Из жизни Стройносвинкиных

И мы На балконе голые, голые, голые Акация бьет в голову, в голову, в голову Твоя гигиеничка на вкус как pino noir Я буду очень поздно, ма…

***

Холода. Для московского октября — синоним слова «обыденность», если, конечно, не брать в расчёт глобальное потепление и то, что в последние годы «обыденных» октябрей было не так много. Но в этот раз, кажется, обошлось: и ветра, и дожди, и депрессия, и прочие прелести типичной российской осени. Снег ещё обещали. После относительно тёплого сентября — новость не очень приятная. Хреновая даже. Но естественная. Всё-таки, какой же октябрь без снега? Там ж и межсезонье, и Покров, и ноябрь ещё на носу. Грязища, говнище, кладбище. Вот эта вся херня. Сейчас просто сыро, а будет ещё и слякоть. Такое себе… хотя, честно говоря, относительно пофигу, на какой земле сидеть с разбитой мордой — на мокрой от снега или от дождя. Всё равно джинсы на жопе теперь коркой покроются. Да и характер у Давидяна поганый в любое время года. И не то чтобы Сэми сам нарывался — припёрся просто в эти сраные Химки, думал счастья попытать. Ну там, даму сердца свою выманить, культурно погулять, может, пригласить к себе. В коммуналку оно, конечно, не очень хорошо, но Локотков и сам не особо на это рассчитывал. Вика у него — дама с характером, абы куда не пойдёт, для неё стараться нужно. Как минимум, быть лучше этого армянского принца с микрофоном больше хуя (Сэми не проверял) и целой диаспорой родственничков. Дело это требовало много сил и денег, а работая в прачечной миллионером не станешь (раньше он хоть спирт таскал из поликлиники, хоть какой-то профит был) — вот Локотков и изгалялся, как мог. Снимал номер в дешёвенькой гостинице, как только появлялась возможность, и творил чудеса, на которые Дам не способен был. Девиз "Лучше редко, но метко, чем часто, но плохо", и вот Сэми уже не кажется таким ущербным. Хотя искать встречи с возлюбленной между ночами любви это ему совершенно не мешало. Один такой порыв и привёл его к ней во двор в этот промозглый осенний день и в самый, блин, подходящий час. Он только успел подойти к подъезду, как на пороге появился злой и нервный Давидян, гаркнул на него (Сэми всё понял, хоть ни слова по-армянски не знал), а следом — втащил по морде за бесящую ухмылку и за то, что под руку подвернулся. «Вот и поговорили» — как сказал классик, но по факту ничего прикольного в этом не было. — Чтоб ты ротавирус перед гигом подхватил, кончелыга, — ворчал Локотков, сидя на бордюре перед Викиным домом и ледяными пальцами стирая кровь с разбитой губы. Она сильно болела, но бывало и хуже — на первом концерте его со сцены гнали и не так, чуть уши все не поотрывали (в прямом смысле). Обидно только было припереться в такую даль из самых Текстилей и в итоге лишь получить по ебалу. И то — не от неё. Её рукоприкладства Сэми мог выдержать, пожалуй, сколько угодно, и не важно, заслужил или нет. Это же Вика! Женщина-дьявол с ангельской внешностью и богоугодной фамилией Михайловская. Такой вот контраст. Локотков контрасты любил. Потому и бегал за ней, как верный щеночек, и плевать, насколько это со стороны унизительно. — Сэми…? — в холоде двора её голос прозвучал как будто бы с небес. Даже свет зажёгся над головой. На деле — уличный фонарь, и обеспокоенная Вика орала со своего третьего этажа. В растянутой футболке Extreme Noise Terror (естественно, палёной), без мейка и с неряшливым пучком на макушке. Давидяна явно ничего не ждало. — Привет. — Ты чего там сидишь?? — Тебя жду. — Ты чё, подрался? — Нет. Просто оказался не в то время, не в том месте. Всё путём! — заверил её Локотков, растянув окровавленные губы в подобии улыбки. В