Как Биба и Боба

      Дружба Шуры и Ярослава вспыхнула вдруг, как коллапс, как взрыв сверхновой, но сами они поняли это лишь с течением времени. Как водится, их сингармонизм видели все вокруг, пока сами они лишь притирались друг к другу.       А ведь они представляли собой классический дуэт, наверняка не просто так распространённый в массовой культуре. Шура, шустрый, бойкий, яркий, за словом в карман не лезет (или, что вернее, говорит прежде, чем думает); рыжий-рыжий, расцелованный солнцем (проще говоря, конопатый, разве что дедушку лопатой не убивал), кокетливо играющий кудрями время от времени, чтобы впечатлить девчонок, привыкших к его искусственной жеманности. И Ярослав, уравновешенный, спокойный, точно знающий, что сказать и как сказать, но, в противоположность Сашке, неспешный; статный, высокий, но чрезвычайно бледный («Аристокра-а-а-т», — как любил язвить Саня, важно протягивая последнюю гласную.), что, впрочем, лишь выгодно подчёркивало его тёмные волосы и столь же тёмные, как омут, глаза.       Маленькие события в их совместной биографии становились событиями внушительных масштабов. И вот важное «Ярослав» становится свойским «Яриком», а вместо разносола в плейлисте у Сашки появляются вполне скомпонованные альбомы «Би-2», «Сплина» и «Короля и Шута», которые так нравятся Ярику. Последний надеется привлечь Шуру и к хорошей литературе, но этот бой ему, похоже, не выиграть («Яр, мне ещё в материнской утробе плохело от «Репки», литература — это вообще не моё».).       Между тем и Саня свои щупальца пустил в тепличную судьбу товарища, убедив его, вопреки увещеваниям матушки с батюшкой, записаться в баскетбольную секцию, оставив без внимания музыкальную школу.       — И на кой тебе эти погремушки? — искренне недоумевал Шура, когда узнал, что Ярослав посещает храм Эвтерпы.       — Не на трещотках же я играю, — слегка обиженно оправдывался друг. — У меня, может, пальцы созданы для того, чтобы играть на пианино, и музыку я, как говорят, чувствую.       — А я-то думал, музыку играют, а не чувствуют. Ну а пальцы твои мы найдём куда пристроить.       Ярослав с ужасом взглянул на широко улыбающегося Саню, точно знающего, какой эффект он произвёл.       — Айда со мной в баскетбольную секцию! И пальцы твои пригодятся, и голова твоя. Баскетбол — это не для дураков, тут думать надо.       Подкупив одной лишь незамысловатой фразой, Саня переманил несостоявшегося Чайковского в область спорта (о чём Ярик, в сущности, ни разу не пожалел, хотя другу о том ни разу не сказал — чтобы тот не возгордился ненароком).       Так и устаканился их совместный быт: в школе Саня учился как мог прилежно, подавляемый авторитетом Ярослава, а тот, в свою очередь, не забывал посещать спортивную секцию, высвобождая там свою неуёмную энергию и насыщая утомлённый мозг кислородом.       Можно сказать, что сошлись они, «волна и камень, стихи и проза, лёд и пламень». И всё же, став постарше, они временами ссорились чуть ли не на пустом месте. То ли здоровый эгоизм просыпался в них обоих — уже не мальчиках, но мужах, — то ли Овен (баран же) в Меркурии что-то чудил. А может, собака какая между ними пробегала, не забывая поднять лапу. Пёс его знает. И если изначально стычки эти были не столь заметны ввиду их несерьёзности и быстрого выветривания, то в последнее время они становились и громче, и серьёзнее. Оба отмечали эти непонятно откуда взявшиеся точки несоприкосновения, но Санька, например, был убеждён, что блажь это всё, перетерпится, перетрётся — время ведь какое? Выпускной класс же, тут уж конечно нервишки шалят. Мнения Ярослава он не спрашивал, будучи уверенным в том, что и он полагает так же, ведь всегда у них так было — одна извилина на двоих.       