Зависть (2) Зависть богов

Через то, как я воспринимала боль с Зоей, я открывала в себе странные непостижимые силы. Эта боль не вызывала ни оскорбленности по достоинству (как же так, как смеют делать мне больно), ни сопротивления (нужно же быть против, когда тебе делают больно), ни агрессии (ненависть к тому, от кого больно, и желание возмездия). Эта боль, а точнее, ее восприятие было вне всяких законов, вне правил, и это позволяло испытать какую-то неземную безграничность. Неужели очень многое (или все?) зависит от восприятия? Но так же можно по углям ходить босыми ногами! А ведь какие-то йоги практиковали. Люди и жизнь за веру отдавали, предварительно терпя муки (это ж что у них в голове было?). Я верила Зое, не веря ей одновременно (так всегда было). Оба эти чувства были понятны и почему-то едины, хотя абсолютно противоречили одно другому. Я видела в ней бога, и я видела в ней дьявола, при этом ни одно, ни другое не пропадало, когда я видела первое или второе. И это добавляло непостижимости. Иногда я видела в ней человека. Например, когда на Зою смотрела ее мать, я словно через глаза Антонины Ивановны видела в Зое даже маленькую девочку, которая не всегда сама понимает, что творит и зачем это делает. В тот момент, или через отпечаток в сознании, данный тем моментом, мне только хотелось защитить Зою от всего. Но я же такое малое, мне нечего ей предложить, кроме себя! А Зоя стоила намного (намного!) больше, чем я. Я к тому же собиралась бросить ее (не превратив обман в правду: от Макса не ушла и не уйду). Тем временем Зоя со своим прекрасным лицом, полным вожделения, поместилась надо мной. Она хочет трахнуть меня, это так волшебно! Ничего нет кроме этого волшебства. Пусть бы больше хочет! Лежа под Зоей на кровати, я провела пальцем сначала в низу ее губы, потом по уголку. — Я плохая девочка, накажи меня. — сорвалось как-то само. У меня рана от порванной девственности нифига не зажила, кто бы хотел после этого себя так подставить? Я, я, я хочу! (Больная идиотка!) Заодно: вера всегда через наказание. Ведь это парадокс, ведь это феномен! (Больная идиотка!) Зоя неторопливо оглядела мое лицо, потом ее взгляд прошел по шее, по груди, по животу. Я бы не удивилась, если бы она облизнулась, как хищница на поданый ужин. И в общем она так и сделала — облизнулась, тут же поцеловала меня в губы, словно очередной раз дегустируя. — Сильнее сильного кончишь, поняла? — настоятельно. — Да, Зоя. — Рима, у тебя вся смазка на член, что ли, вылилась и там осталась? Не достаточно истекающая. Ты помнишь, что случится, если перестанешь течь?.. Держи ноги раскрытыми. Руками держи. Покажи мне себя. Не смей закрываться. Так-то, другое дело. Потекла. От трепетного страха, от тембра Зоиного голоса, от того, как и какой она забрасывала взгляд на мои руки — сложно было не потечь. Мои руки — послушно обещающие быть занятыми (мы обе знали, что значило их положение). Все для нее. Во мне все волновалось даже от малейшего движения синих глаз или взмаха ресниц. Не просто волновалось — я чувствовала пульсацию в клиторе, и это было какое-то непомерное захлестывающее ощущение, от которого хотелось выть и делать безумные вещи. — Зоя, ты не представляешь, что я сейчас чувствую. — задыхаясь, пробормотала я. — Ты на меня отказываешь какое-то колдовское влияние. — Сейчас подведу страпон, потрешься об него, пока не достала линейку. Потрешься, а потом попросишь. Хорошо поняла?.. Что ты смотришь, как баран на новые ворота? Не слышу. — Да, Зоя. У меня просто язык не ворочал. Прости. Может, кляп? — Обойдешься