ответ только хмыкнули: — Ну да… Подожди, ща спущусь! Она захлопнула окно, явно не желая услышать отказ, а Сэми бы ей такой радости и не предоставил: сам ж хотел встретиться — вот и получил. Хоть какая-то польза от этого напыщенного армяшки. Жаль только, что так больно… — Ты бы хоть позвонил сперва, я ж тут… дай посмотрю, — сходу выпалила Вика, выскочив из подъезда в одной куртке и высоких сапогах на толстой подошве. Её ладони осторожно обхватили лицо поднявшегося на ноги Сэми, пальцы коснулись раны, обдав всю губу жгучей болью: — Чччёрт… — Это он тебе вмазал? — Нет, блять, я просто упал! — Блин, прости… — А тебя-то за что? Я ж сам пришёл. — И он тоже. Только этот истерик, в отличие от тебя, совершенно не умеет принимать отказы! — Ну и дурак. Она опустила глаза и запахнула куртку в неловком молчании. Локотков тоже не торопился что-либо говорить. С ней рядом и в тишине постоять хорошо. — Пойдём, хоть умоешься, — предложила она спустя пару минут. Сэми ошарашенно вскинул брови: — Куда? — К Папе Римскому. Ну ко мне, куда ещё? — Чё, серьёзно? Вика цокнула, закатив глаза: — Блять… да, серьёзно. Ника у парня своего, отца в командировку вызвали, дома никого, не бойся. Пошли. Она подхватила его под локоть и потащила в подъезд. Локотков не сопротивлялся. Он бы за ней и на собрание какой-нибудь секты в качестве жертвы пошёл, а уж домой… ТВОЮ МАТЬ!!! — Да пешком бы дошли, чё ты на лифте-то, третий этаж всего… — Ну щас! Он тут с разбитой мордой у меня, а я его по лестнице погоню, с ума сошёл? — Так он мне губу разбил, а не ногу сломал! — Цыц, — припечатала Вика и втолкнула Сэми в лифт. Ох, боги… в его грязно-голубом свете она походила на Снежную королеву: ледяная синева глаз, золото волос, фарфоровая бледность кожи… у любителя контрастов Локоткова от такого зрелища вскипела кровь. Инстинктивно он прикусил губу и поморщился от разлившейся по лицу боли — но лишь на мгновение. Рана уже была не важна. Только Вика. — Выход-мх! — пискнула она, и… и… принялась мягко отвечать на поцелуй. Без присущей ей страсти, похожей на агрессию, без властного перехватывания контроля, — но это лишь пока. Завести её никогда не составляло труда, особенно — когда Сэми уже заведён ей же. И сейчас она втаскивает его в свою квартиру, лишь на секунду оторвавшись, чтобы запереть дверь, и целует, кусает, облизывает — осторожно, стараясь не усугубить состояние и так пострадавшего Сэми, но пылко, с жаром, и Локотков всё больше жалеет, что надел эти сраные скинни. Наспех сбросив куртку, Вика давит ладонями ему на плечи, заставляя осесть прямо на полу в коридоре, и на неё, такую грозную и неукротимую, Сэми готов смотреть целую вечность. Она чуть приподнимает ногу — Локотков позволяет себе коснуться её бедра, поцеловать коленку, вцепиться зубами в застёжку сапога, пока носок давит ему на пах. Это не так больно, как могло бы быть, но распаляет до дрожи: стягивая язычок молнии вниз, Сэми несдержанно скулит. Вика ласково треплет его за ухом, как собачку, распускает неряшливый пучок и зарывается пальцами в синие кудри. Такое острое сочетание мягкости и властности, невыносимого кайфа и жадной боли. Локотков жмётся к своей нежной госпоже, размазывая собственную кровь по её коже, и еле удерживается от просьбы наступить на него ещё сильнее. Всё-таки не хочется лишить себя яркого вечера раньше времени. Она позволяет зайти чуть дальше и приподнять футболку, до половины прикрывающую бёдра. Под ней — пёстрые трусы из тех, что можно назвать «бабкиными»: с цветочным узором, высокой посадкой, кружевами и уродливым бантиком на резинке. Даже не близко к тому, что Вика обычно носит во время их маленьких игр, но Сэми всё равно сглатывает