Из жизни Стройносвинкиных

Значит всё наяву, ничего не приснилось,

Странная жизнь на грани зла и добра. В этом мире хоть что-то наконец изменилось:

Ты вернулась домой не такой как вчера,

А совсем другой…

***

— А что такая красавица делает тут совсем одна…? Илья обернулся и… замер, судорожно сглотнув. Это… это… — ... чё…? — Неужели такой горячей девушке не с кем провести эту ночь? Илона… Худяков зарделся до самых ушей, словно пытаясь слиться с текстурой стены. Так стыдно, так страшно, так неправильно, так… приятно… когда пальцы чужие холку нежно поглаживают… и губы в поцелуе развязном сливаются… и колено между ног протискивается, то ли упасть не давая, то ли просто на пах дразняще давя… Больно. Тесно. Худому — в джинсах, Илоне — в Худом. Хочется выйти отсюда, из этого душного подвала, воняющего пивом и куревом. Наверх, на мороз, под ночное небо и густо сыплющий снег. — Пойдём домой, детка? — хрипло выдыхает Йося, уже зная: ответ будет положительным. В квартиру они заваливаются едва ли не кубарем, снося на своём пути шапки с полки и фоторамку со стены. С зимних курток сыпется снег, у Свинкина краска зелёная по шее размазалась, а у Худякова вообще все волосы мокрые и сосульками на морду свисают. И свитер на нём мокрый и грязный от вылитой перед концертом «кровавой Мэри», но на это совершенно плевать, как и на Йоськину майку, в проймах разошедшуюся по шву. Они быстро снимают кроссовки, оттаптывая пятки, и куртки бросают прямо на полу в коридоре. — Иди сюда, — низко шепчет Йося и, схватив возлюбленного (или возлюбленную…?) за массивную цепь на шее, отступает в сторону спальни. Илюха путается в свитере, пока пытается его снять, и с досады чуть ли не хнычет. Никогда такого не было… Когда он падает спиной на кровать, подпрыгнув на пружинах матраса, он, кажется, не совсем понимает, что сейчас произойдёт. Или понимает и хочет…? И за поцелуями тянется, и ёрзает, ноги раздвинув, просто потому что не против…? — Детке хочется любви? — Д-да… — сипло отвечает Худой и тянется расстегнуть свои джинсы. В порыве страсти они сползли, обнажив острые кости таза, и Йоське не составляет никакого труда стянуть их полностью. Под ними трусы, все задравшиеся и переехавшие, ничуть не скрывают стояк, но Свинкин всё равно переспрашивает: — Точно хочешь…? — Да, — чётко и уверенно отвечает она. Именно она, Илона. Даже с учётом выпитого за вечер, это читается во взгляде, в движениях, в том, как Илюха обвивает руками Йоськину шею и как в губы его целует. По-кошачьи грациозно, без присущей Худому неловкости, и от этого, кажется, с ума сойти можно. Она тихо стонет, игриво закидывает ножку на талию, царапает спину коготками. Даже подшофе, развязная, но не распущенная, понятно, как ей удалось заарканить Вилле Вало… не считая того, что она, должно быть, ещё и чертовски красива. Представить это не стоит труда, хоть Йосе и неловко чуть-чуть… руки стискивают её талию, под ладонями ощущается её грудь. Не здоровые буфера, нет. Два небольших наливных персика, упругих и наверняка сладких, впрочем, Свинкин ещё успеет попробовать их на вкус. А пока есть дела поважнее. Пальцы спускаются к бёдрам, тянут вниз не Илюхины чёрные боксеры, а Илонины трусики из тонкого кружева. Да уж, предусмотрительности ей не занимать… — Моя хищница, — выдыхает Йося, следом снимая собственные джинсы. «Хищница» ёрзает и скулит, и, господи, как же идёт ей румянец! Яркий, в цвет её же искусанных губ. — Т-только ты осторожней… — сбивчиво просит