Пускай они расскажут нам
О том, как надо жить.
Им так приятно делать вид,
Что они ещё дышат…
Искать спасенья в тишине
Время не пришло:
В углах бетонных коробков
Нам всё ещё тесно…
***
Вторая неделя июля выдалась на редкость жаркой. Особенно, по сравнению с концом июня, когда на улицу глупо было выходить не то что без куртки, но даже без свитера. Только-только кожанку из-под кровати достали — на тебе, 34 градуса жары. Благо, всего на чуток, и от этого почти что хотелось жить. Ходить на прогулки. Работать на улице. Заниматься сексом по ночам. С настежь распахнутыми окнами, заткнув друг другу рты, чтобы не прознали соседи, но всё же… Спать только в обнимку было нельзя, а так, в целом, приемлемо. Хотя Йоська и так всегда спал «звездой», а Илюха — на краю, взяв в заложники одеяло.
Каждую ночь. Год за годом. Менялись дни, даты в календаре, президенты США, семейное положение бывших одноклассников, их собственные статусы в уголовном кодексе, — они всё ещё встречались. Пять счастливых, безумно скоротечных лет. Казалось, ещё недавно Илья перебрался из маминой квартиры в Люберцах в мизерную комнатушку в универской общаге. Будто вчера в дверях появилась светлая кудрявая макушка с горой сумок и постельным бельём под мышкой. А сейчас эта же макушка похрюкивала во сне, и уже завтра Худякову заканчивать магистратуру. С красным дипломом. С реализованными подростковыми амбициями и без малейшего представления, что делать дальше. В 2019 он хотел писать статьи для «Медузы»… в 2025 это уже давно казалось безумием.
Впрочем, всё это будет потом, не скоро, не с ним — сейчас он студент-магистрант, со стипендией и льготным проездом, с защищённой диссертацией, парой опубликованных статей и вопросом научника, не планирует ли он пойти в аспирантуру. «Извините, Сергей Лаврентьевич, но нет». Больше под гнётом шишек с федеральных каналов он работать не будет. А что будет? А это уже никого не касается. Даже его самого. Его дело — пытаться уснуть назло бессоннице, вызванной идиотским волнением. Как перед первым классом, ей-богу… «Почему сегодня Петя просыпался десять раз?» — и так далее по тексту Барто. Только тогда это было начало большого пути, а теперь — конец. Дальше — пустота. И Йоськин орущий будильник.
— Просыпайся.
Худой крепче вцепился в одеяло, всем своим видом выражая отказ. Потная ладонь шлёпнулась ему на лицо и попыталась ущипнуть не то за нос, не то за щёку. Кажется, не его одного сон не торопился оставлять.
— Илюш… Илюшааа…
— М?
— Вставай.
— Ты первый.
— Тебе нужнее, ты этот… дипломник…
— Да в пизду, — буркнул Илья, уткнувшись носом в подушку. Йося смачно зевнул и потянулся:
— Остаёмся дома?
— Мгм…
— Правильно, нахер тебе нужен этот красный диплом, у тебя и так один есть уже.
— Мгмм…
Здорово иметь понимающего партнёра. Плохо только, когда вы оба ленивые и не можете встать с утра. Тут уж никакого понимания не достаточно. Так всё на свете
просрать проспать можно! Другое дело, стоять вдвоём перед зеркалом в ванной, чистить зубы и одним взглядом обрушивать на этот мир все кары небесные.
Худяков неторопливо водил щёткой в глубине своего рта и выковыривал из глаз остатки прошедшей ночи. Это никак не помогало проснуться, но хотя бы внешне он выглядел чуточку бодрее. Будто встал минут 30 назад, а не 10. И, может, даже успел выпить кофе. Свинкин притёрся к нему со спины, схватил за задницу и случайно капнул пеной от пасты на его голое плечо. Прилично так.
— Шарян.
— Нишево.
Всё равно он в душ собирался — за ночь вспотел, как собака, да и на вручении дипломов хотелось бы выглядеть посвежее. Холодная вода прогнала последнюю сонливость, завтрак в виде растворимого кофе и пары бутербродов заполнил пустоту в желудке, и вот уже как будто бы можно жить и не думать о том, что уготовило им всем будущее.
— Да не набрасывайся ты так, ешь спокойно, — усмехнулся Йося, подперев щёку кулаком, — Мож того, валерьяночки выпьешь?
Илья откусил бутерброд с двойной порцией сыра и поморщил нос:
— Не, я от неё соображаю плохо, а мне с ректором сегодня ещё общаться.
— Не забудь поблагодарить его за то, что не развалил универ окончательно, хотя очень старался!
— Мгм, обязательно.
