Из жизни Стройносвинкиных

На бесконечное копание в чьем—то грязном белье, На бесконечное копание в чьей—то грязной земле, На бесконечное копание сомнений в себе Уже потрачено, давно потрачено

***

— Илюх, ты камеру не видел? — Какую? — Ну никон, фотик. Зарядка здесь, а камеры нет. — Ты на стеллаже её не оставлял? — Бляяять… — протянул Йоська, швырнул зарядник в рюкзак и рванул в прихожую, — Меня ж Толян прибьёт! Прибивать, вообще, если кого и следовало, то Ваську — именно она с утра запрыгнула на стеллаж так, что он развалился окончательно, похоронив под своими обломками всё, что стояло внутри. Включая Толину камеру. Груда вещей так и осталась лежать на полу вместе с отдельными кусками белого поливинила — хозяевам пушистой вандалки весь день было совершенно не до этого. — Нашёл? — Да, вот она… Васька, блин! Иди сюда, я тебе по жопе надаю! Стоит отдать ей должное: на недовольный тон с детства реакцию мгновенную выработала. Ругается один родитель — ищи защиты у второго. Сейчас, правда, ситуация выходила патовая, но рискнуть пушистой бестии это не помешало. — Где она?! — гаркнул Йося, зайдя в спальню следом за пулей влетевшей кошкой. Та с порога рванула к Худому, запрыгнула на колени, заодно расцарапав все ноги, и сидела теперь, наминая лапками отдавленное место. Илья отодвинулся от стола, накрыв питомицу рукой, и мученически выдохнул: — Не трогай, мы… мы с ней в очень деликатном положении… ай… — Вася, оставишь мне его инвалидом — я тебе назло собаку заведу! — пригрозил Свинкин, параллельно включив камеру, — Слава яйцам, работает. Дай сфоткаю! Худяков улыбнулся едва-едва и морды у них с Васькой стали совсем одинаковые. Правильно говорят, что питомцы похожи на своих хозяев! Характером, правда, их животинка больше в Йоську пошла, по словам Илюхиной мамы («такая же, как и этот твой, хулиганка!»), но Худой с ней был не согласен. Это она ещё не видела, как её любимый Гера бесоёбил по малолетству… сто очков вперёд Васятке даст! Может, он и научил… хотя, пожалуй, они тут все руку приложили. — Напомни, нахрена мы в Переславль едем? Чем им прошлая поляна не угодила? — Пост-ковид закончился, народ всё никак не нагуляется, — ответил Йося, ковыряясь в рюкзаке, — В том году бедлам устроили, орги решили побольше место найти, денег хватило ток на Переславль. — Чё, прям в городе будет? — Не, ты чё? В жопе какой-то посреди леса, километров пятнадцать не доезжая. Илья поглаживал Ваську по спинке, но вдруг резко остановился: — ТРИ ДНЯ в лесу сидеть?! В палатке??? — Технически, полтора: завтра с утра там, послезавтра обратно в обед. Чё тебя не устраивает? — А мы не можем одним днём сгонять? — Если хочешь на машине и с комфортом, то не можем. Кончай ныть и помоги мне лучше собраться! — Мммхх! — заскулил Худой, откинувшись на спинку офисного кресла, — Васяш, расхерачь мне что-нибудь когтями! — Васяш, не слушай его, папа глупый! — Я в палатке спать не буду.  — Хорошо, можешь постелить себе под ёлками. Они цапались до самого вечера, пока не собрали с горем пополам оба рюкзака и не сходили десять раз к Метёлкиным: дать распоряжения насчёт Васьки (как будто раньше её на них не спихивали, ага), позаимствовать средство от клещей и пожаловаться, какой Илюха бывает козлина (Йосе, в свою очередь, тоже досталось с его идеями). В шестом часу очередная авантюра выперла их из дома и погнала навстречу холодному утру и едва успевшему открыться метро. Затянув под подбородком завязки капюшона и спрятав руки