Зависть (2) Зависть богов

— Ляг на меня, Рима. — негромкое. Я косила на отложенный в сторону страпон. Значило ли это обстоятельство, что Зоя передумала лишать меня девственности? При этом заложив прорву потенции? Как математика, в литературе меня научили ориентироваться на обстоятельства (о чем говорит то, а про что говорит это?), чтобы разгадывать смысл сюжета. Сюжет зачастую был и вовсе не важен — важнее лежащие под ним идеи какого-нибудь далекого чувака автора (а иногда умершего вместе с целой эпохой). Но мне был важен сюжет! Верните страпон на место! Думаю, любой нормальный человек в моем положении испытал бы то же. Особенно — посидев у Зои на коленках. Тургенев бы испытал, Пушкин бы испытал, Толстой бы испытал (хоть и дедушка)! Они все бы испытали! Я была совершенно уверена в этом! Но в жизни было совсем не так, как в литературе: одно обстоятельство могло вовсе не служить другому. И вообще какая-то чехарда, катавасия, ничего упорядоченного! В жизни были свои правила (дайте танк!). — Так хорошо? — я накрыла Зоино горячее полуобнаженное тело своим, опираясь на руки, и мы вновь соприкоснулись животами. — Да, хорошо. — синие глаза на меня, в меня.  В них все же горел огонь сексуального возбуждения, но говорила Зоя почти ровно, хоть и с хрипотцой. — Давай просто поболтаем. Хочешь, про литературу? Не давай! Заберите отсюда литературу! — Уж сразу про философию: обсудим Платона, например? — пробурчала я, имея в виду конечно расхожее понятие платонических отношений, чего-то другого за Платоном я не особо знала. — Прижмись, пожалуйста. — Зоя прикрыла глаза, тихо постанывая. — Хо-ро-шо, давай про Пла-атона. — отрывисто выдохнула она. — Ты передумала? Зоя метнула на меня взгляд, но довольно скоро поняла, о чем вопрос. — Я и не думала переходить границы. Римма, я все тебе сказала, как будет. Сначала ты уйдешь от Макса. Но я от него не уйду!? Что тогда? — Почему? — я с бессильным стоном уткнулась в ее шею. До чего невероятным было прилегать к ее волшебному телу своим. От нее исходил запах духов и ее личный, особенный, уникальный. Непередаваемый и ни с чем не сравнимый. — Почему ты так упорно держишься за это? — Потому что я себе поклялась. Если я нарушу эту клятву, то что будут значить другие любые мои клятвы? Мои клятвы священны! Если человек ни за что держится, то он плавает, а когда израсходует силы, скоро тонет. — Но ты ходишь по тонкому льду. Если ты хочешь не допустить, чтобы я кончила, это может произойти случайно. — сопя, я пробиралась к ее уху. Мне хотелось пососать мочку, зацеловать всю шею, но я не решалась, боясь вызвать очередное недовольство, поэтому просто сопела, перенося колени на кровать и обнимая Зою своими бедрами. Я буквально таяла и растекалась от переполняющих чувств. — Иногда я бываю очень близка. — Случайное не считается. — бормочуще. Как это напоминало мои процедуры со СЛУЧАЙНО попадающими по эрогенной зоне струями душа! Я уткнулась носом в Зоину щеку, мне хотелось немного придушить эту женщину. — Но Зоя, чего ты можешь бояться? Ты успешная зрелая женщина. А конкретно ЭТА клятва не совсем даже взрослая, а какой-то детский каприз. — Все относительно. Успешная? Есть те, у кого унитаз стоит дороже, чем моя квартира, которая еще не совсем моя. — усмехнулась Зоя. Было вообще-то очень жарко, и она понажимала на пульте кондея. Прохладные потоки начали обдавать наши распаленные тела. — А чем больше денег, тем больше ты печешься о том, чтобы сохранить и приумножить. И тем больше ощущаешь малейшие изменения в минус. Ты думаешь, что этого никогда с тобой не случится, что ты не такой, как другие, что ты сильнее-выше-осознанее над всем этим, но однажды все больше замечаешь за собой, что где-то включается ненужная паника; что ты паришься по малозначимому; что тебя засасывает. Остро ощущаешь, что недополучаешь в гонке того, к чему привык, и это становится как удар, хотя на самом деле ничего особо критического не происходит! Вот сейчас, как ты знаешь, концерты из-за ковида постоянно отменяются, активности упираются в глухую стену, никому ничего не надо, акции нестабильны, дивиденды падают. Ну и ладно, жить можно, и даже ни в чем себе не отказывая, это не какая-то