В такие моменты, как этот, Худой радовался, что Йоська так и не закончил универ. Он же без тормозов, что думает — то и говорит. Честный, искренний. С нынешними устоями это не недостаток уже, а конкретный такой изъян. Впрочем, как и верность самому себе. А её у них обоих было не занимать, к счастью или к сожалению.
— Как я выгляжу? — поинтересовался Свинкин, застёгивая летнюю рубашку с принтом резиновых уточек. Подворачивая рукава своей — классической, нежно-голубой, — Худяков усмехнулся:
— Хорошо, но если рассчитываешь, что кто-то выкупит отсылку, то зря.
— Ой, а сам-то!
— А чё?
Йося развернул его к зеркалу и небрежным жестом собрал распущенные патлы в хвост:
— Сердечко руками сделай. Понял теперь?
— Понял, волосы собирать не буду.
— Ага. Пойдём, господин
«этот персонаж»!
Выйдя из квартиры, они натолкнулись на Лёшку — тоже одетого в парадно-выходное, по меркам авангардного художника двадцати лет. Асимметричный пиджак, расписанный вручную, широченные брюки, в одной штанине которых могло поместиться ещё два Лёшки, и неряшливый пучок на голове, залихватски подколотый кисточкой. Муза Энди Уорхола, не иначе. Даже лёгкая щетина не портит.
— Придётся немного подождать — месье Мательсон изволят выглаживать складку на своей рубашке, — с мягкой улыбкой заметил Красивода вместо приветствия. Йоська с третьего раза попал в замочную скважину и, звеня ключами от квартиры, хмыкнул:
— А вы говорите,
я тормоз!
— Ты тормоз. А Олежа просто красивый.
— А, то есть, ему типа можно?
— Типа того.
Илья незаметно улыбнулся и захрустел костяшками пальцев. Кто о чём, а эти двое всё воюют… по приколу, в шутку, но с маниакальным рвением и постоянным повышением ставок. Пока разве что на лопатки друг друга не уложили (хотя Йося порывался, Олег не дал). Придурковатые они, несерьёзные… может, за это Илюха их и любит…
— Ты чё завис? — усмехнулся Свинкин, толкнув его локтем в бок, — Кофе не помог?
— Ничё, задумался просто… Пошли уже, чё стоим?
— Да Метёлкина ждём, он как всегда!
— Ща, — подал голос Лёша и, распахнув дверь своей квартиры, проорал, — ААЛЕЕЕЕГ!!!
Не дождавшись ответа, он шагнул внутрь, и Йоська с Илюхой остались на этаже одни.
— Молодожёны в отпуске.
— Кто?
— Да эти двое.
— Аа… а я думал, мы, — ухмыльнулся Худяков, зевая. Йося покачал головой и расправил воротник его рубашки:
— Мы скорее старая женатая пара на пенсии.
— Чёйта?
— Я без работы и вяжу, а ты — вечно ворчишь, как старый дед.
— Вот и неправда!
— Ага, а кто вчера жаловался, что матрас неудобный?
Илья нахмурился и показал ему язык. Сзади наконец раздался скрип двери и на площадку, споткнувшись о порог, вывалилась фигура Олега, одетая в летние брюки и белую рубашку без рукавов.
— Это вот эту срань ты погладить никак не мог? — фыркнул Свинкин, сложив руки на груди. Красивода состроил презрительную рожу и с вожделением коснулся метёлкинского плеча, покрытого мелкими родинками:
— Сам ты срань. Между прочим-…
— Это была Лёшкина идея, я не виноват, — беззлобно усмехнулся Олег, — Пойдёмте, пока не опоздали совсем.
— Не успеем к началу — с тебя по шавухе каждому!
Йоське бы стоило уточнить, к началу чего именно они должны успеть: церемонии или концерта перед ней. К последнему они благополучно опоздали, пропустив как минимум пару песен, но да ладно: на «Знаешь ли ты» попали, и то хлеб. Беспроигрышный вариант, мастхэв любого кавер-бэнда, классика жанра и так далее. Все вот эти «солнца Монако» и «медлячки, чтобы ты заплакала» — чепуха однодневная, сегодня помнят, завтра забудут. А МакSим — вечная. На этом Лёшка с Илюхой сошлись обоюдно. Как не прослезились — загадка.
— И всё-таки не дотягивает, — с деланным презрением подметил Йося, глядя на невысокого роста вокалисточку с тоненьким голосом и кукольными чертами лица. Отчаянно жмурясь, она пела о том, как за окном сжигает фонари проклятый дождь, и из последних сил держала дыхание. Немудрено, при такой-то жарище.