в карман толстовки, Худяков молча шагал вдоль Чертановской. В целом, его недовольная рожа куда красноречивее слов говорила, что он обо всём этом думает. Опять попиздели хрен пойми куда с этим ебучим Сэми, во-первых, рано, во-вторых, с палаткой! Ещё и Йоська этот полудурочный, идёт, сам засыпает на ходу, а всё лыбится. Противный. Знает, что Илья ему отказать не может, и пользуется вечно. То в одну жопу их затащит, то в другую. Книгу бы хоть, что ли, по их жизни написали, а то чё столько охуительных историй зря пропадает… — Во сколько там начало? — зевая, спросил Худой. Свинкин уселся рядом и положил голову ему на плечо. — В девять, вроде. Зря сели, нам на следующей выходить уже. — Пофиг, встанем. А нахрена мы в такую рань куда-то едем, а? — Может быть, в семь… надо у Сэми спросить. Спросили. Сразу, как только приехали в Текстильщики. Ответ получили самый что ни на есть конструктивный. — Да я сам в душе не ебу, — просто бросил Локотков, смачно затянувшись сигаретой. В другой руке он держал здоровую термокружку, на которую Илюха ещё издали обратил внимание. — Это кофе там? — Не, коньяк. — Тебе ж за руль…? — Да кофе это, кофе. Не бзди, Задохлик. Меня ещё ни разу не штрафовали, хотя мы как-то лося в туре случайно сбили… но он живой остался, зуб даю! — А можно? — Чё, зуб? — Да не, кофе… — А, на. Сэми протянул ему стакан, и Илья сдуру отхлебнул слишком много. Содержимое оказалось настолько крепким, что его можно было есть ложкой, и назвать это кофе никак язык не поворачивался. Хотя, возможно, он просто занемел от шока. — Блять, это чё за хрень?! Ты Екатерина Вторая, что ли?? — поморщился Худяков, выплюнув варево в ближайшие кусты. Локотков пожал плечами: — Так а чё не так? — Это ж пить невозможно! — Да ладно тебе, там всего три ложки. Столовых. — Растворимого? — зевая, спросил Йоська. — Не, я чё, больной? Молотого, на турку. — Ты больной, — констатировал Худой, продолжая отплёвываться, — На, сам своё хрючево пей. — А тебя, собственно, никто не заставлял! В тачку залазьте, выдвигаться пора. Сэми затушил окурок об урну и с силой приложил кулаком по корпусу минивэна: — Таз, просыпайся! — Таз? — переспросил Свинкин, залезая на  заднее сидение. В грузовом отделении что-то зашевелилось, и спустя миг между кейсами с оборудованием показалось завешенное белыми патлами хтоническое лицо: — Чё, уже едем…? — Опа, а ты здесь откуда? — От верблюда, — огрызнулся Таз, потирая сонные глаза, — Сэээмиии! — Чё? — Ты в магаз пойдёшь? — Так закрыто ещё всё. — А сколько время? — Четверть седьмого. — А по-нормальному? — Шесть пятнадцать. Таз издал неподдающийся определению рык и снова исчез в полутьме багажника. — На «щелчке» разбудите. — Ток ты мне напомни, — фыркнул Сэми, захлопнув водительскую дверь; чуток подвисший Илья вздрогнул, — Так! Мы направляемся в славный город Переславль. Учтите, кто меня опозорит — того обратно не повезу. Всем всё понятно? — Ага, — синхронно ответили Йоська с Илюхой. Из багажного отсека донеслась неразборчивая брань, что, в целом, тоже можно было посчитать за утвердительный ответ. — Добро. Задохлик, пристегнись. Мне письмо счастья один раз прилетело уже, больше не хочу. — Ты ж сказал, тебя не штрафовали ни разу, — ухмыльнулся Худяков, щёлкнув ремнём безопасности. Сэми смерил его снобистским взглядом: — Ну так то не за вождение было. Минивэн, поскрипывая, выехал со двора и покатился в сторону МКАДа — ничто в этом мире, по словам Локоткова, не стоило того, чтоб ездить