happiness

Минхо аккуратно крался вслед за Льюисом, уткнув порозовевший нос в воротник шерстяной кофты. Сотер осторожно поднимался по лестнице третьего этажа, прислушиваясь к любому, даже малейшему звуку. Хо поглядывал вниз, крутя головой в разные стороны в надежде, что их никто не заметит. Со наконец ухватился за рукав кофты друга и кивнул головой, дав понять, что они уже на месте. — Но… как мы попадём наверх? — Минхо с недоумением посмотрел на друга. Над их головами, под верхушкой плесневелого потолка виднелись очертания красного ржавого люка, под ручкой которого свисал большой металлический замок, защищающий крышу от постороннего присутствия. Учитывая то, что пока мальчики поднимались по лестницам интерната, Минхо не заметил и намека на присутствие хотя бы чего-то, что напоминало бы ключ или лом, вопрос о том, каким образом Льюис собрался пробираться на крышу, всплывал сам по себе. — Ох, Мино-я, темный ты у нас, конечно. За своё весьма неутешительное пребывание в этой школе я кое-чему научился. Кстати, удивлён, что твоя бандитская головушка не смогла до этого додуматься. — Сотер ехидно улыбнулся, выудив из кармана что-то похожее на большую женскую невидимку. Немного отойдя от Минхо, он оттолкнулся от батареи возле стены, подтянув к себе аварийную лестницу, расположившуюся под потолком. Опустив железную конструкцию к ногам своего товарища, Льюис стал ковыряться в сердцевине металлического замка. Где-то через тридцать секунд раздался приглушенный щелчок, сигнализирующий о том, что замок поддался. — Есть пробитие. — Со улыбнулся так, что уголки губ, казалось, достали до ушей. — Идём? — быстро устремив взгляд прямо в глаза Минхо, Льюис уже скрылся наверху, унося свой силуэт в неизвестность. Внутри Ли заиграл детский восторг, и глаза заблестели от греющих изнутри чувств. Подросток вскарабкался по примеру друга, не забыв подтянуть лестницу и прикрыть люк, заметая следы их совершенно безбашенного преступления. Поднявшись на ноги, Минхо развернулся лицом навстречу теплому ветру, что обдувал лицо, путая фиолетовые пряди волос. Льюис подошел почти к краю здания и широко вдохнул свежего воздуха. Хо, став чуть ближе, пытался успокоить сердце, которое все более шумно отдавалось где-то в пятках. Ли глубоко вдохнул и распахнул глаза, смотря куда-то за пределы стен интерната. Острые пики закрывали зеленые деревья, но за ними открывался настоящий мир. На улице вечерело, небо было окрашено в желто-оранжевую палитру, а солнце, наперекор языкам ветра, грело участки кожи своими жаркими лучами. Минхо обращал внимание на все детали, что сейчас цепко ухватывал взгляд: кроны высоких деревьев, люди, беззаботно и легко шагающие по парку, кромка синего океана где-то далеко, будто за горизонтом, берег, усыпанный кристалликами песка, что игриво переливаются на солнце. Прикрыв глаза, Минхо захотел окунуться во все, что сейчас грело душу. Тепло, спокойствие и умиротворение окутывали с ног до головы, а всё гнетущее осталось внизу, на лестнице прогнившего здания. Подросток искренне улыбался, ощущая наконец чувство свободы. — Хорошо, да? — Льюис улыбнулся ещё шире, обращая внимание на довольное и умиротворенное выражение лица Минхо. — Неимоверно. — Хо, покидая свой маленький мир, обратился к другу. — Спасибо. — подросток подошёл к Льюису и приобнял за плечи. Ли не знал, что двигало им в этот момент, но всё же поддался своему порыву. — Хэй, бравое ледяное сердце растаяло? — Со ухмыльнулся саркастично, но все же приобнял Ли в ответ, чувствуя, как в груди невольно разрастается тепло. — Упырь. — Минхо тут же отпрянул, несильно пихнув Сотера рукой. — А нет, всё по-старому. — парни громко засмеялись, будто подражали палящему солнцу. Из уст подростков ещё минуту раздавались искренние смешки, томившиеся внутри слишком долго. Мальчики отпустили то, что тешилось тленом, поглощая душу и окрашивая все лишь угнетением и самоедством. Они наслаждались моментом, не думая больше ни о чем. Потому что надоело. Они дети, но почему-то слово «детство» было чуждо им и резало слух. Им семнадцать, и они сейчас должны во всю жить. Жить, а не выживать. Впервые влюбляться, сбивать коленки на скейтах, слёзно просить старших купить им хотя бы бутылку пива на большую компанию, встречать рассветы, собирать свои музыкальные группы, забивать на учёбу. Жить. Но уж точно не бороться с неконтролируемой агрессией, сбивая костяшки пальцев до крови и мяса, не лежать в медпункте избитым до потери сознания, не бояться лишнего крика и шороха со стороны тех же старших, не спать ночами на прогнившем матрасе спецшколы-интерната, каждый день видя пред собой лишь плесень, штукатурку, осыпающуюся на голову и отвратительную столовскую еду. Последним в головах у детей должны быть мысли о том, насколько они ничтожны. Они не должны думать о смерти, смысле этой короткой жизни, о том, как найти нужного врача, как не завалить экзамены, как не поссориться с родителями в очередной раз из-за того, что кажется им лишь предрассудками детских умов, как выкарабкаться из депрессии или как избавиться уже, наконец, от нужды в глубоких порезах в области предплечий. Стоя на покосившемся от старости краю крыши, когда тебя обдувает теплый и знойный поток ветра в голове должны всплывать мысли о том, как прекрасно и неповторимо это чувство той самой жизни, а не о том, насколько же долго и больно будет с него падать. А будет ли?

