Из жизни Стройносвинкиных

И каждый новый день не важен в принципе.

Моя весна, моя весна в Освенциме…

И под ногами вновь горит асфальт…

Моя весна — мой Бухенвальд…

***

Звонок телефона вырвал Олега Метёлкина из оцепенения, длившегося уже больше часа. В последнее время он часто стал вот так «зависать», думая о той непроглядной тьме, что внезапно окутала его будущее и настоящее. О том, как резко всё потеряло смысл: учёба, курсовая, просто необходимость спать или есть… Зачем, ведь завтрашнего дня может и не быть? Сотни и сотни тысяч поломанных жизней, отнятое будущее у миллионов… свои проблемы теперь казались такими ничтожными… Плевать на понизившуюся успеваемость, на разом ушедшие пять кило веса — всё это ничто по сравнению с происходящим где-то там, далеко. Олег чувствовал, как силы покидают его, как сознание рушится по кирпичику, грозясь и тело похоронить под обломками замка мечтаний и веры в мир. Делал ли он хоть что-нибудь, чтобы этому помешать? Да нет. Наоборот. Ему хотелось этого. Посмотреть, насколько глубоко он сможет загнать себя в пучину невыносимой агонии и удастся ли ему остановиться у черты. С каждым днём он всё больше надеялся, что нет. Мысль о психотерапии с последующим курсом антидепрессантов казалась дикостью. Это был путь из бездны. А Метёлкин не хотел выбираться. Глаза болели от невыплаканных слёз, только вот сил рыдать не было. Как и смысла. Это ничем и никому не поможет, так нахрена…? Существовать по инерции было больно. Уходить насовсем — страшно. Признаваться в собственном бессилии — невыносимо. Иногда выдавались сладостные минуты или даже целые часы, когда Олег не чувствовал ничего. Кроме, разве что, пустоты. Чёрной, немой, всепоглощающей. Она манила своей холодностью и безразличием. Как космос, только без звёзд. Но даже ему хотелось отдаться, оторвавшись от шаттла под названием «Жизнь». И вот, когда пустота почти поглотила его, откуда-то будто издалека донесся тихий голос Нэнси Синатры. Затуманенный взгляд упал на светящийся в темноте экран. Лёша. — Да? — Олег, — тихо донеслось с другого конца провода, — мне страшно. — Что случилось? — Я… ничего, просто… — Твои дома? — на автомате спросил Метёлкин, заслышав в чужом голосе подступающий плач. Что-то было не так. Хотя, в последние две недели вообще мало что было «так»… — Они… на дачу свалили… — странный плеск; за ним второй, — Олеж… — А ты сам где сейчас? Ты дома? — Я… да — хрипло ответил мальчишка после небольшой паузы, — Я тут в этой… в ванне просто… холодно… — Я не понял, ты чё там творишь…? У тебя всё в порядке? Лёш! Звук имени сработал, как спусковой крючок. После секундного молчания из трубки донеслись тихие, полные боли рыдания: — Олег, я устал… не могу так больше… Дальше ничего внятного мальчишка сказать не сумел, да этого и не потребовалось: его плач сделал всё за него. И буквально заставил Метёлкина проснуться. Резко, словно после вылитой на голову ледяной воды. Вскочив с постели, на затёкших ногах он бросился к письменному столу и в свете лампы, тускло освещавшей совершенно тёмную комнату, отыскал погрызенный карандаш и клочок бумаги. — Диктуй адрес, я сейчас приеду. Только не делай ничего, пожалуйста, Лёш, слышишь?! — Переулок Васнецова, — промямлили в ответ в череде бесконечных хныков, — дом пятнадцать, строение один… пятый этаж… — Квартира? —… квартира… квартира пятьдесят восемь… второй подъезд… — Записал. Скоро буду. — Дверь открыта… если что… — Хорошо. Дождись меня, окей? Лёша! — Х… хорошо… Наспех напялив кроссовки и пальто, Олег выскочил в подъезд. Чёртов ключ всё никак не хотел поворачиваться в замке, руки дрожали, как при грёбаном Паркинсоне… Сука, ну же, ну пожалуйста! Ну провернись, придурок! Озлобленно зарычав, Метёлкин резко дёрнул ключ влево, едва не сломав его пополам. Да плевать. Кусок металла. Есть вещи куда важнее. Съехав по перилам вниз, Олег выбежал в холодную мартовскую ночь. Часы показывали десять минут одиннадцатого. Он не мог опоздать. Не должен был. Данное Лёшей слово ни в коем случае нельзя было брать на веру. Бежать. Быстрее и быстрее по хрустящему снежному покрову. Ноги скользили на обледенелых лужах, в заношенные кроссовки набивался снег, холод пробирал до костей, но обращать на это внимание просто не было времени. Ни на до боли замёрзшие уши, ни на промокшие насквозь носки. В 22:25 Олег спустился в метро. Пустой вагон приглашающе раскрыл двери, и единственный пассажир пулей влетел внутрь. «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Севастопольская”» — проговорил механический голос, и поезд тронулся. Метёлкин рухнул на сидение, загнанно дыша. Он здесь, он в пути… Он уже близко… Несколько станций Олег просидел, бездумно глядя в висящую на стене рекламу. Что-то про перспективы и квартиры было написано фиолетовыми буквами на ярко-оранжевом фоне. Квартиры… Твою мать! Лишь на «Нагатинской» он спохватился достать телефон. Идиот! Сразу не мог посмотреть, куда тебе ехать?! А если ты едешь не туда?! Где этот переулок-то? Карты показали 13 минут от метро «Цветной бульвар». Слава богу… драгоценные минуты не были потрачены впустую. Хотя до пункта назначения всё ещё было мучительно далеко. Семья мальчишки будто специально поселилась в самом центре Москвы, во дворах, где их даже при большом желании никто никогда не найдёт. Мрачные мысли лезли в голову, словно черви. Он не успеет, ехать слишком далеко. Прошло уже много времени, можно было успеть умереть самой медленной смертью несколько раз. Он опоздал. Непременно опоздал. Ну же! «Полянка», «Боровицкая», «Чеховская»! И вот он — проклятый «Цветной бульвар». Три станции до него Метёлкин простоял, тупо уставившись на своё отражение в стёклах дверей. Растрепанные кудри, торчащие в разные стороны, порядочно отросшая щетина, растянутые домашние спортивки с пятном от энергетика, распитого по привычке… Таким этот мир его ещё не видел, даром, что длинное элегантное пальто мешало коренным жителям улицы принять Олега за своего. Диким сайгаком он взбежал вверх по эскалатору, выскочил из вестибюля и остановился под его кирпичными арками, мгновенно продрогнув на морозном воздухе. Куда же дальше…? Не выпуская телефон из рук, Метёлкин помчался в поисках нужного дома. И сразу же оценил все «прелести» столичной застройки. Один только переход через Садовую-Сухаревскую чего стоил за неимением нормальных пешеходных переходов… А следом — Московская школа искусств и до боли знакомое здание ФСИН. Однажды Олегу довелось проходить здесь практику — больше он сюда не возвращался. С этим местом у него было связано много воспоминаний (пусть и не очень приятных), но сейчас Метёлкин даже не взглянул в сторону отделанной гранитом лестницы и застекленных дверей. Все его мысли занимало одно: найти нужный дом, успеть, предотвратить то, что уже нельзя будет исправить. Однообразные дворы буквально съели высокое двенадцатиэтажное здание. «Только бы подъезд не заперт был, только бы…» — билось у виска по мере того, как строение разворачивалось лицом с тремя горящими глазами ламп над дверьми. Не повезло. Но… но… Ну уж нет! Олег слишком много усилий приложил, чтобы сюда добраться! Вцепившись в ручку, он принялся ожесточенно рвать на себя железную дверь. Силёнок ему всегда не хватало, да, «Олежа — мальчик умненький, но хиленький». Бегающий по утрам и играющий в бадминтон, но это не могло помочь в борьбе с тяжеленной дверью подъезда. Или…? С третьей попытки та поддалась, и это было последнее, что Олег запомнил, прежде чем обнаружить себя стоящим у закрытой