Зависть (2) Зависть богов

— Римма, не пытайся меня надурить, я вижу, что ты не искренна в своем раскаянии. — непреклонно вменял отец. — Ты разве не понимаешь, что мы с мамой только заботимся о твоей вечной жизни? Душа вечна! И путь к спасению лежит через Христа. Ты должна принять его всем сердцем и уйти с ложного пути! Когда-нибудь ты скажешь нам спасибо за это. И как я могу объяснить, что мое сердце занято? В нем поселился рыжий бог. Что я могу поделать со своим сердцем, если оно даже не принадлежит мне? Я вижу нереальные вещи, я парфюмер, я маньяк. Вся моя душа рвется в одном направлении, к ней. Чтобы видеть ее, слышать ее, восхищаться ею во всех проявлениях. От одного ее легкого прикосновения у меня сносит крышу, у меня переворачивается все внутри, и я ловлю катарсисы. Я не могу справиться со своими чувствами, они переполняют меня. Я не могу даже назвать это любовью, потому что это слово кажется слишком поверхностным и потасканным, в отличие от того, что я чувствую к Зое. Я любила собаку, любила свою семью, любила пожрать в конце концов. С Зоей было что-то совсем другое. — Но папа, я раскаялась! — лицемерие безгранично. Лицемерие правит миром. Это совершенно иной уровень мышления! С ним можно и голой на танк с иконическим флагом. — Сено это только сено и ничего, кроме сена. Бог — это путь к свету, истине и жизни!.. Я уже двести Отче наш при тебе прочла. Дайте что-то еще почитать? Ну кроме Д. Лондона, Г. Мало, Ч. Диккенса и прочих, литературу которых Сашка активно таскала из местной детской библиотеки. Ей на каникулах заняться нечем. Откуда она у нас такой чтец, еще и в шахматы пытается играть — было загадкой. От безысходности и недоступности интернета я начала подхватывать ее книжки. Но я бы лучше почитала волнующие рассказы про секс. «Только родителям не говори, но я тебя понимаю», — сказала мне в тайне Саша на днях. Упаси боже, подумала я: ей всего десять — рано еще меня понимать! Хотя она, наверное, имела в виду вопросы чисто по вере (моих мыслей про секс она же не знала?). Ночью я лежала в своей кровати и думала, что я никогда не выйду из этого дерьма. Время шло, а ничего не менялось. Да, я училась в институте и вроде как получала высшее образование. Да, я сменила работу с обслуги в фастфуде на обслугу(!) в магазине нижнего белья. Но я лежу в тех же стенах, с тем же потолком. Это не изменится завтра или послезавтра. Это не изменится никогда! Даже когда я перееду в Питер, начну жизнь вроде как в другой квартире вместе с Максом, вдали от родителей. Самостоятельно, свободно. Но разве я не увезу все эти стены с собой? Где-то внутри себя. Пройдет еще года три, когда я окончу учебу и начну работать на полную ставку, возможно, даже с неплохой зарплатой. И мне будет хватать на платья, и я смогу носить то, что я хочу. Но будет ли мне хватать на свободу в чем-то еще, или каждый кусочек я буду отвоевывать с боем, запросто отдавая годы терпения и ожидания? Везде будут свои потолки, ты упираешься в них, и затем в новые их, и ничего не изменится никогда! Такую вечную жизнь мне предлагает отец? Но я не хочу такую вечную жизнь! Я не мужчина, мне не нужна власть или территории, но я бы пусть голая на танке да хоть с иконическим флагом хотела отвоевать просто жизнь, просто счастье. Я чувствовала себя бесконечно одинокой. Ничего не изменится. Все никчемно. Все уходит в пустоту. Все эти дни домашнего ареста я находилась в постоянном стрессе. Что Зоя подумает, решит ли она оставить меня? Ожидание нависало дамокловым мечом, словно всегда присутствовавшим в наших отношениях, но теперь становившимся сильно реальным. Но и после визита Зои ко мне на работу это чувство и страхи остались. Я фантазирую с ней жизнь, которая никогда не случится. В капкане своих чувств, желаний и иллюзий. Ничего не изменится. * На следующий день, в четверг, вымыв полы по всей квартире, я попросила у родителей ноут, сославшись, что нам на каникулы якобы дали задания для самостоятельных занятий. Мне хотелось погонять по инету или хотя бы поглазеть сериал. Зомбоящик я не переваривала категорически и давно, у меня была на него стабильная аллергия; Сашкины книжки уже видеть не могла. К слову сказать, гадючке Насте с понедельника я объявила бойкот, а младшенькая