слюну. Иногда стыдно становится за то, во что он превращается рядом с ней… — Позволишь? — Потребую, — коротко отвечает она и за затылок подталкивает Локоткова к себе. Взгляд её горит синим пламенем, обещая не то все сокровища мира, не то все кары небесные. Сэми смиренно примет и то, и другое. Он облизывает разбитые губы, клятвенно обещая себе быть осторожным, и нетерпеливо стаскивает чужое бельё вниз. Даже в домашней обстановке Вика будто бы ждёт его: на совершенно гладкой коже лобка ещё виднеются свежие случайные порезы. Они успели затянуться, но Локотков всё равно оставляет на их месте мокрый поцелуй, точно пытаясь зализать ранки. От этого его госпожа содрогается и подаётся вперёд, намотав синюшные волосы Сэми на руку. Обычно здесь она отдаёт ему полный контроль и придерживает лишь на случай, если Локотков решит отстраниться, но… было ли это хоть раз? Конечно же, нет. И пусть этот придурок Давидян ржёт, сколько хочет, называет его каблуком, куколдом, Мальвиной и ещё кем похуже, пусть говорит, что «настоящий мужик» такими вещами не занимается, — Сэми плевать. Он доставляет своей девушке удовольствие. И его гордость, в отличие от дамиановской, от этого не страдает. Он находит опору в Викиных бёдрах и скользит языком меж её половых губ. Она, как всегда, отзывается вздохом — почти бесшумным, но совершенно точно рассчитывающим на многое. На то многое, что Локотков и только он способен ей дать. Лучше ведь, когда оба получают удовольствие, правда? Кончик языка плавно исследует свои владения, в конце поднырнув под капюшон заждавшегося внимания клитора. Вика от этого взвизгивает и свободной рукой опирается на входную дверь — Сэми слышно, как её ногти царапают кожаную обивку. Сам он шумно дышит, пытаясь унять собственное возбуждение, и ласкает, ласкает, ласкает — ласкает её так нежно, как способен лишь самый преданный раб. Она стонет, непроизвольно прижимается ближе, кажется, жалея, что не смогла дотянуть до спальни. Строго говоря, они оба виноваты. Локотков сам без конца ёрзает и трижды проклинает себя за то, что не успел раздеться — в этой блядской кожанке так жарко, будто в квартире хреначат все батареи разом. В конце концов он сдаётся и, не отрываясь даже на долю секунды, сдёргивает куртку с плеч. Та затем отлетает куда-то в сторону обувной полки, судя по скрежету упавшего металлического рожка, да и пофигу. Сэми без неё в любом случае никуда не уйдёт — дубак на улице. Вика старательность его оценивает: успевает хвалить между стонами, лишь иногда прося быть чуть жёстче. У Локоткова язык не устаёт почти — тренированный (и вообще без костей, по словам окружающих), но разбитые губы не позволяют двигаться слишком активно. Они вновь кровоточат, как бы Сэми ни старался быть аккуратным, и болят так противно, что один только энтузиазм не даёт остановиться. И Вика. Но энтузиазм всё-таки больше — Вика ещё может в положение войти. Ну, в теории. Проверять это сейчас не хочется, особенно, когда она стоит такая красивая, громкая, искренняя, волной экстаза объятая, и стонет так сладко и хрипло, как ни один крастер никогда не сможет. Локотков вторит ей, захлёбываясь в собственной слюне и крови, и сам факт этого кажется настолько блядским, что в пору в собственные трусы руками лезть. Ох, если она оставит его сегодня без десерта, будет катастрофа… впрочем, Сэми же и сам никаких надежд изначально не питал. Когда пальцы в волосах крепко стискивают их у корней, а стоны сверху затихают, пора замедляться: от нежных касаний у Вики крышу сносит куда мощнее, чем от агрессивных облизываний. Последний стон её похож на всхлип. Локотков едва успевает оторваться, как его госпожа — властная, но