по платным дорогам. А Худой внезапно понял, почему им надо было выезжать так рано. Гул мотора монотонно вливался в уши. Еле слышная болтовня на радио почти не перебивала его. Пару раз Сэми что-то ответил ведущим, но что именно, Илья уже не разобрал. Сознание его свободным полётом неслось далеко-далеко, туда, где нет суеты, небо всегда голубое и не надо рано вставать по утрам. Там мама пекла блины на завтрак, а папа пытался научить плавать. И маленький Илюшка стоял на краю высокого берега, завязывая четвёртый по счёту узел на синих плавках до колен. Тонкие, но сильные руки тянулись к нему из воды и обещали поймать. «Давай, не бойся, будь мужиком!». А как не бояться, когда река внизу такая быстрая и холодная? Пальцы ног зарывались в сухую траву, не желая расставаться с землёй. По водной глади мимо папы плыли длиннющие колкие водоросли. Прыгнешь — запутаешься — потонешь. Как тот мальчик из жутких рассказов соседки бабы Шуры. «Считаю до трёх, давай! Раз! Два…!». Разбежаться надо. С разбегу не страшно. Хотя… в четыре года всё страшно. Особенно — если папа ругать будет.  Шаг назад, ещё один… острая осока больно впивается в ступни… а теперь быстро-быстро вперёд, и…! Худяков дёрнулся, как от удара электрическим током, и осоловело заморгал: вместо реки перед ним простиралась бескрайняя автомобильная пробка. — Где это мы? — спросил он, вылезая из капюшона толстовки. Сидящий слева Сэми даже головы не повернул. — Ща на «щелчок» заедем, надо человечка подобрать. Заодно в магаз заскочим. — Чё за «щелчок»? — А, ты ж тетеря подмосковная, всё время забываю. Я имел в виду, на Щёлковскую. Хоть её-то ты знаешь? Худой неопределённо угукнул и отвернулся к окну. Снаружи улица тонула в мрачной утренней серости. Повезёт, если дождя не будет… дождевики они с Йосей опрометчиво не взяли. — Свинтус! Ты ДАЛС помнишь? — Нет, кто это? — пробурчал сквозь сон Свинкин, а когда Локотков заржал, встрепенулся, — А, бля, ДАЛС… Чё там с ними? — С ними всё норм пока. Нанайца их знаешь? Синий такой. — У них все знакомые синие. — Да не, не такой синий. Ну кудрявый такой, метр с кепкой и с голосом, как у Бараша из колодца? — Короче, доппельгангер твой, — зевнув, напомнил Илья, — Зимой его видели в том клубе, как его… — «Милый пёсик», ага. — Вспомнил. Ну так и чё? — спросил Йоська, продолжая отлёживаться на заднем сидении. Сэми щёлкнул поворотниками и резко свернул с дороги: — А то, что он едет с ДАЛСом и нам надо его пассию забрать. Так что вставай. «Пассия» Нанайца была заметна издалека: высокая, тощая, с длинным носом и торчащими в разные стороны зелёными патлами. И мужского пола ещё. Последнее обстоятельство заставило Худякова задуматься о нормальности происходящего: как-то слишком много их оказалось для «меньшинства». Полная тачка пидоров и один только гетеросексуальный Сэми. Дешёвый анекдот. Так не бывает. К предпочтениям Таза оставались вопросы, но в эти дебри Илья предпочёл бы не соваться. Мало ли. — Свинтус, Задохлик, это Матюха. Матюха, это Свинтус и Задохлик. — Худой, — суховато представился Илюха, протянув ладонь. Новый знакомец с неохотой пожал её. Наблюдавший за этой картиной Йося прыснул: — Капец вы похожи, прям как близнецы! Прежде, чем Худяков успел возразить, в разговор вклинился Сэми, вылезший из минивэна с огромным рюкзаком наперевес: — Матюх, ты сзади поедешь. Организуете там с Йоськой кружок по интересам, я не знаю. Тебе в магазе чё взять? — Ротманс, две кнопки, любой. И банку спрайта. Таз