Перед Сашкиным взором вертелась киношная плёнка, на каждом кадре которой запечатлелась какая-то веха их с Яриком общей истории.       Вот они заворачивают пластилиновые брусочки в обёртки от конфет. Это должен был быть подарок ко Дню матери, но Сашка, тот ещё сластёна, подбил Ярика попробовать немного конфет. А потом ещё немного. И ещё. В общем, очнулись они лишь тогда, когда дело было кончено, а дарить мамам уже было нечего. Вот Шура, фонтанируя идеями, предложил обойтись бутафорией. Каково же было удивление Ксении Анатольевны и Светланы Леонидовны, когда они на энном году своей жизни осознали, что «Рот Фронт» теперь пластилин вместо шоколадных конфет в фантики оборачивает. Посмеялись от души, конечно. Зато какая история в копилку из множества воспоминаний, в которых отчаянно нуждаешься в тяжёлые времена: приятно достать из шкатулки хотя бы одно такое воспоминание и согреваться им в продуваемую бесстыжими ветрами осень или в лютую зиму, запускающую свои клинки-коготки в людские сердца, в которых, вопреки сезону, ещё теплится летний зной и робкого ветра порыв, ласково целующий в уже незащищённые свитерами и пуховиками тела.       А вот ещё один занятный памятный кадр — на нём они с Яриком яростно избавляют школьный участок от сорной травы. Настолько яростно, что хлестают друг друга травой то по рукам, то по лицу. Ни Сашка, ни Ярик ещё не знают, что у последнего аллергия на амброзию, которая прямо сейчас неласково ложится на его незащищённые ланиты. Шура, конечно же, как заботливый товарищ, будет носить передачки Ярику в больницу в течение пары недель. Но нет худа без добра: когда бы они ещё узнали, что Ярик аллергик?       И вертится плёнка, и вертится… И Ярослав такой свой, такой… Ярик, одним словом. Неправильно, что нынче он совсем не напоминает живую версию себя. Сашке, законченному эгоисту, такое положение вещей совершенно не нравится. А уж ему-то каково это терпеть? Долго он ещё будет ходить как в воду опущенный да миной своей портить золотое убранство осени? Как там Пушкин писал? «Улыбнись, рожей не кривись»?       Очередной вечер четверга они проводили в спортшколе, ритмично выбивая из баскетбольного мяча вековую пыль, из себя — скопившийся негатив будней, из соперников — спесь.       Мяч летал из одного конца спортзала в другой, лишь только скрип подошв и наигранное пыхтение раздавались в его застенках. Для Сани эти моменты были чрезвычайно дороги, и ловил он радость от переизбытка эмоций так же внимательно, как и улыбки на лице Ярослава. Впрочем, как раз улыбки на лице друга сегодня он не наблюдал, как и многие разы до этого дня, что и тревожило его.       Неторопливо шагая по вечерним улицам их с Яриком родной провинции после тренировки, Саня думал о том, что разговор стоит как-то начать, хотя было очевидно, что к диалогу расположен только он. Ярослав шёл, слегка дистанцировавшись от Сашки, немного сгорбившись и выдыхая едва заметный пар из приоткрытых губ. Вид у него был вымотанный (хотя обычно тренировки, напротив, словно вдыхали в него энергию, и частенько Ярик трещал без умолку, сопровождая остроумными комментариями всё, что только приходило в голову — поток мыслей был бесконечным, так многое хотелось обсудить).       Шура чувствовал, что отпустить его домой, не выспросив, а что, собственно, происходит, он не сможет, хотя прекрасно понимал, что не хочет Ярик беседы, и лучше не трогать лиха, пока оно тихо. Растеряв инстинкты самосохранения примерно в тот момент, когда он появился на свет, Сашка внезапно спросил:       — Чего такой грустный?       