— Просто не Аллегрову поёт, вот ты и бесишься, — ухмыльнулся Илья, размахивая руками над головой. Рядом Олег кружил Лёшу не то в вальсе, не то в танго — чёрт пойми вообще, что это было, но ребят это никак не смущало. Свинкин нахмурился:
— Между прочим, могла бы и спеть. Там хоть вопить не надо!
— Ну погоди, мож споёт ещё.
Спела. Ещё хуже, чем про то, как шла босиком, не жалея ног. Угонять, как чужую машину «девятку», она тоже не умела, — по авторитетному Йоськиному мнению, разумеется. Всех остальных всё устроило, особенно Метёлкина: даже Красивода удивился, как самозабвенно тот пел, что он угонщица и гонит на красный свет на немыслимо бешеной скорости.
— Да ладно тебе, Йось, поёт — и норм, зато не скучно! Вон, посмотри, как Олежа радуется!
— А ты свою Мону Лизу мне в пример не приводи! Много он в музыке качественной понимает!
— Ну, вообще-то, он скрипач.
— А я — басист, и чё?
— Ты отыграл всего два сета, перепутал всё, что можно, и пизданулся во время стейдждайвинга, — ехидно напомнил ему Худяков; Свинкин ткнул его локтем в бок и обозвал предателем, — Не, ну а я-то чё? Ой, бля…
Прикрыв голову руками, Илья спешно ретировался в один из универских корпусов, распахнувших свои двери по случаю выпуска и невиданной жары.
— Чё это он? — спросил Лёша, переделывая растрепавшийся от танцев пучок. Йося мигом встал на место своего парня и якобы невзначай потянулся:
— Тихо! Стоим, будто его с нами и не было. Так надо.
— Так а с Ил-
— Цыц!
Красивода встал так непринуждённо, как только мог, и выглядел в итоге, как пленный перед расстрелом. Мда, в разведку с ним ходить нельзя. Как только на расклейке не попался ни разу??
— Не смотри на него. Лёх, блять, не смотри!
— Да на кого?!
— Ни на кого! Олеж, отверни его!
Олег дёрнул Лёшу за локоть — Красивода, едва не упав, развернулся на 180 градусов, но было уже поздно. От густой толпы студентов, их родственников и преподавателей отделилась высокая мужская фигура в летнем костюме и с рыжеватым, явно искусственным загаром.
— Ну всё, приплыли, он к нам идёт… ща молчите оба!
Фигура приблизилась. В перечертившей её лицо масляной улыбке было что-то практически хищное.
— Здравствуйте, Иосиф! Не думал увидеть Вас снова. Какими судьбами?
— Здрасьте, Сергей Лаврентьевич, — натянув благостную мину, ответил Йоська, — Да так, на других посмотреть, себя показать! Вон, там Маленков у сцены, давно его не видел, — пиздёж полнейший, виделись они не больше недели назад, но краснолицего вождя кафедры это, вроде бы, удовлетворило. Ну, Йосе хотелось на это надеяться.
— Мне показалось, рядом с Вами только что был Худяков… я не ошибся?
Свинкин невольно отстранился: терпеть не мог, когда ему
так заглядывали в глаза. Пристально, испытующе. Как на допросе, даже с тем же обманчивым выражением лица. Фе. Спасибо ещё, хоть руку на плечо не положил, как он это любит…
— А он… эт самое… в туалет отошёл. Попробуйте его возле главного корпуса выцепить, он вроде туда собирался!
Несколько секунд Сергей Лаврентьевич постоял, пронзительно глядя на Йоську, а после особенно широко улыбнулся:
— Спасибо. На случай, если вдруг его встретите: передайте, что я его искал.
— Конечно! Даже не беспокойтесь!
Он почтительно кивнул и откланялся. Как только его очертания скрылись в тени кустов растущей поодаль сирени, Йося наконец выдохнул.
— Чё за Люциус Малфой? — поинтересовался Метёлкин с неловкой усмешкой.
— Наш завкаф. Всё хочет Илюху к себе в аспиранты, а тот отнекивается.
— А чего мы его в прошлый раз не видели?
— А в прошлый раз Илюху уговаривать не надо было — сам сдуру согласился.
— Мдам… сытуацыя…
— Курочкин ушёл? — раздался сзади худяковский полушёпот. Свинкин кивнул:
— Ага. К главному корпусу не ходи пока.
— Меня искал?
— Ну а кого ещё?
