Зависть (2) Зависть богов

Чуть позже Зоя сказала: — Оксана, кстати, обиделась. Я забыла ее просветить, что мы не встречаемся, а имеем временную интрижку. Она увидела тебя, сделала выводы, пристала с вопросами, какую-то ахинею городила. Пришлось выкручиваться. — Но ты же всех забываешь просветить! — Иногда не всех. Что делать — дырявая голова. — ухмыльнулась Зоя. — И как ты выкручивалась? — Сказала, что ты ебанутая, помешалась на мне и преследуешь. А подзывала я тебя тогда исключительно, чтобы провести строгую беседу на этот счет. Про то, как ты меня заебала. — Ты шутишь?!.. Нет, ты не шутишь. Ты совсем, что ли? Это же… предательство? Я не должна тебе в жизнь этого простить. — Я же не лезу, что ты плетешь Максу. — напомнила Зоя (я заткнулась с прощением). — Это не я такая — жизнь такая. Что мне было делать? Не люблю, когда люди думают плохо. Это уже, знаешь, на автоматизме, — у Зои был светлый даосский взгляд, — улаживание конфликтных ситуаций. Или мне надо было что, ее бред мусолить? Сам себе выдумщик: у нее там своя картина мира сформировалась на трех китах. Мне прикажешь разгребать? — Но теперь она думает плохо обо мне! — Тебе с ней детей не крестить, выдохни. — Зоя. — Что, Рима? — Как мы живем в такой жизни? — Что ты предлагаешь? Я снова заткнулась. А вдруг у кого-то лучше, а вдруг у кого-то правильнее? А вдруг они никогда не предают, не врут другим и не лицемерят с ними? А если предают, то другой ни в коем случае не прощает, потому что у них все как-то чище, они разговаривают на романтичные темы, обсуждают звезды и ветры (ну или там про то, какие все вокруг мудаки — тоже популярный вид определенной романтики), тепло обнимаются, всегда поддерживают и стоят друг за друга горой. Там вон так, а у нас вот эдак? Но как же так! А вдруг у нас — со всей нашей честностью (неадекватной зачастую: было бы адекватнее о чем-то помолчать!) — извращенная форма, а у них там прекрасная форма и тонкие материи? Или они просто обо всем молчат? Но вдруг я просто ничегошеньки не знаю, потому что я знаю лишь то, о чем знаю? Я могла живо и восприимчиво завидовать всему, что не знаю! И я делала это, со всем рвением, присущим жаждущему. * (Около месяца спустя) В начале августа я стала понимать, что так больше продолжаться не может. Или скоро не сможет. Совсем не сможет. В начале августа постепенно пошла подготовка к свадьбе. В начале августа в лавке у отца теперь продавалась еще рыба и сыры (обкатаны вопросы с поставщиками). В начале августа Макс сдал на водительские права, и Софья Степановна добавила ему на покупку авто. В начале августа я получила последнюю справку о девственности. В начале августа мы с Нелли дописали свою непризнанно гениальную шедеврщину, Максу понравилась, и я даже показала ее Зое (о чем я только думала, как будто забыла, что нам написано?!). С Зоей мы виделись что-то из разряда раз в неделю. Переписывались ежедневно. Как будто вошли в прежнее русло, но ощущалось иначе. Возможно, узнав ее в моментах откровений, мне было сложно вернуться в предшествующий формат. Я уговаривала себя, что все нормально. Терпеливо ждала встреч, страстно желала, имела волнующие грезы во снах и наяву. В начале августа Зоя пригласила меня с Максом на камерное мероприятие наподобие концертного. Надо сказать, еще до пандемии я имела проходки от нее в пару мест и брала с собой Макса, в этом не было ничего сверхординарного, сама Зоя там не присутствовала. По поводу намечающегося она сообщила, однако, что появится, тут же добавив, что ей все равно будет не до меня, и я могу не напрягаться, взяв Макса. Про то, что я могу не напрягаться, я конечно не поверила. Я боялась сразу нескольких разворотов. Во-первых, что Зоя подойдет поздороваться (я же не могу запретить! да и не хочу, потому что слишком соскучилась за неделю), и тут мой милый столкнулся бы с осознанием, что она не такой уж нереальный персонаж. Хотя в произведении заменили имя, но ее настоящее уже звучало при Максе. Если б и без имени, ее слишком легко узнать. За секунды заподозрить по цвету волос, а вскоре окончательно удостовериться по всему остальному. Господи, я так боялась смотреть Максу в глаза, будто у меня бы на лице было бы написано, что она далеко не просто далекий прототип, не соотносящийся с вымышленными событиями повествования (каким оно было для Нел, кстати)! А ведь было бы — было бы все написано. Я так боялась