едет? — В багажнике спит, разбуди. Свинтус! Пойдём, мне компания нужна. — Эй, а я? — возмущённо крикнул Илья, но усвиставший вместе с Йосей вперёд Локотков даже не обернулся: — А ты тут стой, тачку охраняй! Свинкин хохотнул втихаря и махнул рукой на прощание. Предатель. В воздухе воняло краской и свежим асфальтом, что не особо поднимало настроение оскорблённому в лучших чувствах Худому. Ушли чёрт знает куда, оставили одного, как лоха, с этим… с этим… доппельгангером ебучим! Кто бы мог подумать, что и у Илюхи такой найдётся. Только весь скользкий какой-то, ушлый — с таким держи ухо востро… кто знает, чего от него ожидать… — Тьхе, «кружок по интересам»… — ухмыльнулся Матюха себе под нос, развернулся, по-хозяйски открыл заднюю дверь машины и швырнул внутрь рюкзак. На спине его джинсовки красовался портрет Оруэлла с цитатой из «1984» и нашивка «live fast, die young», намётанная белыми нитками. Худяков фыркнул: позер. — Послушай-ка, — начал он, попытавшись звучать непосредственно, но вышло одновременно и грубо, и жалко, — Сразу обговорим, да? К Йосе со своими интересами не лезть. Понял меня? Наверное, стоило как-то поаккуратнее заявить свои права на Йоську, но распираемый ревностью и недовольством Илья предпочёл время не терять. Честное слово, ещё пара фраз — и он первым бы полез в драку, и пофигу, что так решать конфликты он зарёкся ещё классе в седьмом. Матюха же со спокойствием удава обернулся на него и, ухмыльнувшись, ответил: — Расслабься, Сосиска. На такого, как он, у меня вряд ли встанет. — Я-… м-… — запнулся Худой, не зная, что сказать. Неловко получилось… теперь сам как дурак выглядит, ещё и Сосиской обозвали. Почему вообще Сосиска?! — Свинтуса своего спроси, Сэми говорил, он шарит за ранний КиШ, — отмахнулся Матюха на Илюхин вопрос. Не особо ситуации помогло и желание провалиться сквозь землю нисколько не убавило. Но заткнуться — это путь слабых и не уверенных в себе. Настоящие пацаны позорятся до конца. Особенно, если они из Люберец. — Короче, мы друг друга поняли? — нахмурился Илья, для пущего эффекта скрестив руки на груди, — У тебя твой Нанаец синий, а Йоську давай не трожь. И смотри, в темноте не перепутай! В ответ безмятежно улыбнулись: — Нанаец… Нанаец особенный. Такого ни с кем не перепутаешь. — Вот и не перепутай! Гордо задрав нос, Худяков рухнул на переднее сидение минивэна и эффектно захлопнул дверь. Первым порывом было проораться, заглушая вопли стыда стоящим в ногах рюкзаком, но от этого позорного поступка Худого удержал донёсшийся сзади голос Таза: — Надо было Сэми попросить попкорна взять, — Илья обернулся: косматая голова, не мигая, смотрела на него из-за заднего ряда сидений, — Я такую драму последний раз в приёмном покое видел. Худяков поёрзал, не сразу найдясь, что ответить, а потом тявкнул, как ужаленный щенок: — Пошёл ты! Таз осклабился и ничего не сказал. Может не успел просто: Сэми завалился на водительское кресло, попутно втолковывая что-то такому же заведённому Йоське: — А я тебе говорю, уйдёт он от них! Вот как пить дать, ща батя на него бизнес перепишет — и всё, конец! — Да с чего бы? — парировал Йося, забравшись в салон, — Не ему ж стоять на рынке торговать! Одно другому не мешает, поставки можно и между концертами отслеживать! — Репутация, Свинтус, репутация! Старый хрыч ни за что не допустит, чтобы его сыночка перед толпой алкашей полуголый глотку драл! — О чём речь? — с неестественным интересом спросил Илья. Локотков завёл машину