Вакханалия

Мышь съёжилась сперва, затем вытянула розовый носик по направлению к свету, вдохнула солнечный блик, потёрла передними лапками усики и осторожно открыла глаза. Сперва узко, затем в два ядра подсолнечника, а под конец в чёрные бусины, по размеру годящиеся в жемчужные серьги королевы Англии. Левая лапка подопытной пару раз судорожно сжалась и разжалась около стального прута клетки, будто мышь пыталась бороться, но ещё не поняла с чем именно. Всё было как обычно: стружковый настил, поилка, корм, только не было других мышей. Запахи их, должно быть, выветрились за ночь. Беленькая принюхивалась. Опасения были не напрасными. Вдруг мышь почувствовала, что прямо напротив неё стоит коричневая соседка, недавно загрызшая троих её малышей. Белая хотела воплотить долгожданный план мести в явь, но вновь осознала, что никого перед ней нет и запахи подтверждают одиночество. Она на всякий случай облизала нос и отправилась к поилке. Язычок сильно высох, с каждым шагом пить хотелось всё больше. Шарик внутри бутылочки стал в несколько раз тяжелее, белой казалось, что капли не попадают ей в рот, она чувствовала влагу, но не чувствовала скольжения воды по гортани. Тогда она отошла от поилки, посмотрела на Вакха, будто сочувствуя ему, и заплакала. В это время другие мыши, жившие обыкновенной жизнью вдруг заметались по клетке, их тревожило поведение белой, ведь она постоянно мешала им жить обычные мышиные жизни, стояла на пути к воде, стояла на пути к корму, стояла на пути к привычной игре в догонялки, она стала частью клетки, в которой их держали.   Вакх проводил свой эксперимент на протяжении шести дней, ради него он приносил на работу белый медицинский халат, который набрасывал прямо поверх куртки ночного сторожа. Даже подопытную мышь он выбрал под стать своему образу, с белой шерстью и карими глазами. В первый день она нервничала, бегала по клетке, поднималась на задние лапки, пытаясь передними зацепить, почувствовать окружающее её пространство, спотыкалась о других мышей, ничего не понимая, вставала и озиралась вокруг. На второй день, мышь оставила попытки двигательной активности, лишь вытягивала лапки к поильнику и всё смотрела в его сторону, ничего не замечающими глазами. На третьи сутки она закрыла их, но было видно, как, не понимая сложных происходящих в мозге процессов, подрагивали её усики, а коготки скребли под собой, пытаясь нащупать почву. Весь четвёртый день мышь тихо пищала что-то тоскливое и далёкое, похожее на тоску или даже веру. На пятый - она широко распахнула глаза и галопом пустилась к краю клетки, разгоняясь и гася скорость о решётку. К концу шестого дня её трупик был надёжно до бесследности втоптан сородичами в стружковый настил.