Илья и сглатывает, следя за движениями Йоськиных рук. Как они стискивают бедро и следом под подушку тянутся. Как выуживают оттуда припрятанную смазку и презерватив… — Не бойся. Буду. Очень, очень нежным… — Фу, не говори так! Он прикрывает лицо ладонью, и кожа его при этом краснеет особенно трогательно. Илона бы так не смогла. Пощёчину бы отвесила за сальности такие. Пока до этого не дошло, Свинкин спешит исправиться: — Хорошо, детка. И она снова смотрит на него взволнованно и игриво, и губы поджимает, пытаясь ножки свои не свести. Пьянящий коктейль похоти и невинности, смешанный в удивительно красивой девушке. — Ты напряжена. — П-просто… просто у меня никогда ещё… не было таких красивых мужчин… — давит улыбку Худяков, уловив слабый запах смазки, — Поцелуй меня… И целуется он жадно, с напором, стискивая в кулаках Йоськины кудри, и дышит натужно, зажмурившись, впуская чужие пальцы в свой совершенно беззащитный тыл. Это не стыдно, пока он — Илона. Девчонкам можно всё, особенно — в принимающей позиции. И Илоне такое нравится. Илона такое любит. За счёт её опытности, или же благодаря содержащемуся в смазке пантенолу, но Илюхе, к счастью, не больно. Почти. Терпимо. Лучше не думать об этом, а то вдруг ещё… блять, сказал же не думать! — Тшшш, — принимается шептать Йося в напряжённо дрожащие губы, — Расслабься, детка, расслабься… Моя красавица… моя тигрица… Тигрицей быть, по правде говоря, сложно. Особенно, когда лежишь на спине аки перевернувшийся жук-навозник, да ещё и с пальцем в заднице. Тут уже даже ударившая в голову «Зелёная фея» не помешает оценить всю позорность своего положения… В один момент Худого накрывает стыд. Ничего не будет, ничего не получится! И набатом бьют в голове слова Арчи: пентюх, петушара, пидрила, и на язык просится слабовольное «я устал, давай не сейчас», а ему очень хочется, и слёзы злые подступают к глазам от тупости ситуации, и в пояснице наконец начинает ныть… — Йось… — бессильно скулит Худяков, а парню его и одного намёка достаточно, чтобы девочку свою к себе прижать и оставить поцелуй на её шее. Он прикусывает мочку уха, ту самую, с массивной серёжкой с крестиком, дышит томно, хрипло, и Илюху от этого ведёт чрезвычайно. До всхлипа, такого жалкого и несолидного, но лучше слов говорящего «возьми же меня». А взять нельзя, ведь… — … я не хочу, чтобы моей девочке было больно. Потерпи чуть-чуть… Девочка терпит. Ждёт, уткнувшись носом любовнику в шею, вдыхает совершенно непривычный аромат духов. Терпкий, совсем не похожий на Йоськин дурацкий одеколон с запахом не то ароматизатора для машины, не то освежителя воздуха в туалете. Девочка улыбается: готовился. Она не знает, что за день Свинкин умудрился трижды слинять из квартиры. В том числе — заглянуть к Метёлкину. Там и позаимствовал духи и смазку, сказал, «для себя». Почти не обманул. — Молодчина, детка, — шёпотом хвалит Йося, пропихивая третий палец; Илона тихонько шипит, морщит свой прекрасный носик, вонзает коготки в чужую спину, но… ни слова против не говорит, — Тише, тише, потерпи… моя красавица, моя смелая девочка… От этой игры уши горят у обоих, и удивительно даже, как у них всё ещё стоит. Особенно — у Илюхи, с его-то тараканами… видимо, заслуга Илоны (и пары лишних коктейлей). Страшно подумать, как долго эта фантазия ждала своего часа… Годами манила, заставляла краснеть, пленяла дурманящим запахом мускуса, вишни и пантенола, прости господи. Она смотрела из зеркала, сияла в концертных софитах, напоминала