сейчас необыкновенно чувствительная, — падает в его объятия, не удосужившись даже натянуть обратно нижнее бельё. Сэми слушает её дыхание, наслаждаясь запахом её волос, и старается игнорировать собственный стояк, кровь на губах и то, как больно Викин локоть давит ему на бедро. — Т-ты… боже, блять, ты был великолепен… — Не великолепнее, чем ты, хоть я ни на что и не рассчитывал, — признаётся Локотков, уперевшись затылком во входную дверь. Вика с минуту теребит рукав его толстовки, а после — поднимает лукавый взгляд: — Тогда сколько времени тебе надо на подготовку? «А что?» — чуть не ляпает Сэми, но вовремя осекается: намёки он понимает, не совсем ж дебил! Это Дам тормоз, ты ему говоришь прямым текстом «иди нахуй» — он не уходит, ещё и орать начинает. Вот вам и «фруктовый принц», и как Вика может хоть что-то общее с ним иметь? Он ж хорош только разве что в роли поставщика фруктов. И роллов иногда. А может ли он хоть каплю иного удовольствия доставить? Очень вряд ли. — Справлюсь за пятнадцать минут, — хрипло обещает Локотков, уверенный почти наверняка, что ему это удастся. Конечно, если дама сердца обеспечит его всем необходимым. Она хватает его за цепь на шее, стиснув в кулачке венчающий её замок как у Сида Вишеса, и тянет Сэми в сторону ванной, попутно рассказывая, где что лежит. Локотков слушает вполуха, всё раздумывая о том, какой Давидян козёл, и пожирая взглядом обстановку прихожей, которую он так и не успел рассмотреть. Зеркало, одетое в металлическую раму с вензелями, комод под ним, шкаф-купе с вечно не до конца закрытой дверцей и торчащими куртками. Возле двери в ванную он останавливается и заглядывает в кухню: на столе стоят взбитые сливки и миска, полная свежей клубники. — Это Дам принёс, — просто бросает Вика, отвечая на незаданные вопросы, — Я думала себе устроить… впрочем, не важно. Иди, — она щёлкает выключателем и подталкивает Сэми в спину, — Не заставляй меня ждать… Он и не заставляет. Почти. Всё-таки 15 минут для такого дела — срок весьма оптимистичный. Поэтому, когда спустя 40 с лишком минут Локотков выходит из ванной, его госпожа, успевшая переодеться в кружевное бельё (и Сэми всё равно ловит себя на мысли, что на ней слишком много одежды), скучающе листает ленту, отбрасывая в миску последний клубничный «хвостик». — Я всё… Она поднимает недоверчивый взгляд, от которого Сэми слегка тушуется. Не всё в его власти, конечно, но он честно пытался быстрее… и если теперь Вика, объевшись клубники, не захочет его-… — Какой ты красивый, — прерывает она его размышления, оказавшись неожиданно близко, — Поиграем? О, да… К этому он готов, как никогда. И потому плетётся за ней так покорно, когда она тащит его за цепь в свою комнату с розовой подсветкой и снежинками на окнах. Кислотный свет манит, и Локотков тянется к нему то ли как мотылёк, то ли как наркоман на рейвах в нулевых. По ощущениям, скорее, второе: в окутавшем голову тумане взгляд цепляется только за Вику и постельное бельё на её кровати. В розовом сиянии чёрный шёлк отливает фиолетовым, и Сэми не терпится дотронуться до него, почувствовать, как холодная ткань касается разгорячённой кожи. Его, не Викиной. Вика будет… будет… — Пиво или виноград? — уточняет она, перекидывая кучу плюшевых игрушек с постели на кресло у окна. Локотков перестаёт мяться у входа (поймите его правильно, он в эту святая святых столько времени попасть мечтал) и, по-заячьи вздёрнув голову, фыркает: — Виноград пусть этот придурошный юзает! Вику его бравада смешит, но она этого не показывает: так, улыбается куда-то в сторонку, почти невозмутимо подходит ближе и, жестом приказав Сэми вновь опуститься на колени, проводит пальцем по его