был полностью сосредоточен на Эндрю, когда говорил это. — У тебя хорошая репутация. — Заткнись. Избавься от него. — Тренер, — начал Нил, но Эндрю не повернулся, чтобы посмотреть, как он говорит. Он не сводил глаз с Эрнандеса. — Спасибо, но нет никого, кому бы я доверял больше, чем Эндрю. Мужчина моргнул, ошеломленный, но внимательно посмотрел на Эндрю, оценивая. Затем он кивнул и вышел из комнаты. Шаги тренера, спускающегося по лестнице, исчезли через несколько секунд, за ними последовал звук закрывающейся двери. Эндрю застыл на месте, реальность того, что он наконец-то остался наедине с Нилом, подействовала на него сильнее, чем он предполагал. Эндрю пытался сдержать внезапную дрожь, думая о том, насколько все оказалось лучше, чем он предполагал. Встреча Нила и Кевина казалась ему чем-то катастрофическим. В основном потому, что у Нила не было фильтра «мозг-рот» — шансы на то, что все закончится кровью, а Эндрю будет иметь дело с двумя истериками, были высоки. Он задохнулся, это не помогало. Он не мог игнорировать это. Эндрю остался неподвижным, его руки покалывало, сердце бешено колотилось, а от внезапного уединения у него немного кружилась голова. Он считал время в соответствии с биением своего сердца, что не могло быть разумной идеей, учитывая его скорость. — Эндрю. Голос, раздавшийся позади него, был чертовски сюрреалистичным. Он не знал, что пугало больше: перспектива того, что это может быть реальностью, или то, что это может быть просто сном. Эндрю ущипнул себя ногтями: — Эй, ауч. Было легко отмахнуться, игнорируя происходящее. Никогда в жизни он не оборачивался так быстро. Руки подняты, чтобы встретиться с лицом Нила, а сам Нил идет к нему навстречу с такими же поднятыми руками. В тот момент, когда его пальцы впервые коснулись лица его соулмейта, колени Эндрю решили, что сила тяжести слишком велика для него, и отправили его прямо на землю — что было хорошо, поскольку Нил последовал за ним. Его пальцы скользили по лицу Нила с таким же любопытством и обожанием, с каким Нил скользил по его лицу. Мягкая, мягкая кожа, теплая. Эндрю чувствовал пух на щеках и несколько более густых щетинок на подбородке, он мог провести пальцами по темным кругам под глазами, мог коснуться гладкости век. Это было как дышать в первый раз. Это было как лечь после запредельного истощения. Глоток воды для умирающего человека, бредущего по пустыне. — Нил. Он коснулся лбом его лба, одна рука легла на волосы Нила, несправедливо мягкие для того, кто красил их столько лет, другая — на шею, на ровный, учащенный пульс, совпадающий с его собственным. — Это по-другому… Эндрю не мог перестать касаться кожи Нила, как будто это было в первый раз. И так оно и было на самом деле. Это был первый раз, когда все было реально, а не во сне. Это было реально, и в это было трудно поверить. — Ощущения совсем другие. Ты мягче, чем я думал, это хорошо. Это так по-разному, Нил, и мы лишились этой разницы на целых двенадцать лет. Эндрю вдохнул, чувствуя, как его силы уходят, разум затуманивается, сердце так быстро бьется, что может взорваться в груди. — Нил. Нил. — Ты здесь. Что-то в этом предложении удивило его. Сам тон. — Ты здесь, ты здесь. Голос Нила захлебывался. Эндрю отступил достаточно далеко, чтобы посмотреть ему в глаза. Они были мокрыми, в них скапливались слезы. Одна маленькая упала, пройдя по его щеке, потом еще одна и еще. Нил плакал. — Ты здесь, Эндрю. Ты здесь. Впервые за долгое время, наверное, с тех пор, как Нила подстрелили, Эндрю так сильно нуждался в том, чтобы прислониться к чему-то. Ему нужно было почувствовать тепло от кого-то, кто не причинит ему боль, кто утешит, кто примет его. И Нил был у него, впервые в жизни это было так. Ему не пришлось долго думать, прежде чем он погрузился в объятия, уткнувшись лицом в шею Нила, впервые вдыхая его запах. Это было безопасно, это было похоже на возвращение домой.