о себе в самый неподходящий момент. Такая хитрая сука, пьянящая и одновременно пугающая. Долгие годы она вела свою игру, подпуская и отталкивая, и, наконец, безраздельно отдалась в (не очень) умелые Йоськины руки. — Хочешь, чтобы я взял тебя? — выдыхает он и не верит собственным ушам. Он? Взять? Кого, Илюху? — Да, — с придыханием раздаётся в ответ, и сдавать назад с этого момента уже как-то не по-пацански. Если, конечно, Илона сама не попросит. Глядя на то, как она водит рассеянным взглядом по комнате, как теребит в пальцах волосы, растрепавшиеся по матрасу, и как ёрзает, плотно стискивая бёдра, этого вполне можно ожидать. Резких движений совершать не хочется, будто Илона — дикий зверь, и малейшее дёргание спугнёт её. Плохая идея, плохая. Шансы пятьдесят на пятьдесят. Она либо даст, либо нет. Медленно надевая презерватив, Свинкин ждёт, что его остановят, но этого не происходит: Худяков, лишь чуть замявшись, разводит бёдра в стороны. Глаз не отводит, ждёт, и губы облизывает так взволнованно и невинно, что у Йоськи дыхание перехватывает. Видеть её такой хрупкой, такой трогательно открытой, иметь возможность касаться её, целовать, и притронуться, наконец, к самому сокровенному… Сорвать с губ вздох, непривычно высокий и феминный. Он позволил, он разрешил. Худой перестаёт дышать, едва чужой член касается его ягодиц. Это волнительно, но не страшно. Даже когда Йося осторожно разводит их ладонями, словно половинки абрикоса. Пальцы нежно поглаживают сочную мякоть, то ли успокаивая, то ли прося разрешения добраться до самой косточки. Скорее всего, и то, и то… «Косточка» у них с Илоной находится глубоко, но и у Йоськи есть, чем до неё достать… — Только не сделай мне больно, — робко просит Илья, обвивая руками чужую шею. — Постараюсь, — раздаётся в ответ с неприкрытой искренностью. Так трогательно. Хочется поцеловать. Не столько из чувств, сколько из потребности рот свой чем-нибудь занять. Потому что эмоций слишком много. Потому что, если честно, всё же немного страшно. Потому что при робком вторжении в заднице тянет так противно, что хоть вой. А линия обороны сломлена, всё, её нет. Теперь либо погибай, как мужчина, либо в плен сдавайся с поднятой головой. А мужчины в Илюхе сегодня не больше, чем в рыжем хвостатом пушистике, нагло тыгыдыкающем в коридоре. Мысли о Ваське отвлекают от боли, но Худяков всё равно губами вжимается тем сильнее, чем глубже оказывается в нём Свинкин. Тот не медлит — знает, как ноют мышцы с непривычки, и проникает до конца, забывая даже дышать. Внутри тесно и жарко, но Йося и подумать не успевает ни об этом, ни о том, что прежде присовывал только губке в банке Pringles. Не до того сейчас совсем, тут, вон, движение лишнее сделать не моги, какие уж тут думки! Худой разрывает поцелуй и, запрокинув голову, выдыхает единственное тихое «блять…». Смотреть на него, напряжённого, будто оголённый нерв, одновременно и боязно, и волнительно: капелька пота стекает по шее, под кожей подёргивается острый кадык, грудь вздымается бешено, пытаясь до краёв кислородом наполниться… Наверняка он ещё жмурит глаза и кусает губы, из последних сил хватая за хвост стремительно ускользающую фантазию. Они оба не ожидали, что будет так. — Илоночка, — зовёт Йоська, вложив в голос всю имеющуюся нежность. Она всё ещё здесь. Впивается ногтями в кожу, поудобнее скрещивает ноги на пояснице. Натягивает на себя маску невозмутимости, выравнивая дыхание. Она всё ещё не против. — Давай… т-тигр… В её