двери в ванную комнату. Внутри было тихо, как в склепе. Ужасная аллегория, кровь от неё стыла в жилах. С духом бы собраться, успокоительного выпить, или ещё чего… Так, всё, соберись! Слабо дернув за ручку, Метёлкин увидел Лёшу. Он полулежал в ванне, сложив локти на один борт и положив на них голову. Будто спал. Красивый, хоть сейчас бери и рисуй… Эти чёрные волосы со стекающей на пол водой, эту бледность кожи… фарфоровую… мертвенную… — Лёша! — рвано крикнул Олег и рухнул на колени перед безжизненным телом, — Лёш, Лёша, Лёшик, посмотри на меня, ну же! Ну, пожалуйста! Лёш! Замёрзшие ладони часто захлопали по щекам, и опухшие сонные глазки наконец открылись. Живой… здоровый… в полудрёме обронивший кристально чистый нож для заточки карандашей. — Господи, ты уснул, что ли? — Т-ты п-просто слишком долго ех-хал… — всхлипнул мальчишка и расплакался в чужие пропахшие табаком ладони. Непривычно жёсткие, уже не пахнущие приторным кремом для рук… — Ну чего ты? Не надо, не плачь, я здесь… господи, ты весь дрожишь… — Эт-то в-вода… холодная… — Чего… — не доверяя чужим словам, Метёлкин сунул руку в воду и тут же отдёрнул её, — Вылезай скорей давай! Ты куда в ледяную-то полез? Красивода молча поднялся на трясущиеся ноги, стащил со стеллажа первое попавшееся полотенце и выбрался из ванны, раскидав по комнате холодные брызги. Олег кивнул сам себе: хорошо, хорошо… — Раздевайся теперь. С тебя… с тебя вода стекает… Ну, ты понял, в общем… Чуть помедлив, пацан кивнул и еле стащил с себя прилипшую к телу домашнюю майку. Следом за ней в раковину полетели и шорты. Оставшись в одном нижнем белье, Лёша робко поднял глаза на Метёлкина. Тот стушевался: — Прости… Я это… чай заварю пойду… Пустой взгляд мальчишки вызывал в душе Метёлкина едкую смесь сочувствия и бессильной ярости. Хотелось уничтожить каждого, кто обидел этого талантливого детёныша, чьими рисунками были завешены все стены Олежиной квартиры. В кухне шипел греющийся чайник, пара фарфоровых чашек из родительского сервиза появились на столе. Лёшин любимый чай — сладкий, жасминовый. Это Метёлкин запомнил ещё с одной из самых первых встреч и даже прикупил упаковку себе домой. Не знал, зачем, просто… почему нет? Пусть ребёнок пьёт тот чай, который любит. Тем более, что за несколько месяцев их дружбы пацан буквально прописался у него, рисуя всё подряд и даря свои художества. Но это было давно, ещё до того самого утра, когда время резко остановилось. Больше Лёша не приходил, да Олег и сам не горел желанием кого-либо видеть. До сегодняшнего дня. Перебрав бессчетное количество баночек и коробочек, он всё же нашёл нужный пакетик из крафтовой бумаги. Аккуратно сложенный и перевязанный зелёной ленточкой, подписанный Лёшиным корявым почерком «жасмин», он сильно выделялся на фоне остальных да и стоял на самом видном месте… Мда, бдительность с каждым днём всё хуже и хуже. Глубоко вздохнув, Метёлкин схватил упаковку и щедро сыпанул её содержимое в чашки. Пара ложек сахара, кипяток… и найденный в корзинке с лекарствами отвар валерьяны. Им обоим не помешало бы успокоиться. Красиводе — особенно: кое-как он доковылял до своей комнаты и рухнул на кровать, даже толком не одевшись. Натянул первые попавшиеся трусы из корзины для грязного белья и какую-то футболку, ещё и наизнанку. — Я там чай заварил… пошли? — Полежи со мной… — тихонько попросил пацан, протянув руку в направлении двери. Тощую, иссохшую. Лишившуюся за эти дни своей забавной подростковой пухлости… Даже на неё одну смотреть было больно, и Олег просто не имел права отказать. Ходить по чужому дому в кроссовках и верхней одежде, конечно, неприлично, но какая теперь разница? Лёшке уж точно всё равно, куда именно плакаться, в Олежину майку или в пальто. — Олеж… они… они