и, открыв окно, отмахнулся: — Да про мудака одного, не вникай. ЭЙ, МАТЮХА! Докуривай быстрее, нам ехать пора!! Худяков спрятался в капюшон, чувствуя, как горят уши. Позорник ёбаный. Пришло же в голову наехать снихера! Там, может, вообще ни о чём таком не помышляли. Ещё б к Сэми его приревновал… для полного ажура, так сказать. — Таз, ты как там? Проснулся? — С вами уснёшь, — проворчал тот в ответ и, как паук, переполз из багажника на заднее сидение, зажав Йоську между собой и Матюхой; Локотков обернулся и передал ему открытую банку адреналина, — От души. — Всё, погнали, а то Пахан уже звонил, спрашивал, где мы. И кто отлить не успел — теперь терпите до Переславля, по пути останавливаться не буду! До Переславля как раз один Сэми и терпел, поставленный в безвыходное положение собственной любовью командовать. По приезде он, кое-как припарковавшись, вылетел из машины и помчался в ближайшие кусты под ехидный смех своих попутчиков. Илюха всю дорогу молчал, как партизан, пытаясь не отсвечивать, и с бессильной злобой слушал возню на заднем ряду. Таз долго раскидывал за философию Гегеля, объясняя Матюхе всё на пальцах, «для тупых». Тема эта их настолько увлекла, что даже про сидящего между ними Йоську они как-то забыли. К счастью. В общем, город мог спать спокойно, ничья честь в процессе поездки затронута не была. По крайней мере, так казалось на слух. — Ты нормально доехал? Они к тебе не лезли? — тихо спросил Худой, когда все вышли. Йося закинул на плечо рюкзак и мотнул головой: — Они друг к другу лезли. Вообще Гегель сосёт, вот что я скажу. Ток Тазу не говори! — Эй, Чип и Дейл! — крикнул им стоящий поодаль Таз; рядом с ним стоял Матюха и неторопливо раскуривал сигарету, — Сумки в руки и пиздуем в лес полкилометра, Нанаец сказал, минивэн там не проедет! Свинкин спохватился: — А как же Сэми?? — Да сам дойдёт, не потеряется! И в самом деле, где там теряться? Лес густой, дорожка одна — залитая золотистым утренним светом. Солнечные лучи тонкими струйками пробивались сквозь деревья и подсвечивали вьющихся возле кустов бабочек. В прохладном воздухе стоял лёгкий запах смолы и хвои, грозясь вскоре стать сильнее от дневной жары. Где-то неподалёку кричала кукушка — жить Йоське оставалось ещё 74 года. — А чё не семьдесят пять? — ехидно ткнул его в бок Илюха. Йося поморщился: — Если уж на то пошло, то семьдесят семь, чтоб до ста. Но я так долго жить не собираюсь! — А придётся, тебе кукушка накуковала! — А если не захочешь — вызови Таза в качестве реаниматолога, — ровным тоном добавил Матюха, остановившись возле самой кромки леса; дальше простиралась широкая поляна, на противоположном краю которой возвышался железный скелет фестивальной сцены, — О, ДАЛС уже отчекались. — Пахан сказал, дальше «Призрачное дитя», а мы — после них, — ответил подошедший с горой оборудования Таз, — И кстати, умник, чтоб ты знал, у меня ни одна бабка на вызове не померла ещё! Это Сэми реанимацию доверять нельзя. К слову, где он? Компания обернулась, но ни следа Локоткова позади видно не было. Зато сбоку с адским хрустом разошлись кусты: растрёпанная синяя башка с застрявшими в волосах ветками испуганно таращила глаза. — Вы чё меня не подождали, суки?! — Да тут идти-то…! — фыркнул Таз, — А ты чё по кустам шаришься?! У нас чек скоро! Сэми выкарабкался на дорогу, таща за собой рюкзак с одной оторванной лямкой, и отцепил от футболки приставший ёжик репейника: —Я, блин, срезать хотел! Думал, напрямки пройду через