Помолчав чуть больше, чем следует для ответа на будничный вопрос, Ярослав ответил, не изменившись в позе и даже не подняв головы:       — Хуй сосал невкусный.       Мгновение они молчали: Саня, явно не ожидавший, что интеллигенция владеет матерным языком, переосмысливал новую реальность; Ярик, явно не ожидавший, что, как значащийся в узких кругах интеллигент, способен на такой яркий перформанс, переосмысливал новую реальность тоже.       Затем смех разобрал их обоих: Саня был доволен, что обстановка разрядилась, а Ярик посмеивался своей дерзкой выходке, мол, да, такой вот я, есть ещё порох в пороховницах.       Зашагали они чуть бодрее, каждый улыбался чему-то своему, но иногда бросали они в сторону друг друга украдкой взгляды, чтобы убедиться, что товарищу комфортно и что смех они делят в одинаковых пропорциях.       — И всё же, Яр, — вновь попытался забросить удочку Сашка, — какая муха тебя укусила? От твоей мины молоко в радиусе километра скисает.       Последний оттиск улыбки мелькнул на лице Ярослава. Он посерьёзнел, но с ответом помедлил — видимо, настраиваясь и думая, как бы так облечь мысль в слова, чтоб Сашка, этот баловень судьбы, наверняка понял и не высмеял.       — Ты думал, чего хочешь от жизни?       Саня, почесав затылок, с ожидаемой беззаботностью ответил:       — Того же, чего и ты.       — Саш…       — Ты да я, да мы с тобой! — начал горланить Шура, совершенно не стесняясь прохожих.       И не было стыдно Ярославу за товарища было в тот момент: эта безграничная тяга к жизни, это умение разрядить обстановку, примерив на себя образ скомороха, жертвуя репутацией, привязали однажды его к Сашке. Но как же он, семнадцатилетняя детина, бывал, по мнению Ярослава, невыносим, когда не умел вовремя стать серьёзным по щелчку, как вот сам Ярик, уже понявший, что такое взрослая жизнь и что нет в ней места клоунадам и кривляньям.       — Я тебя стукну, если не перестанешь, — устало пригрозил Ярослав.       — Напугал кота сосиской, — закатывая глаза, жеманно протянул Шура. — Ну не знаю я ответа на твой вопрос, не знаю. Я молодой, горячий, все дороги передо мной открыты, этот мир лежит у моих ног, а судьба подкидывает один шанс за другим, и каждый из них хочет, чтобы я воспользовался именно им: «Выбери меня, выбери меня…»       — «…птица счастья завтрашнего дня», — пропели они дружно, в очередной раз синхронизируясь. Как в старые и, уж конечно, добрые времена.       — Просто я думал, — начал неуверенно Ярослав, помогая жестикуляцией рождать мысль, — что было бы здорово уехать из провинциального городка, если не в сердце страны — столица-то не резиновая, — то хотя бы в какой-нибудь городок-миллионник. К перспективам, к иной жизни. К иным людям.       — Здравствуйте, я ваша тётя! А люди тебе чем не угодили? Может, и в нашем посёлке люди самых честных правил! — искренне, казалось, возмущался Саня, будто Ярик только что оскорбил лично его. — Ты же сам знаешь, как оно бывает: городские пижоны никогда не прочувствуют весь спектр эмоций и чувств, которые доступны жителю глубинки. Шукшина, что ль, не читал?       — И где эти люди, сердца которых открыты любви к родному клочку земли? Вон они, в очереди за колбасой стоят у ларёчка, — прищурившись на один глаз, осторожно указывал пальцем Ярик на цепочку работяг, действительно стоявших в очереди за продуктами к ужину. — Думаешь, придут они домой и, отужинав, будут толковать о возвышенном и вечном? Уставятся в телевизоры, и ничего-то в их пустых черепных коробках не шевельнётся.       Что-то всё-таки понимая, Шура не мог уже вести беседу запросто. Ему казалось, что Ярослав ставит себя выше, чем кто-либо в этом городе, где каждый житель ему, получается, не ровня. Никогда его Ярик таким не был, но кто-то должен поставить его на место, пусть это и будет лучший друг.       — Если тебе противны эти люди — челядь эта, которая в перерывах между изнуряющей работой не успевает почитывать Дидро и Монтескьё, — то и я тебе, получается, противен? Что ж ты со мной идёшь бок о бок? Как снизошёл до меня, плебея?       Сашка весь полыхал, выплёвывая издёвку за издёвкой. Ярослав, внимательно наблюдая за тем, как его друг перевоплощается в берсерка, с ужасом осознавал, что прямо сейчас он, Ярик, в самом деле перешёл черту, зазнался. И ему необходимо было срочно реабилитироваться, иначе если Сашка и не врежет ему (что, по мысли Ярослава, было бы справедливо), то общение их может застопориться надолго, как в последнее время это частенько случалось.       — Саш, Саш, послушай, — залепетал Ярослав, простирая к другу руки в неконтролируемом порыве заткнуть ему рот ладонями, — я же не то и не о том. Ты самый понимающий, толковый и искренний житель этой глубинки, которого я знаю.       Отходчивый по натуре, Сашка уже и не злился на Ярослава, который сейчас напоминал встрепенувшегося воробья (а на него такого грех было обижаться), но для проформы образ униженного и оскорблённого он решил доиграть до конца, чтобы потом они с Яриком эффектно сдружились вновь.       — Мне просто тяжело дышать в этом душном посёлке, где все друг друга знают, где каждый кому-то приходится братом, сватом, кумом, деверем и иным каким-либо жителем подземелья. Приезжаешь в город — а там та же деревня, но чуть побольше. А я хочу читать на лицах прохожих довольство жизнью, свободу. Я хочу знать, что эти люди не осудят, если ты выглядишь не как молодая версия Кобзона.       Отчасти понимая друга и разделяя его волнения, Сашка хмыкнул.       — В городах побольше люди совершенно другие. Неужели тебе не хочется иной жизни? — как-то жалобно закончил Ярослав.       — Мне всё нравится, Яр, — покладисто отвечал Сашка. — Я простой как три копейки, мне за этой гонкой жизни не угнаться. Пойду, наверное, на тот же завод, с которого каждый вечер возвращаются те самые работяги, стоящие в очереди у продуктового. А после работы, отужинав чем бог пошлёт, пристроюсь у зомбоящика и буду внимать патриотическим программам, время от времени показывая телевизору кулак в случаях непредвиденной демонстрации западных идеалов.       — Жену заведёшь… — подсказал Ярослав другу, который сейчас из эфира творил сытую и довольную мечту провинциала.       — Да уж не мужа, надо полагать, — развеселившись окончательно, поддакнул Шура.       Осенний ветер, прошелестев в кронах деревьев и прошуршав ещё не убранной с тротуаров листвой, своим дыханием забирался под лёгкие куртки ребят и, стараясь облегчить им путь, пытался сдуть повисшую между ними неловкость.       — Ладно, Яр, я тебя ведь понял — чего тут непонятного, — начал Сашка, понимая, что они почти пришли к месту, где пути их традиционно расходились. — Извини, что зря погорячился и — не смей меня перебивать! — я поддержу тебя, что бы ты там ни решил. И если суждено нам будет расстаться после окончания школы, я ведь от тебя просто так не отстану — буду телеграфировать ежедневно и голубей посылать. Ты ещё пожалеешь, что меня однажды соратником своим признал, — гордо, но отчасти и хорохорясь, объявил Шура, хлопнув друга по плечу.       Ярослав, приободрённый тем, что удалось сгладить углы их беседы, едва не превратившейся в ссору, чуть теснее прижался плечом к Сашкиному плечу — на ничтожно короткое мгновение, на долю секунды, — и сейчас он был счастлив, потому что успел похоронить в глубине своей личной шкатулки воспоминаний миг, когда их с Сашкой одна на двоих биография дала первую трещину.