—

— Так вот где ты прятался от меня. Нил фыркнул рядом с ним, прислонившись плечом к его плечу, когда они оба сидели у стены комнаты. — Я почти не прятался от тебя, Эндрю. — Ты не сказал мне, где живешь, и мне не разрешалось пытаться это выяснить. Если это было не прятаться, то что это? Эндрю поднял бровь. Другой улыбнулся и легонько подтолкнул его. — Я просто был осторожен. Ты был бы здесь меньше чем через два часа, если бы я сказал тебе, как близко от меня находится Пальметто. Он был не совсем неправ. Эндрю всегда уважал мнение и желания Нила, это было для него правилом номер один — за исключением тех случаев, когда Нил вел себя глупо. Что и происходило. Эндрю мог помочь, они вдвоем могли бы разобраться, все могло бы быть хорошо, если бы они попытались. Но для этого им нужно было хорошенько постараться. Вздохнув, он оглядел заброшенный дом. Таких домов было много, в основном потому, что городишко был маленьким — всего лишь человек 900. Место было настолько обычное, что даже почти не вызывало симпатии, оно было по-настоящему безличным. Не то чтобы Эндрю ожидал, что Нил украсит эту комнату, но было неловко думать о том, что такой человек, как Нил, который влюбился в искусство в столь юном возрасте — даже если сначала это было по настоянию Эндрю — живет в таком пустом пространстве. Но опять же, он помнил, как его соулмейту приходилось спать в темных, вонючих переулках рядом с отвратительными мусорными контейнерами, имея при этом открытые раны, в которые очень легко могла попасть инфекция. Дом выглядел достаточно хорошо. Это был почти дворец по сравнению с некоторыми местами, где уже доводилось побывать ему самому. Небольшое движение на периферии зрения вернуло его внимание к Нилу. Он держал в руках контракт, его большой палец скользил по фамилии «JOSTEN». Эндрю знал это выражение лица, желание, скрывающееся за строгими глазами и напряженной челюстью. Он мог представить, какие мысли крутились в голове у Нила. — Дай мне руку? — попросил он, уже протягивая свою. Нил без вопросов протянул ему ее и сжал в ответ, когда Эндрю переплел их пальцы. — Ты можешь рассчитывать на меня в этом, понимаешь? — Я могу рассчитывать на тебя во всем, я знаю это. И это именно то, чего я боюсь. Если они узнают, насколько я… Нил зажмурил глаза и прервался. Эндрю знал, что это должно было быть, у них уже был такой разговор, когда Нил почти признался ему в любви. Эндрю не мог это слышать, пока не мог. Однако, это не избавило его от чувства вины за то, что он лишил его этого. Нил продолжил: — Как бы ты ни был важен для меня, они придут за тобой. Это даже не глупый страх, просто есть вероятность, что я не смогу. Он открыл глаза и уставился на него. — Как ты можешь выносить это? Эту опасность? — Потому что мы вместе. Мы вместе во всем, и я не позволю тебе прожить жизнь так, что ты просто умрешь без шанса. И у Нила был шанс. Эндрю уже думал об этом, это было бы рискованно, но могло сработать. — Я подвергну всех опасности, если пойду, Эндрю. Ники, Кевин, Рене, Бетси. Я подвергну опасности Аарона. Я не собираюсь заставлять тебя выбирать между безопасностью одного из двух. Я не позволю себе делать это. — Ты не сделаешь этого. До этого не дойдет. Он крепче сжал руку Нила. — Дай мне год, Нил. Ты пробыл здесь год, и он был самым спокойным в твоей жизни. Один год, вот и все. Выражение лица Нила было сложным. Эндрю понимал, он был таким же. Когда что-то, чего ты так отчаянно хочешь, находится перед тобой, есть все шансы схватить это и сделать своим — и при этом беспокоиться о последствиях. Он знал, что Нил просто не воспринимал безопасность семьи Эндрю в том виде, в котором он ее представлял. Было видно, как сильно Нил заботился о нем и как мало он заботился о себе. — У тебя есть план? Ну, это был не совсем план, но… — По большому счету. Нил нахмурился. — Если ты хочешь, чтобы я поставил твою шею на кон, тебе придется постараться, Эндрю. Это было не «да», но и не «нет». Это был шанс, небольшой, но хоть какой-то. — Мы должны заставить лис заботиться о тебе. — Это было бы смешно, если бы я не был уверен, что ты действительно серьезен. Эндрю