— Сука…
— А это не он какое-то выживаторское шоу на «Пятнице» вёл? — подал голос наконец оттаявший Лёшка. Илюха поморщился:
— Да он чего только не вёл. Медийнее всего факультета будет. Пойдёмте ближе к сцене, пока не вернулся…
А там очень кстати началась какая-то возня. Туда-сюда бегали люди, что-то переносили, орали друг на друга, чтобы в конце концов целая толпа престарелых дедов из администрации вуза пафосно вышла ради прослушивания гимна. Иронично, но даже спустя шесть лет Худой понятия не имел, кто были все эти люди. Разве что ректора он видел несколько раз в коридоре да на открытии очередной пропагандистской выставки в фойе.
— Я думал, они другую песню вместо гимна включат, — мерзенько улыбнулся Йося, но Илья его не услышал — был занят чрезвычайно важным делом, рассматривал стоящего чуть поодаль Маленкова. В очках, в красной рубашечке с коротким рукавом (естественно, в чём же ещё получать красный диплом, а?), с деловым пучком на голове — ничто не выдавало в нём того поджигателя-экстремиста, о котором писали в телеграм-каналах. Он улыбался, шутил, стоя в компании многочисленных родственников и своей девушки — по виду, полной его противоположности. Даже забавно, какой контраст могут создать просто выкрашенные в сиреневый волосы… видно, у каждого журналиста-оппозиционера должна быть своя принцесса Бутырка. У Илюхи — Йоська, у Коляна — Инна. Даже харизма похожа у них.
— Пойдём отойдём, — вдруг потянул его за руку Свинкин. Худяков отмер и огляделся:
— Щас же вручение начнётся…
— Там всё равно сперва юрфак, потом филологический. Успеется.
Справедливости ради, ушли они недалеко: на второй этаж ближайшего корпуса, метрах в двадцати от сцены. Там, пройдя до конца коридор опустевшего института китаистики, они свернули в мужской туалет — тоже безлюдный, впрочем, как и всегда.
— Не знал, что тебе для этого компания нужна, — хмыкнул Худой, подперев спиной стенку, — Подержать?
Йося закатил глаза и сложил руки на груди:
— Я тебя сюда не за этим привёл.
— А… до дома, значит, не дотерпим?
— Не строй из себя придурка. Что случилось?
— О чём ты?
— Ты знаешь. Я тут шутки шучу во всю, а он — стоит, в облаках витает. О чём думаешь-то всё?
Илья помрачнел и опустил взгляд. Ни о чём он не думал, просто наблюдал… за Колей, за семейкой его, за тем, как Олег кружит Лёшку в одном только им понятном танце. За Йоськиным недовольным хлебалом и тем, как он морщит свой веснушчатый нос, похожий на картофелину. За удаляющейся фигурой Курочкина. За тем, как вокруг суетится народ и как ветер гуляет в нависших над внутренним двором ветвях деревьев. Он не думал, он просто смотрел. Зачем-то пытался ухватить каждое мгновение происходящего. Что будет, когда он в последний раз выйдет за ворота университета? Вся прошлая жизнь обратится в пепел. Хотелось унести с собой хоть какие-то её остатки.
— Не знаю, просто… сегодня день такой странный… типа… знаешь это чувство, когда эпоха заканчивается?
Он поднял глаза на поджавшего губы Йоську. Тот не ответил, но во взгляде его промелькнуло что-то вроде сочувствия. Как всегда, когда надо выразить поддержку, хотя в душе не ебёшь, что не так. Ждёшь пояснения в надежде проникнуться по-настоящему. Худяков и сам ждал. По-дурацки всё это. Надуманно. Пустая тревога, только портящая радостный день. Однако, вопреки всему, в этот раз за эмоции не было стыдно.
— Не знаю, как это объяснить, типа… шесть лет я провёл в этих стенах, с этими людьми, знаю здесь каждый закоулок, каждого универского кота. Привык, что я — студент журфака, и всё такое… и вот сейчас это всё закончится, и что тогда? — спросил он внезапно осипшим голосом, — Кто я теперь?
— Дипломированный журналист, — мягко улыбнулся Йося, коснувшись его щеки ладонью, — Мой парень. Самый близкий мне человек и лучший друг. Разве этого мало?
Худой неопределённо хмыкнул и по-собачьи прижался щекой к его руке:
— Ну я же не могу идентифицировать себя как «парень Йоськи Свинкина».
— И не надо. Идентифицируй себя как «Илюшка Худяков», и всё. А вот что ты вложишь в это понятие — уже твоё личное дело.
Хорошая мысль. Такая простая, но такая сложная.
Не навешивай на себя ярлыки — общество и само с этим справится. Хоть ты от себя отъебись.
