Вакханалия

Когда пытаешься нащупать в своих поступках дорогу равновесия, обязательно сорвёшься в разлом крайностей. Уже несколько месяцев Вакха ничего не интересовало настолько, что он поспешным выводом оставил себя в институте на второй год. Необходимость писать дипломы сделала из его однокурсников измученную стаю зверей, медленно бредущих к пруду с застоялой и пресной, но всё же водой. К сожалению, преподаватели не жили в пустыне, а потому из их личных учебных джакузи и так круглые сутки переливалась за борта строчная влага, давая прекрасное представление о сырости студенческих знаний и бесполезности порядком наскучившего труда. Может им тоже следовало оставить себя пару раз на второй год, бросить семейную и полусемейную, то есть коммерческую, жизни и… Для продолжение данного рода совета переведите все свои деньги в оффшоры. Вакху было скучно жить, он давно начал замечать, что непривлекателен в прямом смысле этого слова, будто вся вселенная постепенно забыла о его существовании, а как ей напомнить и надо ли ему ей напоминать, он не знал. Утро выплыло из ночи подтаявшей громадой айсберга, оставляя на глубине не менее холодный и мокрый день… Вакх переступил черту вагона метро и начал уныло представлять последний диалог с Софией, в результате которого они снова сойдутся, пусть и не сразу, но рано или поздно всё закончится очередным фарсом романтической интриги. Почему любая грандиозная и популярная история всегда начинается с любви? Именно она двигатель прогресса? А что делать другим людям, с которыми большой и взаимной любви никогда не случалось? Что делать женщинам, если в современном видении философов, всё в этом мире было придумано лишь для того, чтобы мужчины могли с ними сношаться? Вакху начало казаться, что он, в своём нынешнем положении - один из счастливчиков, которого обошла твёрдая рука Бога, выбросив в райский офис, не назначив производственного плана, даже не установив должность, а ведь все остальные сотрудники были пристроены. Если его и любили, то только в передышках между истинным, прописанным механизмом чувства. Он всегда подозревал это, особенно остро ощутил, когда два года назад собрал свои вещи, чтобы тайно съехать от родителей. Всю ночь в общежитии восемнадцати летка ждал от удивлённых родителей звонка, а так и не получив, сменил на следующий же день номер телефона. Он научился принимать любовь, зная, что она пройдёт, или отдавать любовь, зная, что на неё не ответят. Постепенно разум Вакха подчинил его воодушевлённую отроческую душу, просчитав все закономерности, все принципы работы окружающих чудес и случайностей. Поверьте, он не ошибался, никогда не ошибался. Ежели вы не совсем меня понимаете, то просто вспомните свои инстинкты, свои подсознательные веления, свои чувства и эмоции, зародившиеся одномоментно из неоткуда… Это и был программный код Бога. Того самого, который почему-то подписал отказ от Вакха, будто тот не был в его компетенции. Вы никогда не думали, что решив провести всю свою жизнь в четырёх стенах, естественно, в импровизированных идеализированных условиях, получая все блага, кроме одного – общения с людьми, рано или поздно, наступят два исхода, как орёл и решка: либо вы не выдержите, откажетесь от своего положения и пойдёте восполнять трудовой план небесной канцелярии, либо к вам из внешнего мира, преодолевая всю идеализированность условий, начнут проникать связанные с вашим планом люди. Что внушало брошенному, не смеющему выйти из такой комнаты, Вакху надежду? Исход падения на ребро. Он мысленно рисовал себе притягательную картину таких условий, при которых у человека вдруг дал бы ошибку божественный код. Вся эта комната в его воображении медленно сгнивала и рушилась, а он был волен идти, куда вздумается, единственный из всех, по-настоящему свободный человек. Он всё сидел в этой комнате и ждал, ждал… Вакх вышел из вагона за двадцать минут до прибытия к станции, где он должен был встретить Софию. В размагниченном компасе его сердцебиения встал парк имени Горького. Натянув туговатую чёрную шапчонку, обозванную кем-то пидаркой, до бровей, он вдруг решился не опускать рук и довести авантюру до конца, то есть не писать и не звонить бывшей до тех пор, пока она первая не пойдёт на уступку и не заволнуется, куда же он запропастился. Это была своего рода проверка на честность вселенной. Искорёженные холодом деревья были до бесстыдства голыми, если им и радовались, то только извращенцы или романтики. Они точно для себя теперь выяснили, что если долго нет снега, который бы их укрыл, точно заботливая мать, не прося ничего взамен, а скорее ради морального удовлетворения о здоровье детей, у ветвей пойдёт плохой листовой приплод весной. И это не об извращенцах. Что же обеспечивает вашу жизнь, деревья? Что же определяет, какой быть материи и в какие узоры себя переливать? Однако это не так интересно, как то, почему София не звонила, не писала, не уточняла? Ей было всё равно? Наверное, она уже забыла, что ещё пару часов назад могла любить Вакха, как и прежде, ощущая, что это не взаимно, но зачем-то не проходит. Вакх всё брёл по парку, всё думал. Серый зимний свет нагонял зевоту. И вот чувство брошенности, как и все миллионы ответов на «как бы могло быть хорошо», прошли. Всё стало необязательным. А как известно, необязательное мы не делаем. Ему нравилась собственная обречённая персона, таких эгоистов ещё поискать, но разве эгоисты бывают измучены одиночеством? Тогда Вакх подошёл к дереву, страстно впился рукой в его ветвь и выломал усталый, дремотный, но вполне ещё живой, хотя и промёрзший насквозь до дрожания прут. Что-то было в этом дереве, оно казалось знакомым и забавным, наверное, среди сотни тысяч других, Вакх выбрал бы именно его. Он бы подарил эту ветку Софии вместо цветов, но теперь приговор вселенной не подлежал обжалованию, никто не ворвётся в его комнату, никто не закатит скандал, не выльет боли расставания, нужен был резонанс, нужно было придумать что-то, что могло бы сохранить искру, поддержать веру.