Как Биба и Боба

       «…в страхе есть мучение». Каждое утро Сашка смотрит на этот кусок текста, потому что он — единственное, что уцелело от пёстрого православного календаря за 2004 год, когда-то висевшего на двери его комнаты. Теперь его. Когда-то эту комнату Сашка, ещё совсем маленький, делил с матерью: небольшое пространство занимали две узкие пружинные кровати с покрытыми лаком деревянными спинками и платяной шкаф — спутники ещё не до конца отжившего советского быта.       2004 год хорошо запомнился Сашке, потому что именно тогда он обзавёлся собственной комнатой. А ещё в этот год умерла его бабушка. Эти события взаимосвязаны, на самом деле. Не было причины ютиться матери и сыну в тесноте, потому что в доме стало просторнее. Кажется, в тот же год, когда Шура стал единоличным хозяином той самой каморки, православный календарь был варварски сорван с двери. Бог не помог, не услышал Сашкины молитвы о бабушкином здравии — сначала лишил её ноги, а затем и жизни. Сашка даже не помнит, кто именно был изображён на том календаре, и уж конечно он не помнит начала фразы, от которой ныне остался неистребимый клочок. Въелся в саму дверь, зараза. Но даже он уже не раздражает своим постоянством.       В последнее время Сашка ходит и сияет, словно начищенный чайник. Даже бардак в комнате чуть разобрал (чтобы Ярика было не стыдно пригласить), чаще кошку кормить стал, а та, в свою очередь, стала чаще ластиться и смотрит вроде без порицания. Шура стал настолько удобным в коммуникации, что и с матерью не успевал ссориться — времени банально на то не было: он то с Яриком где-то гуляет (в эти каникулы они исшагали их небольшую провинцию вдоль и поперёк, так что нашли очень уютную криницу с резной беседкой и слегка покосившейся, но добротной скамейкой), то с Яриком в дискорде что-то смотрят, эмоционально комментируя происходящее на экране.       Ярик, Ярик и снова Ярик. Тот самый, который должен был уехать на все каникулы, но само провидение воспротивилось такому развитию событий, и всё сложилось как нельзя лучше. Может, бог оставил Сашку не навсегда. Явился-таки спустя много лет, словно отец, однажды заблудившийся между полок хлебного отдела, но нашедший путь в родные пенаты. «Возвращение блудного бога», — усмехнулся про себя Сашка.       Первый учебный день новой четверти обычно воспринимается как прелюдия к длительному потоку унижений, но есть в этом и доля азарта: школа полнится впечатлениями, сплетнями и привычными мелкими гедонистическими радостями вроде школьной пиццы на завтрак и макаронами с мясным фаршем на обед.       Поток отдохнувших школяров заполонил коридоры, нет спасу от их неуёмной энергии, поэтому Шура, не особо резвый в утренние часы, смиренно ожидает начала урока, расположившись за дальней партой (чтобы не доставали ритуальными братскими приветствиями), и обводит скучающим взглядом класс, объятый тошнотворным зелёным цветом: обилие разномастных растений, листья которых не по сезону вырабатывают хлорофилл в промышленных масштабах; светло-зелёная краска на стенах, кое-где успевшая не по фэншую облупиться; тёмно-зелёная доска, на металлическом полотне которой похоронено столько умных и до безобразия глупых мыслей (очертания некоторых въелись в раскрашенный металл навечно), — вся эта зелень плясала на невыспавшихся и помятых лицах одноклассников (Сашка представлял их суетящимися лягушатами, чтобы хоть немного развеять утреннюю тоску, постепенно превращающуюся в тоску зелёную). В кармане джемпера притаилось яблоко, — конечно же зелёное, — Сашка хотел было его пожевать только из принципа, лишь бы занять себя чем-то, но что может сделать кислый яблочный сок с желудком, в котором еды не бывало уже часов десять, хорошо известно даже такому оболтусу, как Шура.       