Илья улыбнулся едва-едва и, притянув Йоську к себе, поцеловал его в губы. Да, прямо под свисающей с потолка камерой. Если уж и отъезжать на нары (а с его профессией шансы на это охренеть как высоки), то хоть по какой-нибудь прикольной статье. Свинкин, судя по чересчур бурной ответной реакции, придерживался того же мнения. Подумать только, а ведь в последний раз они себе такую шалость позволяли курсе вроде на втором или на третьем… чёрт, как же давно это было!
— Ты чё хихикаешь?
— А помнишь, как нас Колян спалил в «листовке» после пар? — больно упершись подбородком Худому в ключицу, мурлыкнул Йося.
Конечно, помнит, как не помнить? Второй курс, конец зимнего семестра. Безлюдный этаж, тишина, только в конце коридора слышен бубнёж семинара у вечерников. И больше никого, все ушли. Пустовала и «листовка» — в миру «мастерская имени В. Н. Листьева», — маленькая уютная аудитория вместимостью не больше 15 человек, считая преподавателя. Ключевое место для всей кафедры медиажурналистики, в особенности, после того, как кто-то притащил туда чайник и четыре упаковки липтона. Обычно этот оазис жизни оккупировал Курочкин, но в тот памятный раз аудитория осталась без своего надзирателя. Йоська с недолеченной простудой налегал на чай. Пил из чьей-то кружки с надписью «редакция требует крови» — Илюха до сих пор помнил, сам потом её таскал неоднократно. В общем, Йося глушил чай, вдруг что-то пошло не так, и… и…! Как это в фильмах бывает: искра, буря, безумие. Пальцы в кудрях и вкус клубничной гигиенички на губах, смешанный с чаем и гексоралом.
Тут-то Маленков их и застал. В самом красноречивом виде: сидя на столе, Илья прижимал к себе Йоську за талию, тот, протиснувшись меж худяковских бёдер, целовал его, обхватив лицо ладонями, как сейчас, — никаких иных вариантов, чем именно они занимались, и быть не могло. Коля был в ужасе. Ребята — тоже. Две недели потом ждали последствий, но, кажется, беда миновала. А сейчас бояться уже было нечего…
— Чёрт, нам пора, — … ну, кроме, разве что, опоздания. Вернулись они как раз вовремя: аккурат между выходом деканши и инфарктом у сотрудников деканата, не сумевших найти Худякова в толпе.
— И чего они переживают, он всё равно в конце списка, — буркнул Красивода, тщетно пытаясь реанимировать одуревший от жары телефон, — Да бля, ну как так-то?! Олеж, пофоткаешь? Мой перегрелся.
— Да, только перед ним три человека, а позади — пятнадцать бакалавров, — ответил Свинкин, — А ты и дальше с айфонами ходи.
— Не накопил — не завидуй. Олеж, ну так что?
— Да пофоткаю, конечно, что за вопросы?
Йося перевёл взгляд с продолжавшего тихо психовать Лёшки на сцену: судя по лицу деканши, не их одних доконала эта жара. Забавно переступая на каблуках, она то и дело обмахивалась какой-то бумажкой и поправляла красную блузку в уродливый цветочек. Не самый плохой вариант для тридцати четырёх по Цельсию. Курочкину в его костюме наверняка было в сто раз хуже.
От мыслей (естественно, злорадных) о мучениях навязчивого завкафа Йоську отвлёк телефонный звонок.
«Душнила💞».
— Чё?
—
Воды принеси, плз. Ток быстро.
Понял, не дурак. Ещё не хватало этого чушпана от теплового удара откачивать потом. Нашёлся он прямо возле сцены, скучающе стоявшим в позе сутулой собаки.
— На сцене только спину выпрями, не пали, что ты айтишник, — ухмыльнулся Свинкин, протянув Худякову бутылку воды; тот вцепился в неё с жадностью умирающего в пустыне, благополучно пропустив подкол мимо ушей, — Резинку дать?
— Для волос?
— Нет, блять, для потрахушек.
— Потом. Диплом вручат — а там пусть хоть камни летят.
Йося слегка улыбнулся, выудил из рюкзака Илюхину резинку и надел себе на руку — пригодится.
— Не надо нам камней. Со сцены спустишься — пивас пить пойдём. Сегодня можно.
Ох, были бы они в другом месте, за этими словами последовало бы непотребство. Маленькое и быстрое: мимолётный поцелуй в уголок губ или щёку, переплетение пальцев (в основном, просто мизинцев), лёгкий хлопок по заду — что-то такое. Они бы испепелили друг друга хитрющими взглядами и смеялись бы про себя, словно те самые по уши влюблённые мальчишки. Во дворе универа на такое решимости не хватало. А может, Худой просто зассал перед толпами незнакомцев. И Йоська вместе с ним.