Маша не разговаривала со мной, приняв словно на личную обиду, что я типа отказалась от Бога (хотя я не отказывалась!). Так мы и существовали все это время, разделившись на два лагеря, бойкот на бойкоте. — Ну давай занятия! Вот как раз и посмотрю, чему вас там учат. — сказал батя. Я выругалась про себя. Ведяшкина, что ль, на ютубе включить? Он был сторонником идей ультраглобалистских заговоров элитарных компонент, с последующим разумеется рабством обслуживающего гетто, постоянно кричал на лекциях про крах капитализма, который должен был произойти еще тридцать лет назад, до распада СССР (но открытие нового рынка продлило жизнь экономического порядка). В ряде прочего Ведяшкин советовал почитать книжку своего коллеги (или конкурента) про оргазм богомола. Вообще эти два препода вещали очень подобное друг другу, и я уж не знаю, кто у кого слизывал. А может, за одним столом поднимали чарки за упокой капитализма, и все никак не могли похоронить. — Да что за фуфло? — негодовал отец. — Лучше б не смотрел! Мало того, что говорит с кучей непонятных слов, так что мне теперь с этой информацией?!.. Нет, не будет ничего такого! Бог все видит, Боженька не допустит! Я вовремя прикусила язык, что вообще-то (может, и с дозволения) веками существовало и рабство, и феодальное общество, и крепостное право. Тем более помолчу, на каких костях строилось богатство Рокфеллеров и прочих. — Да, папа. — кивнула я. — Одно, что мне понравилось: он верно сказал, что дети, растущие при любви и поддержке родителей хотя бы до семи лет, как это, — отец пытался вспомнить точную формулировку, но получилось что-то лишь приближенное: — психологически защищены от всех сторонних влияний и манипулирований. Ты ведь росла в большой любви, Римма. Мы с матерью всегда давали вам всю любовь. — Да, папа. Отец помолчал. — Нет, ну что за фуфло? Все эти экономические процессы: достал счеты и считай! А то эти элиты, рабство, борьба за власть. Тьфу. Мне теперь что с этим делать?! Или тебе? Вообще зачем такое образование?! Фуфло это полное, а не образование, знания эти — к чему? — Бог дал свободу воли. — тихо проговорила я. — Дальше ты уже сам выбираешь, что с этим делать. * Когда я училась в девятом классе одна Марь-Иванна (на самом деле Надежда Васильевна) заставила меня прочитать «Скотный двор» Джорджа Оруэлла. Случилось это в порядке ультиматума. — Так, Боброва, выбирай, в какой руке. — сказала Надежда Васильевна, выставив кулаки над столом. Это была низкая мужеподобная и пухлая женщина средних лет с крашеными волосами. На ее щеке пролегал глубокий шрам, и она носила ассиметричную стрижку: с одной стороны короткие волосы, с другой (где шрам) — вроде удлиненной челки. Надежда Васильевна была КАК БУДТО добрая. От нее всегда пахло терпко-сладкими духами, оптимизмом и красивой речью. Она преподавала литературу и русский, но когда-то в прошлом была культурологом, и периодически любила уходить в вопросы искусства и прочих философствований. Несмотря на то, что Надежда Васильевна пыталась выглядеть современной, для меня она просто была старой. Многие в школе за глаза называли ее лесбухой, а в то время я крайне негативно относилась к этой теме. Возможно, именно потому, что наглядным примером выступала как раз Надежда Васильевна. Но если бы на ее месте была, например, Зоя Витальевна, кто знает… — Это так решится, четверку вы мне выставите или пять? — я недоверчиво смотрела на училку с ее протянутыми пухлыми кулаками. Она же типа добрая, она не могла так поступить! Или могла? — Выбери. — улыбнулась Надежда Васильевна. — Смелей, ничего страшного не случится. У тебя в любом случае будет шанс получить пять. Так, левая от лукавого — пусть тогда правая! Я указала на ее руку. — Замечательно. Тебе выпал изумительный шанс познакомиться с блистательным произведением «Скотный двор» Джорджа Оруэла, после чего, ответив мне на вопросы, сможешь получить заслуженную пять. Ведь намного приятнее заслуженная, не правда ли? Нет, не правда — можно совсем не заслуженную, а просто пять! Мне будет очень приятно, обещаю! Я хмуро взирала на училку и молча взяла протянутую книженцию. — Я знаю, ты читаешь быстро. — продолжала училка. — Мы поступим так. Сейчас ты сядешь за последнюю парту. У меня еще