тоне звучит неприкрытая фальшь, но пятки пришпоривают так требовательно, что Свинкин не рискует протестовать. «Скажет остановиться — остановлюсь». Первый толчок даётся с трудом. Илона болезненно шипит, кусая губы, и каждую секунду Йося ждёт её тихого «Стой»… а оно всё никак не звучит. — Моя красавица… принцесса… Илья на комплимент реагирует неожиданно: глаза раскрывает свои светлые, блестящие, и ресницами мокрыми кокетливо хлопает. Да, он принцесса. Она. И руки её с плеч Йоськиных соскальзывают и на матрас опускаются, точно прося запястья стиснуть да ускориться. А не будет ли принцесса против…? — Ну же… чего же ты ждёшь…? — не будет. И пальцы их в подтверждение переплетает, и спинку свою выгибает с девичьим стоном. Девичьим… блять, Илюх, как ты это делаешь, а?! А Илюха не знает, просто стонет и всё. Губы свои округляет покрасневшие, от слюны поблескивающие, и очаровательно из-под них виднеются верхние передние зубы. Чёрт, даже мощный алкогольный ореол эту подлюку не портит! Так и хочется целовать её, в губы, в шею, в грудь, во впалые щёки, всё равно, и брать, брать, брать быстро и осторожно, со всей скопившейся жаждой и всей любовью, на которую только способен. О, сколько раз они представляли себе этот миг! Худяков — с Вилле Вало, Свинкин — … не с Илоной, но пофиг. В конце концов, кому из нас не хотелось своего парня «принцессой» назвать, правда ведь? — Мне кажется, ты сводишь меня с ума, — искренне признаётся Йося, набирая темп. А Илона на это — так же искренне ухмыляется. И взвизгивает так тонко, что можно подумать, будто тут и правда сношают какую-то девку из бара. А «девка» то своя, родная, да и к тому же Илюха. Забавно, забавно… К счастью, Худой слишком счастлив и пьян, чтобы заметить Йоськин смешок. Но достаточно трезв, чтобы попросить: — Не так резко! — Прости, прости! Илона не любит «тряпок», но разве Свинкин виноват, что с ней хочется быть деликатным? Плюс, это их первый раз. — Так хорошо…? — Д-да…а-АХ, ЧЁРТ! Это «чёрт» Йося вполне может посчитать за свою личную победу. С хрен знает какой попытки — и прям в цель! А Сэми говорил, он косой, раз в «бочку» попасть ни разу не сумел. Кто теперь косой, а?! — Всё в порядке? Ради этого стоило корячиться целый день. Колоть пальцы иголкой, жечь волосы старой краской, потеть в этом дурацком худи и терпеть вопли придурка Давидяна! Всё ради этого «ДАДАДАДАБЛЯТЬДА!!!», визгом прокатившегося по квартире. От него бёдра сами начинают двигаться быстрее, и остановиться, кажется, уже невозможно. Илонины ножки соскальзывают с поясницы, но она упорно сцепляет их снова и снова. Её стоны врываются в уши, а Йоська и рад. Давай, милая, громче… — Мхах! БоОООЖЕ!!! Т-ты… ты такой… такой… Свинкин не спрашивает, какой же, всё-таки, он. Гораздо важнее — какая она. Красивая, страстная, чарующая, роскошная, изящная… божественная… Как статуя Венеры, если бы у неё был член. И руки. Эти сильные руки, подкачанные сотнями тысяч перевезённых чемоданов… сжимающие свинкинские до боли, до белых костяшек. — Моя девочка… моя нежная… — шепчет Йося, касаясь губами чужой щеки, покрытой лёгкой щетиной. Совсем ещё маленькой и незаметной, но кожей уже чувствуются пробивающиеся волоски. Нос улавливает мерзотный табачный запах, въевшийся в волосы, тяжёлый алкогольный флёр и выжигающий слизистую аромат дезодоранта, не дающий забыть, кто Илона на самом деле. Даже если она скулит тоненько, слыша комплименты в свой адрес, и жмётся, смутившись, будто вчерашняя школьница. — Я… я