«Диплом магистра с отличием вручается…» — так, всё, расслабься…
— Чё это с ним сегодня целый день? — спросил Олег, когда Йося вернулся обратно.
— Кризис среднего возраста. Это нормально.
— А не рановато ли? — скрестив руки на груди, ухмыльнулся Лёшка.
— Да не. В Люберцах год за два идёт, чё, не знал?
— Это ему сколько щас получается…
— Сорок восемь. Почти полтинник, считай.
— Во дед-совратитель, а!
— Почему совратитель? — настороженно спросил Олежа. Красивода наклонил голову и покосился на Йоську:
— Ну так это… в Рязани ж год за два не считается!
Свинкин фыркнул, не отрывая взгляда от экрана телефона:
— Ага. Там сразу за пять. Во, во, наш! Наш идёт! Лёх, хлопай!
«Наш» вышел под дикие вопли с аплодисментами — и далеко не только своей компании. Ещё бы: гордость факультета, победитель КВНа, кампухтерный мастер, верный помощник тех, кому до отчисления полтора экзамена осталось, — почти полное бинго идеального студента. И, ко всему прочему, безбожно красивый. Солидный такой, в рубашечке, ухоженный… Как маменька бы сказала, «жених!». Хотя Йоське, если честно, домашние спортивки и майка больше нравились. Илюха сразу в них такой простой, настоящий. «Дикий поц в естественной среде обитания». На днях вероломно спёр из холодильника последний сырок со сгущёнкой.
Так вот, о чём это они? Ах, да, вручение. Громче, чем Худому, орали только Маленкову, но тут и так всё понятно. Странно, что фейерверк в честь единственного будущего аспиранта не запустили. Забыли, что ли… Коля забрал свой диплом, пафосно постоял рядом с деканшей и ректором, после чего убежал, сверкая широкой беличьей улыбкой, и утонул в толпе подскочивших родственников. Илья — продефилировал с дипломом в обнимку, пожал кому-то руку и поспешно ретировался, с облегчением ссутулив плечи. Целых 15 секунд продержался, молодец. Йося переживал, что он вообще забудет спину распрямить.
— Резинку срочно дай, быстрей, я щас умру!
— Да на, на, держи, — протараторил Свинкин, рывком сняв её с руки. Всучив ему диплом, Худяков быстро собрал волосы в высокий хвост; пара прядей осталась романтично свисать у лица.
— Полегчало?
— Ага… воды дай ещё.
Йося протянул ему бутылку — Худой залпом влил в себя остававшиеся там пол-литра и едва не подавился: сбоку так не кстати промелькнула высоченная тень Курочкина.
— Ну наконец-то я Вас нашёл! Поздравляю! Надеюсь всё-таки увидеть у себя в аспирантуре!
Голос его звучал воодушевлённо и твёрдо, словно Сергей Лаврентьевич не допускал и шанса на то, что Илья отвергнет сие предложение. На его стороне был весомый багаж: гигантский опыт работы на тв и колоссальное умение гнуть свою линию. На стороне Худякова — давно расставленные приоритеты, принципиальность и капелька дружеской помощи. Немного, но выдержать оборону хватит.
— Боюсь, не получится. Я не собираюсь в аспирантуру.
Курочкин разочарованно нахмурился:
— И почему же?
— Другие интересы. Но спасибо за предложение.
— Подумайте над ним ещё раз. У Вас выдающиеся способности и может быть большое будущее. Благодаря мне.
Выдержанная Курочкиным пауза добавила его предложению нотку угрозы. Уловив её, Худой всухую сглотнул, Йоська — стиснул зубы и Илюхин диплом.
Опускаетесь до шантажа, Сергей Лаврентьевич?
— Не сомневаюсь, — холодно ответил Илья, — И всё же я, пожалуй, откажусь.
— Сергей Лаврентьевич! Можно Вас на минуту?
Все трое обернулись и увидели Маленкова, стоящего чуть поодаль и машущего рукой.
— Мы с Вами ещё не закончили, — не глядя, бросил Курочкин и отошёл. Худяков выдохнул, помахав Коле в знак благодарности. Завтра он поблагодарит его лично — у себя в квартире, во время внеочередного собрания насчёт ночных вылазок. А пока надо было линять: надолго краснорожего завкафа ещё никому не удавалось отвлечь.
— Где наши голубки?
— Лёхе стало жарко, и тащ Метёлкин утащил его в тенёк. Если поторопимся, возможно, застанем его в живых.
— Да ну тебя!