уставился на него, а Нил поднял руки в знак капитуляции. — Ладно, твоя очередь говорить. Кивнув, он продолжил. — Самым быстрым способом обезопасить тебя было бы отправить тебя прямо в ФБР, но мы знаем, что у твоего отца и Мориямы есть люди под прикрытием. Но твой дядя умирает от желания наложить руки на Натана, а он в буквальном смысле слова глава преступного мира всей Великобритании. Он может выступить в роли посредника через людей, с которыми, как мы знаем, у него есть связи. Нил моргнул и поджал губы, но не протестовал. Он слушал и был внимателен. Это хорошо. — ФБР захочет забрать тебя, но не сможет. Ты достиг совершеннолетия, и они не смогут использовать твои преступления против тебя, если ты нужен им в качестве свидетеля. Если мы заставим Лис держаться за тебя, у нас будет единый фронт, если они захотят забрать тебя силой. На лице Нила появилось хмурое выражение. — И как, черт возьми, мы собрались заставить их полюбить меня? Эндрю почувствовал внезапное желание удариться головой о стену. Конечно, Нил не знал, какой у него характер, конечно, он не понимал, насколько он загадочен и любопытен, насколько он интересен, насколько раздражающе красив и пленителен. Всякий раз, когда Нил открывал рот, Эндрю удивлялся. Это не изменилось за почти двенадцать лет. — Тебе не стоит беспокоиться об этом. Он выглядел готовым протестовать, но Эндрю остановил его взмахом руки. — Серьезно, нет. Все, что тебе нужно сделать — это перестать притворяться тихим. И это было самое забавное: когда этот мальчик переставал притворяться спокойным и сосредоточенным и позволял своей личности проявиться, это было незабываемо. Великолепно. Нил практически выдохся рядом с ним, сползая по стене, его голова едва ли упиралась в плечо Эндрю. Задыхаясь, он отпустил руку другого и слегка приоткрыл свои руки. Приглашение прижаться к нему. Нил поднял глаза и слегка склонил голову, а когда Эндрю кивнул, он, не раздумывая, шагнул в объятия. — Я все еще боюсь, что все пойдет не так, — прошептал он ему в плечо. Эндрю слегка сжал его. — Не только я могу умереть. Твои люди, Эндрю. И он все еще был готов рискнуть. — Я не позволю им тронуть тебя. Если они попытаются, они проиграют. Даже если это будет последнее, что я сделаю. — Вот этого я и боюсь. Нил немного отклонился, чтобы оказаться лицом к лицу с Эндрю. — Я хочу кое-что в обмен на то, что дам тебе год. Он удивленно моргнул. Нил всегда очень серьезно относился к сделкам с Эндрю, он говорил, что люди никогда не дают столько, сколько получают от него, что это плохой способ строить и поддерживать связи, что Эндрю заслуживает большего. Если Нил собирался попросить что-то в обмен на то, чтобы пойти с ним, это должно быть что-то, что Эндрю будет ненавидеть. Однако он не мог позволить умереть маленькой блестящей частичке в своей груди. Это была возможность, которую он ждал с нетерпением каждый раз, когда задавался вопросом: увидятся ли они когда-нибудь, будет ли это когда-нибудь чем-то, кроме снов и постоянных разговоров? В зависимости от того, о чем его попросят, у него будет год, чтобы придумать, как обезопасить Нила. Раздражало и то, что Нил знал, что у него мало шансов получить отказ. — Что ты хочешь? Эндрю наблюдал за движением горла мальчика, когда он сглатывал, его лицо превратилось в виноватую гримасу. — Я или ты, выбирай сам. Обещай, что не умрешь за меня, обещай, что не позволишь убить себя за меня, Эндрю. Между мной или кем-то из твоей семьи — они. Между мной и тобой — ты. Секунда. На секунду все остановилось, он слышал биение собственного сердца, кровь стучала в ушах, ярость жгла позвоночник. Этого хватило, чтобы Эндрю повалил Нила на землю, сжал его запястья над головой и прижал к себе. Эндрю сел на живот Нила, блокируя любую попытку движения. — Нет. Это был Нил, просивший бросить его, если план пойдет не так, просивший Эндрю оставить его наедине с монстрами, которые мучили его большую часть жизни и охотились на него, как на животное, в дальнейшем. Он просил Эндрю позволить ему иметь дело с мафией, с якудзой, с обученными убийцами и людьми, которым он был нужен таким, каким они его