Пепел над колхозом

Худшее, с чего только может начинаться утро — осознание того, что все твои планы на день пошли псу под хвост. За окном лил проливной дождь, гремел гром, сверкали молнии. Ни о каких тракторах и речи быть не может. Черт! Меня переполняли злоба и обида на эту ебаную погоду. Именно тогда, когда я так желал встречи с Пепельницей, она решила запереть меня дома. Я лежал на кровати, перебирая струны гитары. Am, Dm… Ничего дельного не выходило. Хотя не то, чтобы я старался, мне просто хотелось заглушить шум дождя. В стекло что-то стукнуло. Затем еще раз, и еще. Блять, если это град, то я точно рехнусь. Я поднялся и выглянул на улицу. На меня смотрели два черных глаза. Я тут же распахнул настежь окно. — Ты чего тут делаешь? — Пойдем ко мне, Сигаретка. Пепельница глядел на меня, ослепляя улыбкой. Он стоял под дождем, совсем не пытаясь от него укрыться. — Ты ж так простудишься. — У меня дома никого, батька до сих пор у Кольки. Пойдем, я самогонкой угощу. — Э-эм, подожди, сейчас выйду! Я побежал просить что-нибудь, чтоб укрыться от дождя. На вопросы, зачем мне в такую погоду куда-то идти, ответил, что забыл кое-что важное в тракторе. Мне отдали кусок плащевки. В каком-то смысле, это даже лучше зонта, ведь укрыться смогу не только я. Мальчишка ждал меня у калитки. Жестами я показал ему подлезть под плащевку, он тут же юркнул ко мне. Быстрым шагом мы направились к его дому. Я уже бывал во дворе Пепельницы, но лишь сейчас заметил, насколько его домишко меньше председательского. Мы зашли внутрь, Максим тут же стянул с себя сапоги и включил свет. Одинокая лампочка Ильича осветила горницу. Внутри было всего две комнаты, первая напоминала кухню, в ней была печь, у окна стоял стол, по углам расставлены шкафчики. Проход во вторую скрывался за кружевной полупрозрачной шторкой, но даже с порога я видел, что там совсем мало пространства. Дома было пусто, неуютно, на виду вещей почти не было, отчего казалось, что место и вовсе заброшено. — Разуйся, — сказал мальчик, повесив плащевку на крючок у двери. Я разулся. — Ты весь промок, Пепельница. — До нитки! — Снимай с себя одежду, тебя просушить надо. Где у тебя полотенце? Максимка показал на печку, а сам скрылся за шторкой. Пошарившись, выбрал самое большое и поспешил за мальчиком. Пепельница сидел на кровати, рядом с ним лежали мокрые вещи. Я и не замечал, насколько он худенький. Он всегда носил широкие рабочие штаны и большую, скорее всего, отцовскую куртку, в которую его можно было бы завернуть трижды, щуплое тело за всем этим не было видно. А в бане мне некогда было его рассматривать… Сейчас же я не мог отвести от него взгляд. — Мне ж холодно так сидеть, Сигаретка. — С-сейчас, прости. Я подсел к нему на край кровати и закутал в полотенце. Максим поджал ноги и пододвинулся ко мне. — Теперь тепло? — спросил я, вытирая его волосы. Мне было неловко касаться его, даже через полотенце, а он же выглядел так спокойно, будто бы во всем этом не было ничего странного. Почему я вообще его вытираю? Я должен был просто отдать ему эту тряпку и подождать в другой комнате. Почему он совсем никак не реагирует на мои поступки? С этой мыслью я убрал руки с его головы, но тут же их схватил Максимка. — А почему ты всегда холодный? Потому что ты кровос... Нет, как же там… — Вампир? — Вампир! Тощна! Ну так поэтому? — Да, поэтому. — Так ты замерз поди! — сказал Пепельница и тут же повис у меня на шее, укрывая полотенцем. От его горячего тела все в голове помутнело. Он меня обнял? И что мне сделать? Обнять в ответ? А если он обнял по-дружески? Или, может, это вообще не объятие? — Н-не