говорят… ч-что всё в порядке… но… — Кто «они».? — хрипло спросил Метёлкин, зарывшись пальцами в чужую мокрую шевелюру, — Родители? — Да… Они говорят, что всё будет хорошо, но я... я не верю… Мне страшно, Олеж… Олег не ответил. Уставился пустыми глазами в окно на огни дома напротив, почти не вслушиваясь в то, что сбивчиво рассказывал Лёша. Жёлтые пятна лужами расплывались по ночному небу, а потом стекали вниз по небритым щекам. Вот она, грань. Та черта, до которой Метёлкин так желал и одновременно боялся дойти. Только пришёл он к ней не сам — ведомый за руку семнадцатилетним мальчишкой, которому этот путь ввиду впечатлительности давался во много раз легче. Он не сталкивался с тем, что довелось пережить Олегу. Не боялся быть собой, не прятал обиды, не скрывал эмоций, не менял фамилию, спасаясь от издевательств, не сталкивался с презрением и несправедливостью. Он не был закалён годами беспричинной ненависти. Он если и знал, то не верил, что всё может вот так вот внезапно закончиться. Что всё хорошее будет объявлено вне закона и уйдёт в подполье, что тьма накроет этот мир, а в осевшем вместе с ней густом тумане будут бродить ужасные чудовища, каких человек не мог бы себе даже представить. Он просто… ещё ребёнок… Маленькое существо с огромной душой, не желавшее видеть, сколько в мире зла. И столкнувшееся с ним так подло, так грубо, что не выдержало и решило закончить это всё, как минимум, для себя. Умереть из-за чужого империализма и комплекса неполноценности. Так глупо и так… нечестно… и если бы не Олег, его бы никто не остановил. Никто. При складывающихся обстоятельствах, это, возможно, действительно имело смысл, Метёлкин же и сам частенько подумывал о суициде. Просто, быстро, без хвалёной русской тяги к мазохизму… А тогда какого чёрта он, полураздетый, в ночи спешил через весь город? Ответ оказался так же банален, как и вопрос, если в таких ситуациях всё ещё бывают банальности. Просто не смог не прийти. Просто резко осознал, что не может позволить Красиводе бросить его одного. Застрелился мыслью «А что без него буду делать я?» Эгоистично? Да. Безумно. Но ведь безумие теперь — одна из главных составляющих нашей жизни, разве нет? — Иди сюда, — шёпотом позвал Метёлкин, похлопав себя по груди. Лёша помедлил, а затем осторожно забрался на него, уткнувшись в шею лицом. От Олега веяло теплом и дешёвыми сигаретами, хотя раньше мальчишка, обнимая его, с наслаждением вдыхал терпкий аромат парфюма. Всё так резко изменилось… всё… — Пообещай мне, что всё будет хорошо… пожалуйста… — А… Обещаю… — собственные слова слышались как сквозь толщу воды. Он соврал. Даже не так. Он откровенно напиздел. Ничего не будет хорошо. В этом Метёлкин был уверен, но зачем ещё сильнее ранить искалеченную душу творца? Лёше и так досталось. Олег-то переживёт как-нибудь, он всю жизнь «под прицелом», а вот Лёшка… Он же с ума сойдёт от бессилия и одиночества… — Собирайся. — Куда…? — растерянно спросил пацан, убирая волосы с лица. — У меня поживёшь пока. Твои когда возвращаются? — Послезавтра. — Значит, на пару дней вещи возьми себе. Давай, пока метро открыто ещё. Мальчишка шмыгнул носиком, неуклюже шлёпнулся на пол под метёлкинское «осторожно!» и, буркнув в ответ «всё нормально», подтащил к себе рюкзак. Месяц назад он бы взвизгнул от радости, бросился бы своему Иошихиро на шею, не веря, что всё это взаправду, но теперь… Теперь он просто переодевался, наплевав на то, смотрит ли на него Олег, пихал в рюкзак домашнюю одежду и карандаши с бумагой и залпом допивал остывший жасминовый чай. В животе уже не порхали бабочки и щёки не розовели от мысли, что эту ночь они проведут вместе, как Красивода всегда мечтал. Только в груди потеплело слегка, когда они наконец-то ушли из квартиры.