***

До переклички и отбоя оставалось около получаса. Льюис поднялся на ноги и оттряхнул штаны от пыли, осевшей на ткань за последний час. — Идёшь? — Иди сначала ты. Я посижу еще немного в тишине, ладно? — Минхо оглянулся, развернувшись в пол оборота лицом к Сотеру. Солнце почти зашло за горизонт, но нос всё еще морщился от ярких лучей. — Как скажешь. Не забудь убрать всё, увидимся утром. Пока! — Льюис быстро подбежал к люку в полу и уже через минуту скрылся из виду, оставив за собой лишь железный скрип. Минхо снова устремил взгляд вперед, тяжело вздохнув. Тело покрывалось мурашками, нарастающая прохлада пробиралась даже сквозь ткань шерстяной толстовки, фиолетовые прядки волос ласкал ветер, путая секущиеся кончики между собой, а дышать стало ощутимо труднее. Минхо стал шуршать по карманам, когда солнце уже скрылось из виду. Нащупав тонкими пальцами что-то похожее на кусочек бумаги и вытащив простой, тонюсенький от времени карандаш из кармана штанов, Хо с иронией усмехнулся. Минхо достал содержимое карманов, чувствуя, как внутри что-то будто болезненно щёлкает. Развернув скомканный кусок тетрадного листа, Хо прикрыл глаза и взялся за огрызок простого карандаша. Мысли плыли сами по себе, а рука двигалась по кусочку бумаги машинально и уверенно, вырисовывая буквы. Поток внутреннего голоса неконтролируемо выливался из глубины самой души, и Минхо вскоре закончил, поставив нежирную точку в конце небольшого по размеру четверостишия. Подросток поднялся на ноги, выпрямившись в полный рост, и скомкал кусок листа двумя руками. «Бред. По-моему, раньше у меня всё же выходило лучше.» — не задумываясь, Минхо отбросил скомканный лист куда-то неподалеку в надежде, что он затеряется где-то здесь, на этой старой крыше прогнившего интерната, и его больше никто никогда не увидит.