Скука давлела над Сашкой так сильно, что он был готов надкусить треклятый запретный плод сорта Симиренко, как вдруг заметил среди суетливого лягушатника знакомый вихор тёмных волос. Конечно, Ярик должен был прийти и не должен был опоздать. Но отчего-то не хотелось показывать ту бурю эмоций, которая бушевала внутри Сашки. В самом деле, он же не цепной пёс, интенсивно виляющий хвостом при виде дорогого хозяина. А между тем и Ярик словно бы не замечал Сашку: вошёл в класс ровной походкой, кидая на ходу ленивые приветствия, закинул рюкзак на парту и рухнул на стул, словно мешок с картошкой; затем закопошился в рюкзаке, попутно поддерживая беседку с Юлькой — та пристала с расспросами, защебетала на все лады, аж тошно стало Сашке от её ультразвука (и как только Ярик её, приставучку, выдерживает). Яблоком в него, что ли, запустить? Ан нет, идея — дрянь: ещё неизвестно, что вернее расколется — яблоко или голова Ярика; голову подлатать можно, а вот яблоко выбросить придётся. Или, может, частью яблока обойтись: отгрызть кусочек и его зашвырнуть, а? И всё равно идея — дрянь: как ни крути, а яблоко выбросить придётся, пропадёт же. Расточительно.       Тут Сашка, исподлобья смотревший на воркующих Ярослава и Юльку, заметил, что последняя кивнула в его, Сашки, сторону, мол, да вон твой придурок сидит. Ярослав вмиг обернулся, задействовав при этом всё тело, и, обнаружив Сашку, как-то расслабился весь, лицом засиял, хоть и не улыбнулся.       — Здоро́во! — крикнул Ярослав.       Сашка в ответ лишь как-то криво улыбнулся (ему хотелось выразить эмоции по минимуму, а вместо сдержанной, но искренней улыбки вышел вымученный оскал) и вяло помахал рукой. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, как, должно быть, юный солдат смотрит на лежащую перед ним гранату с вырванной чекой: и что-то сделать надо, и сковано всё тело какой-то необъяснимой оторопью. Мгновение казалось затянувшимся, хотя со стороны прошло несколько секунд. Юлька, не увидев преград продолжить ранее прерванную дискуссию, с грацией кошки протянула свою тонкую ручку к запястью Ярослава, чтобы вновь привлечь его внимание. Ярик вмиг обернулся и оказался втянутым в вялотекущую беседу.       А Шура всё смотрел в его слегка сгорбленную спину, взгляд его будто прилип к пурпурной вязаной кофте Ярика; такой тёплый оттенок, словно согревающий пространство вокруг, где царит эта холодная зелень. Захотелось подойти поближе и погреться у этого источника эфемерного тепла.       Не вынесла душа поэта. Поспешил Сашка спасать друга — ему же Юлька вот-вот голову забьёт женской пропагандой. С тяжёлым вздохом он рывком поднялся, вытирая совершенно сухие и чистые ладони о джинсы, и направился к собеседникам. Вовремя он подоспел: Комелёк трещала, казалось, без умолку (интересно, хоть дышать успевала?) и, стало быть, потоком выплёскивала новости на едва проснувшегося Ярика. Сашка, увёртливый и пластичный от природы, ловко обогнул по дуге Юльку, стоявшую рядом с партой Ярослава, нарочито слегка задев одноклассницу.       — О чём шепчетесь, девчонки? — бодро поинтересовался Сашка, присаживаясь рядом с Яриком и бесцеремонно вторгаясь в их уютный кружок из двух человек. Вторгаясь с грацией советского трактора на ухоженную клумбу.       Юлька осеклась на полуслове, картинно проморгавшись густо-жутко накрашенными ресницами, а Ярик как-то странно, судорожно выдохнул, словно его только что застукали за кражей государственной собственности.       — Да вот, Саш, обсуждаем, что Комелёк на биологию проект готовит, — быстро, слишком быстро заговорил Ярик, утыкаясь взглядом в свои шнурки. — Про симбиоз в дикой природе.       — Ага, про паразитов она готовит, — фыркнул Сашка, закидывая ногу на ногу и демонстрируя миру видавший виды кроссовок. — Ты, Юлёк, если про клещей писать будешь, меня в соавторы бери. Я в них эксперт. Меня в третьем классе один такой в ухо поцеловал, еле оторвали.       Комелёк сморщила аккуратный носик, всем своим видом показывая, что Сашины плебейские шутки разрушают храм её высокой науки.       — Ты как всегда. Мы вообще-то про орхидеи и грибы говорили. И вообще, Ярослав мне чуть ли не все каникулы реферат на компьютере набирал, а потом печатал эту муру: у него-то принтер лазерный, не то что мой струйный страдалец, который только полосить умеет.       Сашка внутренне подобрался. Значит, «Ярослав». Значит, принтер. Внутри Сани шевельнулось что-то тёмное, колючее — воротник вязаного кардигана, наверное, чешется, зараза. Ярик ведь сказал, что уезжал с родителями. На все каникулы. А сам сидит тут, под боком у Комелёк, шуршит какими-то листочками и, кажется, совершенно не собирается спасаться бегством.       — Принтер, говоришь? — Сашка прищурился, глядя на Ярика. Тот под этим взглядом заметно сжался, уши у него порозовели — точь-в-точь под цвет кофты. — А мне Ярик говорил, что у него была культурная программа. Поездка в областной центр, шоппинг, все дела. Чипсы «Принглс» обещал привезти, между прочим. Со вкусом паприки. И где моя паприка, Яр?       Ярослав поднял глаза. В них плескалась такая сложная гамма чувств — от панического «сделай так, чтобы он замолчал» до какого-то глухого, непонятного отчаяния, — что Сашка даже растерялся. Словесный фонтан, готовый извергнуть ещё десяток шуток про Юлькины орхидеи, иссяк сам собой.       — Планы изменились, Сань, — тихо сказал Ярик, и в его голосе не было привычной иронии.       Напряжение, повисшее между друзьями, было настолько плотным, что его, кажется, почувствовала даже Юлька, чей эмоциональный интеллект, по мнению Сашки, был равен нулю.       — Ладно, мальчики, я пошла. Ярик, увидимся позже. А ты, Лебедев, не грызи ногти.       Когда Комелёк вышла из класса, цокая каблучками, за партой воцарилась монументальная тишина. Слышно было только, как коридорные обитатели обмениваются не очень мудрыми мыслями.       Сашка сидел, уставившись в очаровательные плинтуса у выхода из класса. Спросить бы прямо: «Чего наврал-то?». Но почему-то язык не ворочался. Ситуация из привычно-глупой внезапно переросла во что-то взрослое, тяжёлое.       — Ты это... обиделся, что ли? — нарушил тишину Ярик. Он сидел совсем близко, и Сашка боковым зрением видел, как подрагивают его пальцы, слегка теребившие тетрадную обложку (зелёную, конечно же).       — Да пошёл ты со своей паприкой, — буркнул Сашка, но в голосе не было злости. Была только странная, давящая в груди тоска. Хотелось, как в детстве, толкнуть Ярика плечом и заставить смеяться. Но сейчас Саня понимал: тронешь — и что-то сломается. Окончательно и бесповоротно.       Ярик ничего не ответил. Он лишь осторожно, словно боясь спугнуть дикое животное, шевельнул рукой и коснулся своим мизинцем мизинца Сашки. Касание было едва заметным, но Сашку прошибло током от макушки до пяток. Он не отодвинулся.       В голове дурацким, заезженным мотивом всплыла детсадовская считалочка: «Мирись, мирись, мирись и больше не дерись…». Они ведь всегда так делали после драк за пластмассовые танки в песочнице или из-за дурацких фантиков. Сцепляли пальцы, трясли ими, а потом, смеясь, бежали воровать неспелую алычу. Проверенный временем ритуал. Простой, как три копейки.       Но сейчас Ярик палец не сцеплял. И не тряс. Он просто прижимался своим мизинцем к сашкиному — бережно, почти невесомо, но в этом жесте было столько глухого, отчаянного упрямства, что у Сани перехватило дыхание. И присказка про «если будешь драться, я буду кусаться» вдруг застряла в горле комком, обретая какую-то совсем не детскую, опасную остроту.       Воздух между ними будто разом кончился, превратился в вакуум. Сашка замер, боясь даже вздохнуть, чтобы не разрушить этот хрупкий, сумасшедший момент. Сердце колотилось где-то в районе кадыка — гулко, размашисто, как у пойманной птицы. Ему казалось, что Ярик слышит этот стук. Ему казалось, что весь мир слышит этот постыдный стук, и сейчас Сашка будет выдан инквизиторам, а затем сгорит на очищающем от греха костре.       Ярик медленно повернул голову. Его взгляд — потемневший, растерянный, затуманенный какой-то взрослой, непонятной тоской — скользнул по сашкиному лицу, ненадолго задержался на губах и снова метнулся к глазам.       Сашка сглотнул, чувствуя, как к щекам приливает жар. Ещё секунда — и он либо притянет Ярика за воротник этой дурацкой пурпурной кофты, ломая все границы и правила их многолетней дружбы, либо сбежит, матерясь на чём свет стоит. Напряжение звенело в ушах натянутой струной.       Но струна не порвалась. Сашка вдруг рвано выдохнул, отнял руку и поднялся со стула, спрятав ладони глубоко в карманы брюк. — Ладно, урок скоро. Повторить параграфы надо, — глухо бросил он, не глядя на друга, и, развернувшись, быстро зашагал в сторону своей парты.       Ярослав, конечно, остался сидеть на месте (наверное, был потрясён тем, что его товарищ, никогда не озабоченный повторением материала перед грядущим уроком, решил взяться за ум). Его мизинец всё ещё горел так, словно к нему приложили раскалённую монету. Вслед Сашке он так и не посмотрел, невидящим взглядом уставившись на пол, где у самых ног сиротливо желтел упавший с чьих-то ботинок примятый и влажный лист клёна.