готовили. Это было похоже на то, как человек пытается утолить жажду крови гребаных богов с помощью всего лишь порезанных запястий, когда он предлагает себя. — Я не дам тебе умереть, я обещал тебе это. — А я обещал защищать тебя, когда тебе было семь, Нил. Я обещал тебе это, и с тех пор я терплю неудачу каждый чертов день. Хочешь ли ты, чтобы я нарушил это обещание настолько, что позволил тебе умереть? Эндрю сжал запястья мальчика еще крепче, его пальцы побелели, когда как руки Нила начали краснеть. — Почему ты не позволяешь мне помочь тебе? Разве мы не были в этом вместе? Разве не ты для меня, а я для тебя? Почему ты так сильно хочешь умереть? Это была ложь, но Эндрю был зол. Нил увидел шанс получить слово Эндрю, что он оставит его бороться в одиночку, и ухватился за него как за пустое место. Как будто Эндрю не отчаянно нуждался в том, чтобы он оставил его рядом достаточно надолго, чтобы разобраться с этим, исправить то, что они могли. — Я не дам тебе умереть. Нил улыбнулся, его глаза были яркими и без линз. Он снял их, как только они вошли в дом, они были так же прекрасны, как и всегда. Эндрю хотел возненавидеть его за то, что он улыбается с такими счастливыми глазами и просит о чем-то подобном. — Это моя цена и единственное, о чем я прошу тебя. Спаси себя. Если ты можешь спасти меня и остаться в живых, сделай это. Но если это будет одно или другое, то это должен быть ты. Эндрю знал, почему. Он знал почему, но ему это не нравилось. Он ненавидел это. У Эндрю была семья, о которой нужно было заботиться, у него были люди, которые зависели от него и скучали по нему. Люди, которые погибли бы без его помощи. У Нила не было никого. Стюарт не нуждался в нем, а у Эндрю была гребаная семья. У Нила не было никого. Эндрю понимал, но он не мог позволить Нилу умереть. — Ты эгоист, мать твою. Улыбка мальчика расширилась, его длинные волосы рассыпались по голове, темно-каштановые локоны делали его бледнее, чем он был на самом деле. — Я знаю. — Выйди из моей головы, мне нужно услышать твой голос. — Вблизи ты совершенно другой, — прошептал Нил, его взгляд метался по лицу Эндрю. — Но такой же самый. Ты идеален. Он не был совершенен. Если бы он был таким, он бы понял, что Нил пытался защитить его, и ему было бы стыдно за то, что он причинил ему боль, сжимая его запястья. Он бы не хотел навязывать Нилу свою руку, заставляя его пересмотреть свои взгляды, заставляя его упустить то, чего он так жаждал. Он не был совершенным, и его даже не волновало то, чтобы быть безупречным. Он был изранен. Он неоднократно получал травмы с тех пор, как научился говорить, и хотел, чтобы Нил не пострадал еще больше, чем это уже произошло. Эндрю хотел защитить его. — Ты должен дать мне что-то еще. Это, это обещание — это много. Это слишком много. Эндрю посмотрел на него. Нил протрезвел, выглядя готовым дать что угодно, что угодно, если Эндрю этого захочет, в обмен на заверения, что он попытается сначала спасти себя. От этой мысли ему стало плохо, это было слишком. Преданность Нила была слишком велика. — Обещай мне, что никогда не скажешь, что любишь меня, пока не окажешься в безопасности. В ту же секунду пульс Нила участился, дыхание сбилось, а глаза расширились. Он мог видеть, как это ранило Нила. Даже почти чувствовал это. — Почему? Голос был хрупким, пустым и немного надломленным. Не вопросительный, а просто пытающийся понять. Нил всегда пытался понять его. — Я не хочу, чтобы ты сказал это как прощание. А ты бы именно так и поступил. — Ты думаешь, я специально попытаюсь умереть? Чтобы оставить тебя в одиночестве по собственной воле? Он ни разу не отвёл взгляд. Даже не моргнул. Эндрю покачал головой. — Нет. Но я думаю, что ты сделаешь все, чтобы сохранить мне жизнь, и я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы ты сказал это, чтобы заставить меня позволить тебе защищать меня, а мне не нужна твоя защита. Мне нужен ты. Так что обещай мне, что не будешь говорить, что любишь меня, чтобы заставить меня отпустить тебя. Одна необычная вещь в Ниле — это его глаза. Они были похожи на сверхъестественное чудо. Они были