надо, слышь, — наконец выдавил я, отодвигая его. — Ну ты смотри у меня, если замерзнешь — говори! Пепельница подскочил с кровати, скинул полотенце и направился в другую комнату. Из-под занавески было видно, как он рылся на печи. Я огляделся. Помимо кровати в комнате стояла тумбочка с лампой, кресло и небольшое трюмо с мутными зеркалами. На стене висел ковер. Было темно от пасмурной погоды, а из-за шторки свет проходил нехотя. Даже моя временная комната у председателя выглядела уютнее. — Смотри! — воскликнул Максимка, зайдя в комнату в одной рубахе и с большим красным баяном. — Ты штаны-то надень! — А у меня одни были, которые мокрые. Баян-то мой нравится? Рубаха была ему велика, почти до колен, рукава завернуты. В ней он казался совсем маленьким и хрупким. — И ты играть умеешь? — Умею. Хочешь, спою? — Ну давай. — Так, ща. — Пепельница сел на кресло, ставя пальцы на клавиши. — В лесу родилась ёлочка, а рядом с нею пень, и пень просил у ёлочки четыре раза в день. А ёлочка ответила: «иди ты нахуй, пень; когда пойду на пенсию, еби хоть каждый день.» Я чуть не наебнулся со смеху, аж слезы пошли от неожиданности. Он же продолжал: — Мой милёнок повар — супер! Из кастрюли валит пар. Держит хуй в кипящем супе, чтобы гуще был навар! У меня милок затейник, его знает все село. На башку кондом наденет — очень даже весело! Милый мой красивый очень, да и я красавица. Только он меня не хочет, ему брат мой нравиться! У меня заболел живот со смеху. То, как этот милый мальчишка пел пошлые частушки, было невероятно уморительным. Наконец, он остановился и с довольным видом поглядел на меня. — Хорошо? — Ты откуда такое знаешь-то? — спросил я, пытаясь прекратить смеяться. — Так это ж девки все поют! Ходют на реку, мне играть говорят, а сами поют. — У тебя очень хорошо выходит. — Спасибо. Это я больше знаю, просто забыл. А ты на баяне умеешь? Он положил баян на кресло, а сам снова сел рядом со мной. — Нет, я на гитаре только. — Ого! А мне сыграешь? — Может, как-нибудь и сыграю. — Обязательно сыграй! Я попытался придумать, что бы мог такого ему сбацать, но ничего дельного не пришло в голову. Разве что «В эту темную ночь». А там на суку… — Слушай, Пепельница, а с кем ты живешь здесь? — С батькой и Жужей. — Жужей? — Это собака моя, она в ограде у нас живет. — А, понял. И что, больше никого? Он кивнул. Наконец, я понял, почему так неуютно было в доме. Здесь не было хозяйки. Некому было позаботиться об этом месте. Герасим Андреевич — мужчина серьезный и занятой, а Максимка еще сам нуждается в заботе. Мне даже стало как-то жаль мальчика, захотелось забрать его к себе. Правда, из меня тоже хозяйка никакая... — Я тебе самогонку обещал, — вдруг сказал он и снова вышел из комнаты. — Да не надо, слышишь? — Но я обещал! — Я все равно не пьянею, не переживай. Пепельница затащил большую бутыль с двумя гранеными стаканами. — А спорим, я больше тебя выпью и не запьянею! — Да я ж сказал... — Нет, спорим! — Ладно. Наливай. Но не ной потом, когда проиграешь. — Это ты проиграешь! Он налил по полстакана нам обоим и тут же осушил свой залпом. По его лицу стало ясно, что вещь эта ядреная. Я тоже выпил. Вот же гадость. Не пил спиртного уже под сотню лет, и вообще не скучал по нему. Даже до обращения мне нужно было очень много, чтоб почувствовать опьянение, а после с этим стало еще тяжелее. Я посмотрел на мальчишку. Вообще, мне даже хотелось проиграть ему, но его уже стало развозить. — Ты как? — Стеклый как трев-звышко. — Заметно. — А ты правда чтоль не пьянешь? — Ага. — Ну-к, держи, между первой и второй... Мы снова выпили. Максим закашлял. — Все, хватит с тебя. — Да