две пары: ты в это время почитаешь, оставив телефон у меня на столе, чтобы не возникло искушения заглянуть в интернет. — Надежда Васильевна задорно подмигнула. — А после мы начнем разговор. Уверена, ты справишься. У тебя математический склад ума, однако мы уже научились делать многие выводы по разбору путем простых вопросов: «На что то или иное обстоятельство указывает? Что оно может значить?». А вот с метафорами, аналогиями и аллегориями ты явно хромаешь. Я хочу, чтобы ты научилась их понимать. Просто держи в голове вопросы: «Зачем это тут и почему именно это? На что оно похоже? Что это может значить?» С чувством незыблемой нелюбви ко всем скрытым метафорам (к ним, как вы наверное уже догадались, относились аналогии, аллегории и прочая мурня, почему-то имеющая отдельные названия), я уселась за последнюю парту. Читаю я действительно быстро и немного задом наперед. От начала абзаца я сразу перескакиваю в конец, а потом среди столпотворения слов посередине пытаюсь ухватить суть, выбирая значимые и игнорируя всякие эпитеты и прочие разводы речи. Но я же не знала, что это книжка про ферму! Зачем мне читать про животных?! Я думала, что название — это уже метафора, а на страницах появятся люди. А тут какие-то говорящие животные творят и болтают всякую чепуху. Что тут вообще может быть значимого?! Как, что мне тут выбирать? — Ну-с, Боброва. — попрощавшись с последним учеником, вышедшим за дверь, спросила меня Надежда Васильевна. — Что ты мне скажешь умного? — Но я изначально думала, что в названии уже и есть метафора! — выпалила я. — Тааак…! — протянула Надежда Васильевна, и я начала понимать, что куда-то попала. Я не знала, куда, но куда-то своим предположением я точно попала, судя по выражению училки. — Я думала, что там будут люди. — стараясь сохранить нейтральный тон, чтоб не выдать обескураженность по поводу животных, сказала я. — Тааааак. — Животные ведут себя как люди. — Или люди как животные. — ухмыльнулась Надежда Васильевна. — От перемены мест связь не меняется. Тааак. И что же нам показывается? Как называется набор людей? — Общество? — Почему так не уверенно? — с подозрением прищурила училка. Я начала напрягаться: надо увереннее, а то лишит пятерки. Ошибиться — меньше беда, чем сомнения, которые могут на корню испортить всю мазу. Пора болтать все, что знаю про общество! Но с усложнением задачи — придется опираться на образы животных фермерского произведения. В общем, это я и сделала. — Теперь ответь мне на вопрос, Римма. Что по-твоему значит фраза: «Все животные равны, но некоторые равнее других»? — Что любое равенство — имитация. — Пожалуй, лучше и не скажешь. — покосила на меня Надежда Васильевна. — Заслужила свою пять. — она потянулась за журналом. — А можно тоже вопрос? — решилась я. — Пожалуйста. — Зачем мне вся эта информация из литературы? Что мне с ней делать по жизни? Я имею в виду, зачем мне знать, что на какой-то верхушке или в элите сидят власть имущие, какими бы они не были, до которых я все равно никогда не дотянусь? Что мне с того? Я их изменю; что-то изменю — НЕТ! Это же просто мусор в голове!? — Ну как же какими бы не были? Известно какими. Циничными свиньями. Именно такие доходят до власти. Но они попадаются и в любом коллективе и микроиерархии. А с такими ты еще ой как столкнешься по жизни! Очаровывающими циничными свиньями, кажущимися с правильным установками и красивыми на словах, но заботящиеся только о своих удовольствиях и интересах. Очень гнилые люди. А цинизм — прилипчивая зараза, передающаяся воздушно-капельно, потому что кажется здоровым и верным, но он никогда не ведет к счастью. Опять начались ее нравоучения. Лучше бы вообще ничего не спрашивала. Но что-то меня прорвало: — Но вам-то зачем все это? Поставили бы просто пятерку, я же все по учебе делала. Зачем вам, чтоб я понимала скрытые метафоры или не становилась циничной? И почему возитесь именно со мной? Вон у людей трояки — им бы четверки хоть. — Ты умная. Может, из тебя Шекспир выйдет! Хоть рэпчик сочини, или что у вас там сейчас в моде? — Надежда Васильевна криво хмыкнула. — Если бы ты выбрала другую руку, то я бы поставила пять без всяких чтений. У нас как в фильме «Матрица», видела такой? — самодовольно с ухмылкой. — Только