губам. На них больше нет крови — всё смыла водопроводная вода, — но небольшая припухлость по-прежнему напоминает о недавней стычке с Дамом. — Бедный мой котичек. Чем же мне утешить тебя? — скользящая в голосе нежность заводит и заставляет скулить, и Локотков даже не пытается удержаться: жмётся к Викиным ногам всем своим голым телом, показывает, насколько нужно ему её утешение. Даже если рана уже не болит, даже если эго его нисколько не пострадало, даже если удар Давидяна — далеко не самый страшный из всех пережитых. Сэми смотрит на Вику с собачьей преданностью, кончиком языка касается её большого пальца, всё ещё сладкого от взбитых сливок и клубники. Ловит в ответ сверкающий взгляд. Им довольны. — Ты точно ничего с собой не захватил? — Н-нет, — тихо отвечает он, сам не понимая, отчего заикаясь, — Если бы я знал-… — Тшш, — её палец накрывает его губы совсем невесомо, но Локоткову и этого хватает, чтобы заткнуться; если бы Вика приказала, он бы молчал всегда, — Не бойся, у мамочки найдётся подходящая игрушка для тебя. Ему не очень нравится, когда она так себя называет. Ласковое «Викуся» его умиляет, дерзковатое «детка» — заводит, от какой-нибудь «кисуни» он чуть ли не рычит и практически кончает от «госпожи», но это «мамочка» его скорее смущает. Не то чтобы у него были какие-то особенные отношения с матерью, просто хочется разделять это всё, типа того. Да и звучит оно так странно, будто не к месту. Ма-моч-ка… странное сочетание звуков, безликое. «Госпожа» куда солиднее. Так и хочется сказать «ты солнце, а я твой червяк», или как там было у Достоевского… ох, ладно, к чёрту. К бесу! Вика, всё-таки, не «госпожой» себя назвала, а «мамочкой», и в этом ничего особо приятного нет. Только Сэми не смеет сказать об этом вслух: губы лишь слегка поджимает, чтобы она не подумала, что он её предложением не доволен. — Ложись, я быстро, — приказывает она, кажется, не заметив чужого смятения, и всё внимание своё устремляет в ящик комода, о содержимом которого Локотков может только догадываться. Сам он, Сэми, послушно забирается на кровать и с трепетностью принцессы растягивается на шёлковой простыне. Лёгкий холодок обволакивает его, доставляя преждевременный кайф, и от этого кожа мурашками покрывается. Или всё-таки от осознания реальности происходящего…? До сих пор трудно поверить, но это взаправду: чёрный шёлк, розовый свет, химозный запах пива, вкус Вики на языке… и сама она, такая красивая и горячая, что отдавать себя в полную её власть — уже удовольствие. Она подходит ближе, лукаво смотря и пряча руки за спиной. Сэми ёрзает, чуть приподнимается на локтях, сводит колени, подаётся вперёд, — словом, всем видом демонстрирует своё предвкушение на грани лёгкого волнения. Что она в этот раз придумала для него? Матрас прогибается под её коленями, но, вопреки ожиданию Сэми, Вика на этом не останавливается: ложится рядом, обвивает Локоткова за шею и впивается в него таким поцелуем… грязным, похабным, от которого снова хочется в душ, но получается лишь обессиленно хныкнуть. — Малыш заслужил, чтобы с ним поиграли, м? — с хищным оскалом спрашивает она, и Сэми, глядя на неё, отчаянно кивает, — Как насчёт этого? «Этим» оказывается пурпурный вибратор для вагинально-анальной стимуляции. От одного взгляда на него Локотков и сам пунцовеет — не от стыда, от смущения. Не в том дело, что она собралась запихнуть это в него, и не в том беда, что до этого они подобное (в смысле, вибратор) ни разу не практиковали. Это принадлежит Вике. Вика решила разделить это с ним. — Т-ты… серьёзно? — Есть ещё пробка, но зачем нам такая пошлятина, правда же? Правда. Пробка — так, ерунда. Способ помучить его долгой