почти… — Отлично, — сипло выдыхает Свинкин и мысленно отвешивает себе подзатыльник за то, как это звучит. Будто он устал и только и ждёт, когда она кончит. Мудила. А между тем, и перед его глазами уже маячит финишная черта. Она стремительно приближается, и, кажется, уже видны сверкающие огни эйфории… Десять секунд. Семь. Три. Одна. Ещё одна. Полсекунды. Йоська с Илюхой двигаются наравне, в общем ритме. И одновременно срывают чеку красной финишной ленточки. За последующим взрывом весь мир исчезает на миг. Окутанный тьмой, Свинкин слышит лишь крики — свой и Илонин. Оба высокие до неприличия и хрипнущие на исходе. Неловко, но хуй с ним. Кстати, о нём… — Тихо, тихо, щас может быть больно… — но за предупреждением следует только бессильный выдох. Йоське не трудно это понять. Куда сложнее безболезненно вытащить член из чересчур чувствительной задницы. Блестящей от смазки и пота, покорно отпускающей Йосю на волю под тихий Илонин шик. Она (это же всё ещё она, да…?) не говорит ни слова, лёжа «звездой» и устремив в потолок замутнённый взгляд. Растрёпанная, взмокшая, обессилевшая, но по-прежнему красивая до невозможности. Свинкин завязывает презерватив в узел, осторожно скидывает его к ножке кровати и ложится к Илоне (Илоне же…?) под бок. — Детка…? — нежно шепчет он, оглаживая пальцем чужую щёку, но… Худяков лишь грубо отмахивается и спешит отвернуться, — Ты чего? — Ничего. Поиграли и хватит. И больше ни звука с его губ не срывается, и Йоське от этого страшно до чёртиков. От того, как Илья поворачивается к нему спиной, осторожно подобрав ноги, как выдёргивает из-под матраса край простыни и молча сперму свою с живота стирает вместо того, чтобы в душ пойти. — Ты… ты мыться не пойдёшь…? — Завтра. Ща не встану. Голос его спокойный и тихий — первый сигнал о надвигающемся самокопании. «Позорник». «Не мужик». «Опущенец». И ещё 100500 фраз, которые мог бы сказать на это его безвременно почивший батя. Хотя, между нами говоря, очень странно упрекать сына в «гомосятине», когда сам рэкетом промышлял. Не Йосе судить, конечно, но своё мнение иметь ему никто не запретит. Да и у него самого есть причины загнаться. Зря он всё-таки эту тему с «деткой» продолжил… мог бы допетрить, что вне постели Илоны не существует. Просто… она уже поддалась ему, почему нет…? — Йось… — Да…? — Ты это… — робко просит Худой у уголка своей подушки, — Можешь дальше так не запариваться, если что… Поначалу Свинкин не верит в то, что слышит. «Дальше»? Типа, «в будущем»? «Потом»? «В следующий раз»??? — В смысле… если вдруг я снова захочу… ну… верхнюю полку занять…? — Мгм… Вообще-то, это охренеть какой повод для разговора. Долгого, по душам да до самого утра, жаль, придётся его отложить до завтра — Илюха всё ещё пьяный чутка, мало ли, передумать успеет. Да и проспаться ему не мешает. На выключенный свет Худяков реагирует расслабленным стоном, а когда одеяло ложится на его покрытое мурашками тело, — чуть ли не урчит. Как кот под валерьянкой, ей-богу… только в руки, в отличие от кота, даётся: придвигается ближе, головой на Йоськину подушку перемещаясь, и даже обнять себя позволяет. — Завтра спим? — Мгм… но у меня ещё одна просьба будет… — Это какая? — Встанешь ночью, если меня тошнить будет? Йося хихикает, целует его в макушку (до сих пор, сука, смердящую табаком) и пальцами волосы на затылке ерошит: — Ну конечно встану, блин, херня проблема. На этот раз засыпают они вчетвером: Йоська, Худой, Васька на стуле и мини-Илона в Худом.