Нео там знал, что выбирает, а тут рука выбрала тебя. Да что ж ей так скучно-то на старости лет, что заняться нечем?! — Но я же не хочу быть избранной, я хочу просто пять за четверть! К чему все эти фокусы? — А фокусы по жизни нужны, Римма. — с какой-то хитростью. — Именно они определяют возможность престижа. — Знаете что! — возмутилась я. — Да я такую мурню напишу, что вы подавитесь! — А ты напиши! Я посмотрю, какая мурня, как ты говоришь, получится. Мозги не спрячешь. Думаешь, Шекспир специально шедевры создавал? А вот так получилось! — эмоционально развела руками Надежда Васильевна. — Я вон тоже, когда диплом учителя забирала, думала наших деток учить буду, людьми сделаю. Так мало того, что НЕ НАШИХ, потому что больше половины приезжих — чурок, прости господи; мало того, что к ОГЕ и ЕГЭ исключительно по схемам и шаблонам, как дятлы, долбим, так еще ты у меня — гадкий утенок — последняя жалкая надежда из всего потока: хоть о тебе подумать как о Шекспире! — учительница мечтательно улыбнулась, словно своим глубоким думам. — Так что привет, Боброва, в Матрицу. — заключила она. — Да я вам такую матрицу с ошибками напишу, что всю программу поломает! — заметив у Надежды Васильевны лишь разжегшийся от моих слов взгляд, я решила действовать решительно: — И вообще — никогда писать не буду! — Это ты так решила убить НАДЕЖДУ. — театрально взялась за сердце Надежда Васильевна, изобразив печально-страдальческую моську. — Но почему именно я, я просто не хочу в этом участвовать. И что мне делать с мусорными знаниями? Инопланетян-захватчиков — не, не видела!.. Хм, если только это не очередная метафора, будь они не ладны!? — Римма, ты чувствуешь ложь и насилие во многих планах: этическом, ментальном, моральном, нравственном, психологическом, духовном, экономическом. Экономический тебе особенно знаком, не обижайся только: вы живете, прямо скажем, небогато… — Надежда Васильевна достала из ящика пару альбомов с репродукциями, и принялась листать глянцевые страницы. — Я долго гадала, почему ты всей душой ненавидишь литературу. Честно скажу, сначала я считала тебя туповатой, с придурью и вздорным характером, который ты умело маскируешь лицемерным потаканием и напускной покладистостью, хитрО вообще-то. Ну и немного тю-тю считала, ты бываешь чрезмерно эмоциональной. Впрочем, у многих подростков так, думаю, выровняешься. — учительница тем временем нашла в альбоме то, что искала, и теперь на развернутой странице красовалась картина притчи о слепых, идущих в пропасть. Рука Надежды Васильевны успокоенно легла на разворот. — К чему я? Про литературу. Ты ненавидишь творческое насилие, попытки повлиять на твое восприятие, которое ты защищаешь. И это делает тебя, ВОЗМОЖНО, одной из малой горстки зрячих. Что ты с этим будешь делать дальше — я не знаю. Ты же из семьи верующих, так что должна понять словосочетание: СВОБОДА ВЫБОРА. — Это такая метафора? — после всех фокусов что еще ожидать? — Пять, Боброва! Дважды пять… — с налетом грусти. — Я вот пытаюсь, по мере сил, направить подрастающее поколение, хоть что-то дать из знаний. Но что лично ты будешь делать со всем этим — решать тебе. От загруза у меня начинал вспухать мозг, и появилась резкая усталость. Но я не хочу в этом участвовать! Кричало все во мне, однако следовало согласиться, чтобы эта старая женщина просто от меня отстала и больше не мучила своими нереализованными надеждами и тоскливыми желаниями. — Хорошо. — смиренно кивнула я. — Насилие во всех ракурсах — вот твоя тема. — тут же определила за меня Надежда Васильевна. Да она просто издевается?! Почему как только произносят о свободе выбора, сразу пытаются ее чем-то занять за тебя? — Вот это триптих «Сад земных наслаждений» Иеронима Босха… Когда я увидела следующую картину, к щекам прилила краска, а пухлые губы учительницы начали расплываться в отвратительно пошлой влажной улыбке (или мне так показалось в тот момент). — Ставьте хоть дважды пять, хоть делите на десять, я не буду участвовать в ваших извращениях! — ранец был при мне, на плечах, все это время я стояла у учительского стола, но теперь от него бежала, сломя голову. — Боброва, стой! Ты не так что-то поняла!.. — кричала в след Надежда Васильевна. — Это шедевр мировой культуры!!!