прелюдией, укрепить свою власть (будто Сэми спорит), чуть-чуть потянуть время. Сейчас не тот случай. Ох, Давидян, иногда от тебя столько пользы, даже удивительно! — Чего ты хихикаешь? — бросает Вика, хорошенько смазывая игрушку. Локотков мотает головой и спешит опуститься обратно на матрас: ни к чему его госпоже знать, что его так развеселило, ещё решит, что у них с Дамианом сговор — вот позорище будет! Он отворачивается и с ухмылкой прикусывает сгиб указательного пальца, чувствуя, как горят щёки. Ещё бы: Вика касается его кожи мокрыми холодными пальцами и от шеи ведёт скользкую дорожку вниз, обводя контуры партаков (татуировками это даже с натяжкой нельзя назвать) и увенчанные серебристым пирсингом соски. А потом — ниже, и ниже, вдоль тянущейся от пупка дорожки тёмных волосков. Сэми невольно подаётся навстречу Викиной руке, вздёргивает бёдра в немой просьбе снять напряжение, а в ответ… в ответ ему только усмехаются и до члена дотрагиваются совсем невесомо, будто дразнясь. — Ну нет, малыш, так нечестно. Мы же уже договорились поиграть, правда? Правда. Как всегда — по Викиным правилам. Послушные мальчики получают всё, непослушные — играют до тех пор, пока не станут послушными. Иногда Локотков позволял себе разного рода шалости. Ну, так, по настроению. А дальше — всё как в тумане. Вот он сам в себя вводит два пальца под инспектирующим взглядом своей госпожи, вот — задыхается в плотных тисках её бёдер, а вот — так позорно и жалобно умоляет дать ему кончить, что были бы свидетели — сдох б на месте. Сценарий менялся, концовка оставалась одной: Сэми получал свой приз. А Вика — была довольна им. Но сейчас Локоткову не до вольностей — хватит с него! Он исправляется. Стоически выдерживает самые пикантные прикосновения, стонет чуть-чуть, и ему это только в плюс. Его тихие стоны, его покорность, его бёдра, раздвинутые в совершенно открытой позе, — всё это его госпоже явно по нраву… хотя самому Сэми кажется, что он больше похож на лягушку. Ну да ладно. Силиконовая головка вибратора кажется меньше более привычного для Локоткова фаллоса, — по крайней мере, в диаметре, — и входит внутрь тоже значительно легче него. Сэми всё равно по привычке жмурится, вместо губы слегка прикусив кончик языка, а Вика… ох, что делает Вика… — Ты у меня такой умничка, — шепчет она ему в самое ухо так томно и тихо, что Локотков слов толком разобрать не может, но стонать готов хоть сейчас; особенно, когда её язык касается мочки, а зубы — обхватывают какую-то из четырёх бабкиных золотых серёжек, — Посмотри на меня. Он смотрит. Покорно поворачивает голову, чуть не тонет в синеве Викиных глаз… даже улыбаться пытается, рассеивая все возможные сомнения своей госпожи. Она улыбается в ответ своей ласковой, нежной улыбкой, — хороший знак для них обоих, значит, можно продолжать. Естественно, после нового поцелуя. Вика опять берёт инициативу на себя, проникая в Сэми со всех возможных сторон всеми доступными для неё средствами (господи, это даже звучит вызывающе). Язык увлечённо исследует его рот, вибратор — упирается кончиком прямо в простату, и Локотков судорожно стискивает шёлковую простыню, пытаясь сдержать визг. Вика чувствует это — внезапное напряжение, шумное дыхание, то, как резко дёргается такое красивое тело рядом с ней. Обычно так делает только Дам, и то — во время неуместных (в его понимании) жестов вроде хлопка по заднице. Сэми не такой. Сэми такое нравится. Нравятся проявления характера, грубость, властность, его почти ничто не ущемляет. И когда Вика седлает его, с громким чмоком разорвав поцелуй, он с вожделением устраивает руки у неё на бёдрах и смотрит затуманенным взглядом прямо в глаза. Даже не нужно