без кляпа. Линейку достать, чтоб шустрее языком ворочала? — Не надо линейку, пожалуйста, не сейчас, Зоя, я же честно со смазкой. Языком, как хочешь, буду работать. Я много могу работать. — Что ты уже всхлипывать в голосе начала, я еще страпон не подвела. Особенно от слова линейка мокнешь, скотина нешлепанная. Приступай. Плохо будешь стараться, накажу. Еще, Рима. Ласковей ластись. Еще. Или линейка? Еще. Можешь всхлипывать, глаза не закрывай! Попроси, Боброва. — Войдите в меня, пожалуйста, Зоя Витальевна. Трахните, как вам понравится. Я же изнываю от вас. Ноги, как вам нравится, держу, видите же. Все делаю, как говорите. — Теперь Рима пусть попросит. — Войди в меня, пожалуйста. Ты же знаешь… О-оххх. Ты столько придумываешь для меня, стараешься. — Я не стараюсь! Я просто говорю и делаю все, что приходит на ум. Ты обалдела, я тебя просто имею! Вот так, сука тугая, чувствуешь, как имею? Охх. Смотри на меня. Не сжимай так, расслабь. Ты на мои охи, что ли, так реагируешь? Я и так в тебя еле вхожу, ты мне еще сжимаешь опять. Как будто второй раз девственности лишаю!.. Напросишься, всю дурь из тебя выбью. — Старательная. Балдею от твоих глаз и от всего, что ты делаешь. — Скажи спасибо, что… — Спасибо! — Скотина, черт!.. Рот закрой. Открой. Зоя трахала меня божественно. Как я кончала, как же я кончала!.. Рассказывать всего не буду, потому что это таинство интимное, и я стесняюсь. А вы бы не стеснялись? В процессе Зоя придумала еще кучу всего, и эта куча вышла бы на отдельную книгу. Вся эта куча трахнула меня до мозжечка, и я испытала тысячу катарсисов. Скромно предположу, что ни Пушкин, ни Достоевский, ни Толстой (и Ницше тоже!) не испытывали таких катарсисов, какие можно было получить только с Зоей! Да они бы тоже обалдели, получив все катарсисы! Я думаю, и не того бы написали, что вообще за жизнь написали. Просто их не трахнула Зоя! Но это было ничто по сравнению с тем, какие катарсисы, и истины, и всякое такое было после. Зоя, запыхавшаяся, лежала на кровати, и я вообще-то не спрашивала разрешения взять в руку уже свободный страпон (ремни были тоже сняты, но я их решила не использовать). Мне очень, безумно нравилось трахать Зою страпоном, потому что я понимала, что он проходит глубже, чем могли бы мои пальцы. Я была в восторге иметь ее так глубоко, чтобы видеть, какое впечатление это на нее оказывает — по реакциям, по выражению глаз, лица, по горячности тела. Я ведь так сильно этого хотела — хотела потрахать ее, чтобы стонала. А тут — глубоко трахнуть. По глазам вижу, что хочет кончить и ловит ощущения. Мыслями и телом ловит. Жаждущая, горячая, зависящая от моих движений. Ну просто сука какая-то с разведенными ногами, пускающая меня безоговорочно. Я не знала, как разогнать побольше ее чувства, как подстегнуть, так и стала говорить, что она сука конченая, и что я ее жутко хочу с первого дня; как увидела, так и хочу; и что она знала об этом и играла со мной (измучила совсем, у меня просто не осталось никаких моральных сил!). Видимо, память разных прошлых ощущений стала в этот момент примешиваться к ней в сознание, и у нее хорошо мутились глаза от этого, и почему-то у меня тоже (тем больше мутились, чем больше у нее мутились). Но наравне с тем она собиралась оспорить, что конченая, и мы чуть не подрались за то, насколько она конченая или не конченая (она чуть ноги не сдвинула, точно конченая!). Я вообще уже не соображала, что говорю. В доказательной базе приводила, что пусть кончит от меня, я ее всю вылижу; что у меня от одного лишь ее взгляда сносит