***

Джисон лежал на кровати, обнимая свою подушку руками и комкая ткань наволочки. Совершенно пустым взглядом подросток смотрел в потолок, в то время как в голове смешалось все подряд. Привстав с теплого постельного белья, Джисон сел и несколько раз шумно выдохнул. Отбросив подушку куда-то в изголовье кровати, он подошел к окну. Лучи солнечного света пробивались сквозь металлическое покрытие серых жалюзи, что свисали с карниза под белым потолком. Свет падал на деревянный стол в углу и красиво переливался, играя солнечными бликами, бросая отражение на всё, что можно. Иссиня-черное постельное белье служило контрастом белой чистоте и свету, которым была окружена вся комната подростка. Стеклянные рамки на полках старого деревянного шкафа блестели на солнце, попадая в глаза бликами солнечных зайчиков, а Хан решил открыть окно, только бы глотнуть поток свежего воздуха, запустив его в душное помещение. Открыв раму окна, парень отошел от подоконника, направляясь на кухню. Солнечный свет всё так же пробивался через всю гостевую комнату и зал, хаотично падая на разные предметы мебели и интерьера, которые были ему угодны. Подойдя к верхним полкам, Джисон привстал на носочки, пытаясь дотянуться до банки с кофе. Наконец заполучив в свои ладони то, что хотел, парень мягко улыбнулся, потянувшись уже к кнопке на электрическом чайнике. Щелкнув механизмом, Хан насыпал две ложки молотого кофе в свою кружку, не забыв добавить небольшую щепотку сахара. Он подошел к холодильнику и открыл его дверцу, осматривая полки юрким взглядом. Но, не найдя ничего примечательного, подросток захлопнул холодильник с разочарованным вздохом и услышал щелчок, сигнализирующий, что вода вскипела. Заварив крепкий кофе, Хан уж было хотел вернуться в свою проветренную после долгого дня комнату, но услышал, как пикнул домофон возле входной двери. «Нет… Почему она так рано сегодня? Обычно же до отбоя у себя в кабинете засиживается.» — отставив кружку с горячим напитком на стол, Джисон уже прокручивал в голове сценарии ближайшей встречи с матерью в зависимости от того, какое у нее было сегодня настроение. Обычно оно всегда плохое. Она выматывается на работе в интернате и постоянно щебечет вечерами о том, какие есть гнилые дети и сколько от них проблем, промывая этим уши своему собственному сыну. Сегодня, видимо, день не из исключений, потому что госпожа Хан врывается в свой дом с негодующим лицом, будто ветер проносится мимо Джисона и быстро снимает верхнюю одежду. — Почему здесь опять бардак? Ты сегодня весь день провалялся дома, Джисон! — госпожа Хан грозным тоном обращается к сыну, осматриваясь по сторонам своим орлиным взглядом. — Я-я не успел убрать до твоего прихода. — Хватит отговорок! Ты просто весь день ничего не делал, в то время как я была на работе. — она постоянно перебивала его каждый раз, когда Джисон только пытался открыть рот, издав хоть один несчастный звук. — Я… — начал Хан, но она снова перебила. — Я, я, я, хватит мямлить. Мне сейчас не интересно, что и как ты делал весь день, где ты был, как себя чувствовал. Я еще утром попросила тебя убрать дом из-за своих завалов в интернате с этими гадкими отпрысками, а ты в очередной раз отнесся к моей просьбе так будто это пустой звук. — госпожа Хан всплескивала руками, эмоционально высказывая все, чем её не устраивал Джисон. Хан привык, поэтому просто молча слушал, ведь знал, что придет минута, когда мама скажет закрыться в комнате и не беспокоить её больше сегодня. Хан Джисон слишком хорошо успел выучить свою мать и её настроение за последние шестнадцать лет, поэтому, стоя на одном месте, он слушал все нагоняи и придирки, зная, что маме не нравится, когда её перебивают или мельтешат перед глазами слишком часто. — К тому же, мы всё еще не обсудили то, что ты выкинул в защиту Ли Минхо в медпункте на прошлой неделе. Зачем вообще приближаешься к ученикам? Не помнишь, что мы обсуждали? — сердце пропустило удар от удивительно строгого и спокойного тона матери, а в голове всплыли картинки недавних событий. — Помню. — голос дрожал, ведь Джисону был знаком подобный тон родителя, и на что после этого его мать была способна. Госпожа Хан оперлась о кухонный стол, уперев взгляд прямиком в сына. Сердце подростка предательски быстро стучало, выдавая его страх, что заставляло нервничать ещё больше, ведь он знал, как мать не любила уязвимых людей, показывающих свою ранимость, сентиментальность и все остальные эмоции, которые она считала лишними и ненужными, как это выводило её из себя, превращая в пороховую бочку. Сейчас был тот самый момент, ведь по щеке Джисона скатилась первая несдержанная слезинка, а госпожа Хан стала подходить к сыну, заставляя сердце пуститься галопом. — Отвечай, Джисон. — она подошла и встала напротив него. Джисон робко поднял голову и вытер соленую слезу рукавом свитера. — О нем нужно было позаботиться, потому что медсестры не было на месте. — госпожа Хан сопроводила слова сына беспристрастным взглядом и продолжила. — Но это не твоя забота, ты ведь знаешь правила. — Но… его же нельзя было оставлять так, ему нужна была помощь. Его… — по щеке невольно сбежало ещё несколько слез, когда на неё пришлась внезапная хлесткая пощёчина. — Это не твоя забота. — отрезала она, проскрипев зубами, и смерила его взглядом, что забрался под самую кожу морозным инеем и осел глубоко в легких, почти вызывая приступ кашля, от которого недолго было и задохнуться из-за бессилия и чувства жалости к собственной слабости перед матерью. — Вытри слёзы и иди в свою комнату, Джисон. Завтра ты снова поедешь со мной. Хан выбрался из-под стойкого и холодного взгляда, закрывшись в комнате. Дыхание участилось, когда слезы стали перекрывать воздух в легких, и он обессилено рухнул на кровать. Щека ужасно болела, а Джисон пытался выровнять дыхание, пачкая солеными ручьями ткань постельного белья. Подросток вытирал слезы, царапая кожу лица жесткой тканью свитера, надеясь, что хотя бы так заставит сердце прекратить с такой мощью разрывать грудную клетку, пытаясь безрассудно достучаться до человека, в чьих глазах он уже давно не мог найти того родного тепла, в котором так отчаянно нуждался. Он сбито дышал, пытаясь заставить себя наконец успокоиться. Чуть позже маленькая истерика отступила, и Хан зарылся раскрасневшимся лицом в холодную и мокрую ткань подушки. Ему надоело терпеть. Ему надоело быть слабым и беспомощным, плакать от любого лишнего вскрика матери, успокаивать трясущиеся руки. Джисону надоело так жить. Он слишком устал.