всего этого. Во-вторых, я боялась, что Зоя, поздоровавшись, на этом не остановится, решит перекинуться парой реплик, а потом возьмет как-нибудь приобнимет и скажет заканчивать спектакль; что она увозит меня и будет трахать, как захочет — в глаза Максу это скажет с ухмылкой. Она могла. И я бы ничего не могла сделать! Я бы поехала с ней. Как ослица на привязи. Позже я бы, вероятно, просила у Макса за все прощения, но я бы поехала с ней и ничего бы не сделала, чтобы не поехать (я бы просто текла)! Ведь Зое можно все. Если раньше я могла притвориться, что это не совсем так; что ей нельзя все — прочитав, она все знала. По правде (не по правде вообще-то), ничто не мешало притворяться дальше, сославшись на концепцию, ведь в художественном опусе так или иначе много метафорических событий, происходящих в своем смысловом ряде, фокусировке, антураже. И все же Зое можно было все. Ей достаточно было сделать шаг, чтобы проверить это. Я чувствовала себя настолько голой. Я чувствовала себя настолько тряпкой. Я чувствовала себя настолько невменяемой, отправившись без отказа на то самое мероприятие! Кому бы понравилось подставить себя? Мне бы, мне бы понравилось! Кажется, я всю жизнь готова была этим заниматься, как подставлять себя. Боясь, боясь-волнуясь, волнуясь-возбуждаясь и не понимая, что меня может спасти. И что значит спасти — спасти куда? То есть я не сомневалась в существовании чудес (всякое такое), уходя из западней, но вот куда спасалась — я не совсем понимала. В любом случае, все, что меня интересовало на текущее время — видеть Зою. На мероприятии она действительно держалась в стороне. Казалось, ей вообще нет до меня дела. Иногда она проходила мимо, и мы мельком касались друг друга взглядами, я боялась, что вот сейчас она свернет к нам с Максом. Но она не делала не собиралась, и я видела ее с другими людьми. Я совершенно не привыкла к этому! Я привыкла, что когда вижу ее — она моя. Все ее улыбки мои. Все взгляды мои. Все сосредоточия мои. Сейчас она старалась держать официальное лицо, спокойная, без лишних сосредоточий. Я гадала, какие она усилия применяет для этого, старательная, с выдержанными манерами, довольно прохладным, но как будто непринужденным поведением? Что творится у нее внутри, преподнося им всем, окружающим, такой рафинированный бонтонный образ? А может, Зоя не старалась: она просто такой была? Ей как будто нравилось. Да она чувствовала себя как рыба в воде! Меня вдруг совершенно обескуражила эта мысль. А как же мы, а как же дурачиться? Но ее абсолютно это не занимало, ее занимало все внешнее, все вокруг, мимо меня. Все, чего я боялась, не случилось — Зоя ни разу не подошла к нам с Максом, ни в процессе мероприятия, ни после (она куда-то испарилась). Случилось то, о чем я не думала бояться, но что казалось теперь намного страшнее всех моих страхов. Нечто очень глубокое, пожирающее изнутри. Я безумно ревновала Зою к прочему миру. Я забывала о нем, потому что когда мы встречались, она была словно вся (или почти вся) моя. Но этот мир всегда существовал, и никогда не прекращал своего существования в другое время (а его было намного больше, чем со мной). Позже мы сидели с Максом в кафе. Я находилась в подавленном состоянии, ни о чем не могла думать, кроме Зои, и как она себя вела на протяжении вечера. Еще я думала, что скоро свадьба. Хотя как будто есть время (еще около месяца), но его нет, его катастрофически нет. Я не заметила, как из глаз потекли слезы. — Римма, ты чего? Мура. — мягко. Макс закопошился в салфетках. — Мура? — его рука чутко легла на мою щеку, до боли напомнив о других прикосновениях. Он не знал, что делать, замерев с салфеткой, и просто внимательно вглядывался, ожидая ответа. — Ничего. — я приняла салфетку, пряча лицо. — Что-то нахлынуло. — От ничего не плачут, плачут о чем-то. — опять мягко, до боли мягко: какой же он милый, нежный, преданный, хороший. А я всей душой тянусь туда, где легко и непринужденно могу получить пощечину. Лишь бы ее губы; лишь бы ее глаза; лишь бы ее руки — все пощечины для меня (не ударяй других, договариваясь о новой сессии через помощницу, ударяй меня! Я за них всех стерплю, все приму и буду благодарна, что ты это делаешь со мной). Я ненавидела себя. Как можно быть такой придурочной? Это же полный безграничный абсурд! Макс не требовал, не спрашивал рассказать, он просто говорил, что плачут о чем-то.