В тени раскидистого дуба Красивода лежал у Олега на коленях аки князь Болконский под высоким небом Аустерлица (если бы того сразил не осколок снаряда, а тепловой удар). Пиджак с него всё-таки стянули и расстелили на землю, чем наверняка ущемили хрупкое дизайнерское самолюбие, впрочем, до того ли было в сложившейся ситуации? Не тратя силы даже на то, чтобы открыть глаза, Лёша полностью вверял себя в (красивые) Олежины руки и пытался хотя бы дыхание привести в норму. Метёлкин обмахивал его чьим-то веером, параллельно хлеща из горла очередной бутылки с водой. Своему Боттичелли, судя по подсыхающим каплям на лбу, тоже предложить успел.
— Надо сваливать быстрее, пока Курочкин не заметил, — привычным командным тоном крикнул Илья, — Ты откуда веер взял…?
— От милой женщины в кокошнике, — ответил Олег, улыбнувшись, и махнул головой на Лёшку, — Пойду верну, а вы пока присмотрите за принцессой. Встретимся на улице.
Красивода вяло приподнялся на локтях:
— Принцесса требует айс-латте с карамелью…!
— Значит, купим щас. Терпение, Ваше высочество!
Йося с Илюхой помогли Лёше подняться; Олежа убежал к сцене в надежде вернуть веер загадочной леди в кокошнике. В последней Худяков безошибочно угадал деканшу филологического, и это, признаться, несколько возвысило противоборствующий факультет в его глазах. Приятно было хоть напоследок узнать о них что-то хорошее. К концу аспирантуры, глядишь, и вообще позабылись бы все разногласия.
— Ну чё, выебнулся пиджачком, стиляга?
— Ой, иди ты к чёрту, — огрызнулся на Йоську Красивода, поднял пиджак с земли и тряхнул его, что бабкин палас, — Красота требует жертв. А я требую айс-латте с карамелью!
Закинув пиджак на плечо, он развернулся и зашагал в сторону распахнутых ворот на выходе с территории универа. Судя по походке, полегчало ему не особо, но жажда холодного кофе вела вперёд. Свинкин рванул за ним, а вот Худой помедлил, остановившись почти что у самого выхода.
На другом конце двора кто-то заканчивал поздравительную речь. Отдельные кучки студентов с семьями медленно разбредались по территории. Стая белых голубей взмыла в воздух, став последним аккордом этого столько же трогательного, сколько торжественного события. Праздник кончился. Пришла пора начать новую, совсем «взрослую» жизнь.
В последний раз Илья окинул взглядом родную alma mater: просторный двор, опустевшую сцену, возвышающийся над ней фасад главного корпуса в стиле сталинского ампира, деревья с пышными кронами, в тени которых он не раз просиживал «окна» в компании онигири из ближайшего продуктового… вон в том корпусе у них были пары по истории медиа. В соседнем они репетировали номер к СтудОсени и сегодня целовались с Йоськой. В дальнем он не бывал никогда. Теперь уже и не побывает. О, Олежа…
— Отдал?
— Ага, — ответил слегка запыхавшийся Метёлкин, — А ты чё тут стоишь?
— Да я так… тебя жду…
Судя по глазам Олега, пиздеть Илюха разучился. Или, может, спустя столько лет жизни бок о бок Метёлкин всё же научился читать своего соседа, как открытую книгу. Мягко улыбнувшись, он подошёл ближе и дружески похлопал его по плечу:
— Всё нормально. Захочешь вернуться — придёшь в аспирантуру. Может, в конференции какой поучаствуешь или типа того.
— Мгм… это так заметно?
— В смысле?
— Ну… мои душеметания…
Закусив губу, Олежа усмехнулся и откинул чёлку со лба. Жест этот заставил Худякова заправить за ухо свою (безуспешно).
— У меня неделю назад было то же самое. Не бойся. На выпуске жизнь не заканчивается. На крайняк, всегда есть шанс вернуться обратно.
Это утешало… не то чтобы Йоськины слова имели меньший эффект, но… Илья закончил универ, а Йося — нет. В его жизни это чуть больше двух лет учёбы за родительские деньги. Худой же пахал на бюджет, повышку и красный диплом. Дважды. Ходил на конференции, участвовал в студенческой жизни (хотя Свинкин, справедливости ради, тоже, пока его не выперли). Йоська как стикер на столбе — как приклеился, так и отклеился. Илюха же душой и телом вплёлся в хроники этого места. Как и Олег — в хроники своего универа. Они понимали друг друга. И от этого в груди становилось теплее.
Выйдя на улицу, вся четвёрка первым делом заглянула в кофейню — обеспечить Красиводе так страстно жаждаемый им айс-латте. А после их ждала прогулка (Худякову необходимо было развеяться, Метёлкин настоял), летняя набережная в лучах палящего солнца, звонки от родственников, мамины поздравления, душный вагон метро, смех, вишнёвое пиво и шаурма от Арсена, купленная на деньги проигравшего спор Олега. В сырном лаваше, без помидоров. Съеденная под пиво на детской площадке во дворе их дома.