крышу; что сердце от нее, как дрессированное. Я это страстно говорила, вовсе не признательно, целуя ее прекрасную грудь и посасывая, и немного прикусывая из-за переполняющих чувств. Зоя подвела руку под мой подбородок и, ухватив под ним за горло, слегка вздернула, чтоб лицом к лицу. Это был такой опасный ухват и движение, что я только жутко боялась, как бы она не вывихнула себе руку. Глядя в глаза, Зоя сказала: «Рима, еще. Говори со мной». Невозможно тут же впилась поцелуем мне в губы, и я поняла по сиплому вздоху, что она начала кончать (мой рот она не собиралась отпускать от своего — чтобы я все звуки ее вбирала, все выражения). Но описывать, как она кончала, я тоже не буду, потому что боюсь не описать: потерять детали, нюансы, сказать слишком много или слишком мало. Кончила Зоя настолько волшебно, что у меня вымело дух, и я испытала столь мощное счастье, что оно было больше всех тысяч катарсисов. Через некоторое время мы пили чай на кухне. Я поначалу испугалась, что Зоя примется за кофе (время вечер на дворе), но этого не произошло. — Иди сюда. Ты слишком далеко сидишь. — Зоя смотрела, как я пододвигаю стул, присаживаюсь рядышком и в случайном импульсе кладу ладонь на ее щеку. Она поймала мой палец в рот и подняла взгляд в глаза. У меня завихрилось все внутри от всей нее (счастливая и вместе серьезная; самоуверенная и вместе ранимая; удовлетворенная и вместе голодная). — Я говорила, что собственница. Мне очень хотелось сказать, что я ее люблю. — Почему твоей маме важно, чтобы у тебя был один регулярный партнер? — спросила я. — Дело только в кидалтизме? — Там глубже. Мама не стала говорить всего. Сексуальные гуляки вообще-то больные люди. Ты не знала, что ли? — Зоя улыбнулась. — Могут быть и не кидалтами вовсе, просто больные. Это проявление деструктивного расстройства. Как самоповреждение-селфхарм, или суицидальное поведение, или алкоголизм, наркомания и тому подобное. Если коротко: моральное или физическое саморазрушение. Иногда в одном флаконе. Но я не конченая, Рима. Есть намного более конченые, даже кто кажется совсем не кончеными. — пауза. — Разумеется, мама хочет видеть меня здоровой, в ее понимании, а не больной, остальное ее не волнует. — А что остальное? — Разве не меньше саморазрушения находиться с человеком, с кем уже никак не хочется находиться? Показное здоровье! Я вот таких людей считаю больными! У меня нет проблем с самооценкой, чтобы пытаться восполнить этот пробел через посредственные сексуальные связи, самоутверждаясь за их счет. Мне банально скучно, и я честна в желаниях секса!.. А вот ты была бы просто идеальна в глазах мамы, если б вышла за Макса, и узнай она об этом. Хотела бы она для меня такой судьбы!.. Увы и ах, свадьбы не состоится. — самодовольно ухмыльнулась Зоя. — Ох, моя дорогая мамочка лопнула бы, узнай она ВСЕ! Даже не представляю ее лицо! — Зоя рассмеялась, по манерам высокого общества чуть издали держа ладошки перед губами. — Боже, у нее было бы несколько лиц, и она бы не знала, как их все скроить в одну маску! И она ходит, изображает шок, почему я, зная диагноз, ничего с ним не делаю. Да она даже НЕ знает всего! Я взрослый человек, и только я выбираю, что мне делать. — Зоя, но у тебя реально есть это саморазрушение. Ты свою чувствительность если не убила, то сильно попортила! И ты же ничего не делаешь, зная диагноз. Зоя заметила во мне отразившийся взгляд матери или по крайней мере поддержку мнения родительницы. Ее собственный взгляд теперь стал непроницаемым, хотя прозвучала она даже задорно: — Опыт вообще портит. Как