катастрофа, но ты же уже привык к эйфории вознагражденных усилий! А тут: сделай больше — получи меньше. Как будто резко спустился на десять ступеней ниже. Вот тебе и бог из машины… Я уже задумываюсь, чтобы менять направление. Кто знает, на сколько еще эта байда с пандемией затянется. Хотя Зоя не любила распространяться о жизни, вскользь мелькало что-то в смс, поэтому ее неурядицы не были для меня особым известием. Я впервые слышала про недостачу эйфории, однако еще больше меня возмутила сантехника. — Но квартира в ТАКОМ месте и с ТАКИМ видом — лучше унитаза! — Все относительно. Взрослая, говоришь? — продолжала излагать Зоя. Видимо, весь сексуальный пыл решила перекрыть (и закатать в асфальт) жизненной тщетой. Хочешь охладить женщину, поговори о ее проблемах. Но в этом случае Зоя решила охладить себя сама. И эта хитрость, как и многие другие, ей вполне удавалась. — Возьми людей постарше: для них и я буду просто девочкой. — Какая же ты девочка, если женщина!? — я не хотела сдаваться, но мне особо ничего не оставалось: ерзать и изнывать без отражения тоже было некомильфо. — Женщина-девочка. Подрастешь — поймешь. — Ты скрытая садистка, а не девочка. — Зачем же скрытая? Я явная! Явная садистка. — утвердительно. — Только с тобой мазохистка какая-то. — последнее тише. — Ты могла бы зарабатывать на своем таланте и не жаловаться, что чьи-то унитазы дороже. Полно богатеев, которым нравятся такие игры. Чем не направление для скучающих в пандемии? Зоя напряглась подо мной, но я как раз случайно держала ее руки, и прижималась к ней, сковывая движения. Вероятно, не будь этого, получила бы (поделом) смачную оплеуху, настолько дико загорелся взгляд моего рыжего бога. Но я напрочь теряла инстинкт самосохранения: мне хотелось немного сдохнуть от того, что она так близко и так далеко. Я была зла от неудовлетворенности и ее игр, а где-то в логической цепочке заодно все больше понимая, насколько слова о ненавистной слабости параллелили и с самой Зоей, внутри нее: она ненавидела проявления собственных слабостей в себе, и от того так рьяно выливала тогда (после экзамена) на меня, готовая разрушить нашу связь. Она, кажется, всегда готова была разрушить нашу связь, и где-то в глубине души я не прощала ей это. Но даже не то служило главным обстоятельством, почему я позволила себе такие речи в отношении Зои. Мне хотелось немного встряхнуть, разозлить ее, чтобы убрать налет самопринижения в системе относительности. Результат не заставил себя ждать. — Ты меня сейчас в какие шлюхи записываешь, хамло!? — Зоя, ты безотносительно, абсолютно прекрасна. Я только это хотела сказать. Мои беспритворные, идущие от сердца слова подействовали примирительным образом. Зоя мгновенно расслабилась и даже на веселой ноте насмешливо выдала: — Как там у Достоевского? Вы нас черненькими полюбите, беленькими нас всяк полюбит? — вероятно, это была не совсем цитата, и прозвучало вопросительно. — Так меня полюбишь? — Ты не веришь в любовь. — Но ты же в нее веришь. Хороший способ вытянуть признание? Оно правда ей надо? Или просто для галочки? Я смотрела в глубокие глаза и не могла понять. Зоя вся была слишком загадка для меня. Хотя какие-то моменты я интуитивно улавливала, но никогда до конца не понимала, о чем она думает. — Зоя, я очень много к тебе чувствую, но я не знаю, чем именно это называется. Может, впрямь какое-то лютое захимичивание, химия гормонов. У меня от тебя химический состав меняется, это совершенно точно. Я с тобой не могу принимать на веру то, что не близко тебе, я могу верить лишь в то, что тебе будет понятно, — ну если честно, на последнем предложении я сама не совсем поняла, что сказала, но я вроде пыталась вложить всю искренность души. (Киньте в меня камень все, кто всегда идеально знает, о чем говорит!) Зоя пошевелилась подо мной, но теперь я не препятствовала. Она приложила ладонь к моей щеке и проникновенно произнесла: — Давай договоримся об одной фразе. Когда уйдешь от Макса, напишешь или скажешь: я только твоя. Я пойму. Я заколдовано смотрела на ее губы. — Римма, ты слышала? Повтори. — Да: я только твоя. — мурашки пробежали по коже. Это было всего лишь требуемое исполнение повтора, но такое голодное.