спрашивать «ты готов?», всё на лице написано. На этом красивом, чуть смуглом лице с правильными татарскими чертами и лёгкой щетинкой. И с ямочками, Вике очень нравятся его ямочки! Едва ли не больше тёмно-карих глаз, в свете солнца отливающих янтарём. Отчего-то не часто удаётся вдоволь полюбоваться им, этим лицом в ореоле синих кудрявых волос, и Вика подмечает это почти что с досадой. Пожалуй, стоит почаще давать Сэми шансы… — Если будет неприятно — говори. — Мгм, — сипло отвечает Локотков, чуть сильнее разводит бёдра, и… Разряд молнии проходит по его телу, рваным воплем вылетая из горла. А затем ещё, и ещё, и ещё. Сэми стонет, выгибая спину, и впивается в бёдра Вики ногтями так сильно, что, кажется, слышит её болезненный вскрик. — Блять, куда ты коленкой-то…!? Куда он коленкой, Локотков понятия не имеет, равно как и то, ей ли вообще он Вике куда-то зарядил. Ему, откровенно говоря, сейчас вообще не до этого: у него каждая клеточка тела напрягается до изнеможения, готовая в любую секунду едва ли не самоуничтожиться. Со страпоном оно обычно не так — там Вика чувствуется. Чувствуются её движения, её ритм, страсть, рвение, жажда взять Сэми целиком и как можно скорее, будто если она не сделает это сию же секунду, вся её жизнь окажется абсолютно бессмысленной. Сейчас она никуда не торопится и с терпеливостью паука наблюдает, как дёргается маленькая мушка в её сетях. Она нависает и отстраняется, целует, не давая ответить, хвалит, ругает, вводит игрушку глубже и почти до конца вытаскивает. Ей это нравится, Локотков даже с зажмуренными глазами чувствует. Нравится изводить его, дразнить, будто он до этого недостаточно мучился. Надо ли думать, сперва в прихожей сдерживался, потом под душем! Впрочем, ему грех жаловаться — его вообще сейчас здесь быть не должно. И всё это: дрожь во всём теле, взрывы звёзд перед глазами, — привилегия, подарок судьбы, которого больше не будет. По крайней мере, в этой квартире. По крайней мере, пока. — П-поцелуй меня… — просит Сэми, чуть не всхлипывая, и о да! госпожа уступает. Нагибается близко-близко и целует совсем нежно, в противовес ускоряющей движение руке. Ох, от такого диссонанса как бы не кончить… Это нетрудно, учитывая, что Вика, сидя на локотковских бёдрах, всю дорогу чуть яйца ему не отдавливает. Так что причин для стонов у него предостаточно, и какое ж счастье, что ему в этом никто не препятствует! Сэми обхватывает свою госпожу за шею, зарывается пальцами в волосы и впивается в губы с таким напором, что Вика сама теряет равновесие от неожиданности. Она взвизгивает, отчаянно пытаясь найти опору в скользких шёлковых простынях, и случайно попадает Локоткову вибратором по простате. Со всей, мать её, дури. Не удивительно, что Сэми после этого подкидывает на кровати, и орёт он так, что сам чуть не глохнет. Карма, Сёмочка, карма! А после кармы вдруг наступает тишина. И пустота бескрайнего космоса, наполненная порождёнными Сэми звёздами. Ох, чёрт… — Сэми… посмотри на меня… — шепчет Вика, поглаживая его по щеке, но у Локоткова сил нет даже на то, чтобы веки разлепить, — Сэмичка… — Ты раньше никогда не называла меня Сэмичкой, — выдаёт он после долгой паузы. Даже улыбаться пытается, хотя в голосе всё же чувствуется неимоверная усталость. Всё-таки она его извела… — Да ну тебя… захотела — назвала, чё ты… В пояснице знакомо потянуло — Вика никогда не успевала вытащить вовремя. Хорошо, что фаллос каждый раз искусственный был… Она куда-то ушла, кажется, в ванную, а когда вернулась, Локотков начал мало-помалу приходить в себя. Пока просто блуждал взглядом по комнате, не в силах пошевелить ни единой частью своего тела, но, в принципе, и то хлеб. У Вики было