же ничего не делаю? Делаю. Разрушаю твою идеальность. Я застыла ошарашенная, пытаясь осмыслить сказанное (но это явно не было что-то хорошее!). — Не только же САМОразрушаться. — добавила Зоя. — Ты конченая. — Я не конченая! Зоя вскочила настолько быстро, что я не поняла, как она очутилась уже в двух шагах поодаль. Ее переклинило — вот в чем дело. От ее взгляда я боялась, что она кинется на меня или еще куда. Зоя тем не менее как будто контролировала себя, задумчиво вцепившись сзади себя руками в столешницу кухонного гарнитура. Она развернулась, открыла шкафчик и начала скидывать оттуда утварь. Следующий шкафчик. Зоя посмотрела на сервиз, словно оценивая, не жалко ли, потом, видимо, решила, что похуй, и начала швырять один за другим предметы в дальную стену. С каждым ударом ей будто становилось легче, и она пару раз даже улыбнулась. — Дашь мне? — я оказалась возле нее скорее в целях самосохранения: осколки могли попасть в место, где я сидела раньше, но сюда вроде не доходили. А потом мне почему-то тоже захотелось что-то кинуть: вдруг и правда поможет? Я была зла. — Это весело. — Зоя протянула мне чашку. — Все равно этот сервиз надоел. — Я тебе тоже надоем? — я швырнула чашку со всей дури, но вышло то ли слабовато, то ли кривовато. Чашка упала возле стены, не долетев. У Зои явно получалось круче, хотя она, казалось, вообще не применяла силы! Это еще почему? Так не честно! — Еще раз задашь этот вопрос или назовешь меня конченой, точно надоешь. — Прости. — Хочешь еще чашку? Тарелку? Может, долетит? — Давай. — Держи. Не забывай, что бардак потом придется убирать. Веселье оно такое. — Я уберу. За обеих уберу. — Рыцарь в сияющих доспехах? — саркастически. — Зоя, я ради тебя почку отдам. Это правда! Правда так же и то, что не уйду от Макса, но убрать бардак я готова. — Ты меня не понимаешь. — Зоя с прохладой, режущей без ножа. — Ты как моя мать. Секты разные, а как будто сиамские близнецы?! Я думала, что ты меня понимаешь. — Я тебя понимаю! — я на коленях готова была уверять в этом, но вообще-то было не совсем правдой. — Я все сделаю, чтобы понимать! — управдивила я. — Бесполезно. Меня никто не понимает. — Но так же все могут про себя сказать! — Я — не все!!! — Зоя запустила в стену тарелку. — Ты меня должна понимать, а не всех или кого-то там! — Зоя швырнула очередью еще пару тарелок. — Это что, так сложно? — Но ты же везде врешь, как же тебя понимать? — А другие не врут? Еще больше врут. Там и понимать нечего, потому что врут даже там, где не знают, что врут. — словно резко потеряв интерес, Зоя сменила тему: — Ты вот под дверью когда в первую ночь ждала, ты кого ждала: меня или Неллу? — Но как бы я тебя могла ждать? Мы же только познакомились! — Ты знаешь, кого ты ждала. — Тебя ждала. И если бы ты пришла в свою кровать под утро, как думала, и сунула в меня пальцы, я бы не сопротивлялась. — Иди сюда, скотина безмозглая. Хотела, чтобы в тебя пальцы сунули? — Да. Зоя. Очень. Чтобы хоть что сделали со мной, я не думала, как. — Так? — О-охххх. Да. — Ты меня очень смущала своими взглядами, не знала, куда деваться. Тебе не объясняли, двоечница, что неприлично на людей подолгу глазеть? А как пальцы сунут, так сразу прикрыть глазки пытаешься. Смотри теперь! Вот так. Таак. Лучше смотри, Боброва. Кончить все равно не дам, ты меня расстроила. Хочешь поцеловать? — Да. Пожалуйста, можно мне вас поцеловать? — Поцелуй. Нежно целуй. Губами чтоб извинялась, чтоб я чувствовала, как извиняешься. Но она же разрушить мою жизнь хотела, а я за что извиняюсь? И ведь извиняюсь же.