льдисто-голубыми, интенсивными и в какой-то степени пугающими. Иногда, в зависимости от настроения Нила, они становились похожими на два камня аквамарина. Это был удивительный цвет, и иногда они делали то, за чем Эндрю любил наблюдать. Они темнели, приобретая глубокий синий оттенок, очень похожий на голубой топаз. Наверное, это были его любимые цвета, каждая вариация глаз Нила. — Обещаю, — сказал он. И с этим оттенком синего он выглядел таким серьезным, что почти не соответствовал Нилу, которого он знал. Но это был он, и Эндрю хотел получить каждую частичку того, кем был Нил Джостен. Даже если с ним было трудно иметь дело, даже с синдромом спасателя, даже с тем, как он забывал о большинстве вещей. Гнев Эндрю остыл и смягчился. — Не очень-то весело, когда тебе приходится давать сложные обещания, верно? — Я тебя ненавижу. — Это мои слова, Джостен. Серьезность растаяла в улыбке. Казалось, он также не мог удержать свой гнев. Эндрю даже не знал, думал ли Нил о гневе вообще. — Ты продолжаешь использовать эту фамилию. — Да, она твоя, не так ли? — Она не настоящая. — Все в тебе реально. И это было правдой. Каждая маленькая деталь, все было настоящим. Она всегда была настоящей, самой настоящей в его жизни. Эндрю отпустил запястья мальчика и просунул свои пальцы между его пальцев, ничуть не беспокоясь о том, что ему придется отстраниться от Нила. — Эндрю? — шепот позвал его. Он поднял бровь на изменение тона. — Тебя это беспокоит? — Нет. Дело не в этом. На самом деле. Зрачки Нила увеличились, когда его взгляд переместился на точку на лице Эндрю. Его рот, глаза Нила были зафиксированы там. — Мы договорились никогда не целоваться, пока это не станет реальностью. Теперь все по-настоящему, верно? Эндрю вглядывался в каждый дюйм лица Нила: веснушки, слишком светлые и слишком рыжие ресницы под цвет его волос, слегка искривленный нос, шрам на брови, оставляющий зияющую линию прямо там, где у Эндрю был пирсинг. Нил просил Эндрю поцеловать его. Именно то, что он обещал. — Да. Да, это так. Он опустился так медленно, как только мог, давая Нилу возможность увернуться или вырваться, но он этого не сделал. Нил встретил его на полпути, его пальцы крепко сжали пальцы Эндрю, так как от потрясения у него закружилась голова. Губы Нила были немного сухими, но все еще мягкими. Все еще влажные, даже горячие. Они были мягкими одновременно с тем, что, из-за интенсивности, ощущались как удар по лицу. Это было лишь легкое прикосновение, по крайней мере, до того, как Эндрю прижался ртом к губам Нила, внезапно почувствовав жажду и отчаяние от этого контакта. Эндрю казалось, что он может расплакаться, эмоции, которые он так хорошо держал под контролем, взорвались множеством красок и ощущений, бушующих от того, что их так долго подавляли. Это угнетало, парализовало. И Эндрю никогда не хотел чувствовать себя иначе, чем сейчас. Он отпустил руки Нила, проведя ими по волосам, чтобы мальчик обнял его, чтобы он почувствовал то же, что и Эндрю, что это реально. Это действительно было реально. Руки Эндрю, теперь свободные, переместились к пульсу на шее и ребрах, под рубашку, ощущая кожу, отмеченную и теплую, постоянно каталогизируя, храня и даря себе маленькие презенты, всегда приходившие от Нила, и все это в тот момент, когда шок пробежал по его позвоночнику, когда зубы Нила прикусили его губу. Была только одна вещь, которую хотел Эндрю, и она была прямо здесь, в его руках в первый раз. Нил. Нил живой. Нил дышит. Нил задыхается. Нил существует. Нил. — Скажи мне остановиться. Он говорил шепотом, его голос был хриплым, а горло пересохло, расступаясь, когда воздух становился слишком тонким, а разум слишком затуманенным. Он должен был убедиться, должен был быть уверен. И Нил, Нил засмеялся. Абсолютно счастливый, великолепный и бесподобный. — Не останавливайся. Никогда не останавливайся. Рука дернула его за волосы, мурашки побежали по спине. — Продолжай целовать меня, Эндрю. И он повиновался, стремясь к большему контакту. Больше Нила. Он искал его всю жизнь, даже в те моменты, когда не знал и не был готов отпустить, еще нет. Эндрю никогда не будет готов отпустить.