довольно уютно. В розовом свете особенно красиво смотрелись плакаты на стенах: постеры её любимых групп, афиши ДАЛС’а, спизженные с улицы вместе с кусками побелки. Между ними висели старые сет-листы, открытки, фотки, старые засвеченные полароиды. В отражении напольного зеркала в углу Сэми заметил гирлянду над изголовьем кровати — «Выпьем за любовь». Прикольно. До этого он на неё внимания не обратил. — Всё хорошо? — поинтересовалась Вика, растянувшись рядом. От тепла её тела под боком по коже побежали мурашки. — Мгм… Она усмехнулась и коснулась пальцами его по-мальчишески безволосой груди. Прошлась по контуру татухи миньона с крылышками и сердечком на жопе, задела проколотые соски, параллельно шепча всякие нежные глупости. Локотков улыбался, но не слушал — рассматривание обстановки в спальне занимало его куда больше. — Что это? — спросил он, глядя на здоровенный террариум в уголке у окна. — Хочешь посмотреть? Сэми кивнул. Вика ничего не сказала, только легонько хлопнула его по бедру и, встав, направилась к загадочному стеклянному ящику. С такого ракурса она казалась ещё красивее. Даже растрёпанная, со сползшей лямкой лифчика и кружевными трусами, застрявшими в ложбинке между ягодиц. Она их поправила одним ленивым движением, но Локотков уже успел всё рассмотреть и запомнить. На будущее. Террариум внутри был наполнен землёй. Из него торчала ветка, увитая чем-то вроде плюща, но сами «жители» оставались невидимыми. Вика ласково ворковала с кем-то, пытаясь поймать в ладони, и Сэми робко надеялся, что это не змея или какой-нибудь птицеед. Он не то чтобы боялся их, но видеть подобную жуть так близко к себе (тем более, после секса, когда на нём из одежды даже в теории ничего нет) не хотелось вот прям вообще. Но всё обошлось: из террариума Вика принесла здоровую жабу с пёстрой спинкой. — Знакомься, это Сэми. Сэми… Он-… она… Оно смотрело на Локоткова своими большими чёрными глазищами, переступая лапками в руках хозяйки. Она медленно опустила питомца на постель: казалось, жаба даже не поняла, что что-то изменилось. — Ты назвала её в честь меня…? — Ага. Сэми смотрел на своё отражение в её скользких зрачках. Наверняка и зверушка тоже увидела что-то в его карих глазах — спустя пару секунд её мешковатое горло раздулось и наружу из него вырвался тихий, похожий на скрип старой дверцы, звук. — Это чё? — Поёт. Ты ему нравишься, — Вика усмехнулась, и Локотков тоже не смог сдержать улыбки. Она назвала жабу в честь него, и он жабе этой понравился, с ума сойти… Круче, чем понравиться Викиному бате, к слову! Из любопытства Сэми пальцем коснулся жабьей спинки — холодной и чуть липкой, — но своенравная амфибия, кажется, этого не оценила: вдруг замолчала и вразвалочку повернулась к Локоткову спиной. — Ой, — удивлённо хихикнул он, — у него и жопка есть… Вика удовлетворённо кивнула: — Ага. Пусть хоть где-то она у тебя будет! Это ни капли не задело Сэми. Во-первых, что правда, то правда, и нехрен обижаться, а во-вторых, после такого вечера это казалось такой ерундой… Хотелось подольше остаться в этом моменте. Чтобы был он, и Вика, и они оба голые, и жабочка с ними, и чтобы поцелуев много, и скусывать с Викиных губ её гигиеничку со вкусом типа пино-нуар, и запивать это всё самым дешёвым вином, давно выдохшимся… Локотков привык уходить с первым же «всё, пора». Если Вика решила, что всё, спорить бесполезно. Но сейчас она не произносила ни слова, никак не показывала желание расходиться… и Сэми решился на наглость: — Можно… остаться сегодня у тебя? Вика погладила жабу по спинке. Облизала губы. Медленно подняла взгляд и сказала то, что Локотков не ожидал, но страстно надеялся услышать: — Да. Оставайся.