— Ну вот и всё… — протянул Йоська, глядя на рыжеющее над головой закатное небо. Сбоку звякнула цепочка качелей: выкинув в урну фольгу, Худой тоже соизволил наконец присесть.
— Мгм…
— По тону слышу, требуется затяжка. Могу догнать Лёшку, реквизировать свой старый вейп, надо?
— Обойдусь, — мрачно отмахнулся Илья, — Мы и так с тобой еле бросили.
Он по привычке улыбнулся, точно пытаясь перевести всё в шутку, но в глубине души и сам хотел поговорить. Без спешки, без свидетелей, если надо, до темноты — главное, высказать все опасения, страхи, всё, что на душе лежит. Вдвоём справиться с этим будет определённо легче.
— Тогда я внимательно тебя слушаю.
Покрутив в руках полупустую банку пива, Худяков тяжело вздохнул:
— Что… что, если я ошибся…?
— В плане?
— В плане, что, может, Курочкин прав, и я действительно зарываю свой талант… типа… я мечтал об этом, сколько себя помню… может быть, я зря отказался…
Свинкин попытался дотянуться до его плеча рукой, но удалось только ухватиться за одну из качельных цепей.
— Ты отказался, потому что выбрал быть живым и честным. Потому что не хотел врать себе и другим, а правду говорить тебе бы не дали. Вот почему.
«Мечта мечтой, а жизнь дороже» — твои слова?
— Мои…
— Ну?
— А если я пожалею?
Его глаза взглянули с таким искренним беспокойством, что у Йоси больно резануло в груди.
Вот ведь довёл, старый хрыч!
— Тогда какой-нибудь провинциальной газетёнке несказанно повезёт, — усмехнулся он в попытке разрядить атмосферу, — Не бойся, что-нибудь придумаем с тобой. Станцуем ещё на могиле этого придурка!
Илья поджал губы в подобии улыбки и протянул Йоське ладонь. Тот мгновенно сжал её в своей, переплетя пальцы.
— Ну тогда… что дальше?
— Дальше-то? — повторил Свинкин, задумчиво глядя ввысь, — Дальше предлагаю смотаться к твоей маме — она мне обещала кабачок. Да и на речку неплохо бы сходить, пока жара, а у тебя как раз ещё два выходных, времени вагон. Ток огород полоть я не буду, так и знайте!
— Нет, в смысле… совсем потом?
— Ну, осенью у «Шайки ебантеев» тур по Подмосковью с «Призрачным дитя». Шестнадцать городов, помнишь? Надо зацепить хотя бы половину.
— А кроме?
— А?
— Кроме тура что будем делать…?
Йося обернулся на него и безмятежно пожал плечами:
— Работать. Шатать систему.
«Жаба сама себя откуда-то там не скинет», помнишь?
— А армейка…?
— А что армейка?
— Ну… отсрочки у меня больше нет… без аспирантуры-то… — подавленно ответил Худой. Йоськино лицо вмиг приобрело воинственный вид.
— Разберёмся, не впервой, — пообещал он и демонстративно отхлебнул из своей банки, — Я тебя им не отдам. Ни за что.
Трудно не верить словам того, кто три года успешно скрывался от военкомата. По чужим адресам, по подвалам. На улице сбегал пару раз — это вообще можно считать настоящим чудом. Будет ли Илья таким же везучим? Кто знает. Но с Йоськой — вполне вероятно.
— Спасибо тебе, — пробормотал Худяков, — За всё… спасибо…
— Перестань. Ты — моя семья. И к тому же… думаю, я должен тебе за двадцать второй…
— Эй, это было три года назад! Да и передо мной не то чтобы выбор стоял. Не бросать же тебя?
Свинкин обернулся на него и хмыкнул своей широкой кривозубой улыбкой:
— Ну тогда тем более заткнись и не делай вид, будто передо мной сейчас выбор стоит. Ладно?
Ответно улыбнувшись, Илья кивнул. Кто бы мог подумать, что его устроит выбор без выбора… От этой мысли стало и смешно, и горько. Сразу видно, как много зависит от контекста. В чём-то Курочкин прав. Из Худого и правда выйдет талантливый журналист. Пускай и в «какой-нибудь провинциальной газетёнке». Или ещё где.
— Дашь поцеловать себя в лифте?
Йося поднялся с качелей, выкинул пустую пивную банку в урну и обернулся:
— Можешь попробовать прямо в подъезде.