не, это я так. — Не пей больше. — Пом-чему? — Я так сказал. Ты вон, уже заплетаешься, запьянел, значит, и проиграл. Это будет твое наказание. — Вот же… Ты вообще никогда не пьянел, Сиг-раретка? — Ну, когда был человеком... — А вампиром? — Один раз. Друг угостил кровью человеческого пьяницы. Даже не знаю, за сколько он ее приобрел, но это тот еще деликатес, пробило тогда нас знатно. Знаешь, кровь человеческая сама по себе приятно дурманит, а там еще и консистенция такая. — А почему это дорого? — Ну, потому что натуральная. — Это как? — Это у человека ее взяли. Мы ж обычно не этим питаемся. — Правда?! — Ага. Мы б уже всю живность перебили, если бы не искусственная кровь. Это раньше, когда вампиров сотня была, людей для пропитания хватало, а теперь и вас меньше, и нас больше. Повисло молчание. Видимо, ему нужно было время, чтобы переварить информацию. Я тоже призадумался. Большинство из тех, с кем я пересекался, уже знает, что люди в мой рацион не входят, и потому не сторонится меня, а Пепельница, кажется, до сих пор был уверен, что я кровопийца. Почему тогда не боялся? — А хочешь меня попробовать? — В-в смысле? Вопрос застал меня в расплох. Его худенькие ножки, еле прикрытые рубахой, возбуждали воображение, в памяти всплыли воспоминания о бане. Мозг даже не пытался трактовать его слова как-то иначе. Еще немного, и я готов потерять контроль над собой. — Ну я ж пь-аный. Хочешь моей крови? — Нет конечно! Я-я ж убить тебя могу. Я кусать не умею. И не знаю, сколько могу пить. И вообще, это очень больно! — Ну пожа-алуйста, — жалобно сказал он, залезая на меня. Его взгляд был мутным. Он положил свои руки ко мне на плечи, сам немного привстал на коленках, так, что я уперся губами в его нежную шею. Он точно пьяный, очень пьяный, совсем не понимает, что творит. Я оказался не в силах его оттолкнуть. Он пах парным молоком и хлебом и пылал теплом. Губы сами стали целовать его кожу. — Ты уже пьешь? Это ж не больно… Руками схватил его за зад и прижал к себе. Его рубаха была расстегнута почти до пупка, я начал спускаться от шеи к грудь и плечам. Дыхание мальчика стало прерывистым, и это еще сильнее заводило меня. — Ты очень сладкий. Мне хочется тебя всего. Что-то твердое уперлось мне в живот. Я задрал ему рубашку и уставился на его семейники. — Хочешь, я сделаю то же, но здесь? — спросил я, проведя рукой по его паху. Ответа не последовало. — Пепельница? Я поднял голову. Мальчик смотрел на меня, чуть приоткрыв рот, щеки горели румянцем. Он выглядел так предательски наивно, что мне стало стыдно за свой вопрос. Я посадил его на колени. — Напился? — спросил он почти шепотом. Я улыбнулся. Вряд-ли Максюта что-то из этого вспомнит. Может, этим стоит воспользоваться? Чуть подумав, я сказал: — Поцелуй меня. Пепельница похлопал глазами и поглядел на меня, пытаясь понять, чего я от него вообще прошу. Я не ожидал от него никакой реакции, скорее мне просто хотелось произнести это. Но внезапно он прижался своими губами к моим. По коже пробежались мурашки. Максим замер, не зная, что делать дальше. Это было тяжело назвать поцелуем, но все внутри трепетало. Мысль о том, что мой мальчик нецелованный, заставляла сгорать от вожделения. Спустя несколько секунд я все-таки попытался превратить касание в поцелуй, языком приоткрыв ему рот и шевельнув губами. Максюта поддался и подхватил мои движения. Я обхватил его за талию. В ограде послышались лай и матерные крики. Я резким движением откинул мальчишку с себя на кровать и побежал в соседнюю комнату за ботинками и плащевкой. Обувшись, вернулся к Максюте, поцеловал его в щечку и вылез в окно. Дождь уже кончился.