лес, сразу на поляну выйду. АГА! На звук шёл, потерялся нахрен, ногу подвернул! Чтоб я ещё раз на этот сраный «Шумер» сунулся! — В следующем году поедем, если позовут? — ДА! Матюха ухмыльнулся, глядя на эту семейную драму, и черты его лица особенно заострились. Ничего общего с мягкой Илюхиной мимикой! На миг Худякову подумалось, что если бы они и были двойниками, то явно из Зазеркалья. Две такие одинаковые противоположности. Илья — единственный мамин сын, отличник, метит на второй красный диплом, нежно любит Йоську и который год пытается принять себя. Матюха из другого теста: вряд ли пошёл дальше техникума, работает где попало и сам, вероятно, из не самой благополучной семьи. Знает про себя всё и оттого готов без стыда и совести пёхнуть Нанайца на ближайшей горизонтальной поверхности. Фу, какая гадость. Зато комплексами явно не обременён. — Фамилия? — гнусаво спросил бородатый мужичок лет сорока на вид возле самого входа на фестиваль. По обе стороны от него тянулся забор, захватывая в оцепление всю поляну по периметру. Мда, шансов выйти сюда «напрямки» у Сэми изначально не было. — «Шайка ебантеев» мы, Пахан, ты чё? — гаркнул Локотков, параллельно вытаскивая запутавшиеся в кудрях сучки. Пахан смерил его взглядом и лениво причмокнул: — Я в курсе. Фамилия? — Ой, да ты задрал! Локотков я! — Дальше? — Непейводá, — ответил Таз, вложив в голос всё презрение, на какое только был способен, — В одно слово. — Дальше? Йоська подтянул лямки у рюкзака и улыбнулся: — Худяков и Свинкин. Фотографы, типа. — Да мне пофигу. Следующий? — А я с ДАЛСом, — подал голос стоящий позади всех Матюха; Пахан покопался в стопке листов у себя в руках и поднял на него глаза, — Бочкарёв. — Увидел. Матвей. — Ага. — Ты мне вот чё скажи, — встрял Сэми, закинув руку Пахану на плечо, — Ещё двое наших приехали или нет пока? Мир с Артёмом. — Ты мне фамилии назови, я по именам не помню! — огрызнулся тот, рывком сбросив с себя чужую руку. Локотков закатил глаза: — Лесов и Лихолесов. Биба и Боба. — Здесь. Вещи в тенте оставили уже, собирались идти палатку ставить. Дальний угол от сцены, красная такая, мимо не пройдёшь. — Спасибо! — выплюнул Сэми и забурчал себе под нос, двинувшись в указанном направлении, — Чтоб у тебя жопа отвалилась с твоим синдромом вахтёра, склеротик бородатый… — Я всё слышу! — Удивительно! С трудом они дотащили оборудование до тента, и уже на месте выяснилось страшное: делить импровизированную гримёрку им пришлось не с кем-нибудь, а с чёртовым ДАЛСом. Развалившись на складном кресле, Давидян обвёл взглядом вошедших и отсалютовал одному Матюхе: — Нанаец возле стола с мерчом, сходи, поздоровайся! Сэми фыркнул, сгрудив свои пожитки в дальнем углу: — Кто б сомневался, что у тебя кишка тонка сказать «привет» всем пятерым! — Откуда звук? Не слышу! — Слух проверь. — Игорёк, ты чё-нибудь слышишь? Тарас? Вик? А, ну ты басистка, конечно, ты всё слышишь! — Пошёл ты, — парировала та, подкрепив недовольство демонстрацией среднего пальца. Но и на Локоткова не взглянула. Должно быть, обидно. Хотя, учитывая, сколько тянется их любовный треугольник… Ладно, чёрт с ними. Не Илюхино с Йоськой это дело, во все эти материи лезть, чёт там выяснять! С этим пускай Таз разбирается. Сам Дама за волосы оттаскивает, кроет всех пятиэтажным матом и утаскивает Сэми прочь, предварительно огрев его по голове спортивной сумкой. Наверное, случайно. Наверное. — Вам помощь с палаткой нужна или мы свободны? — крикнул им вслед Свинкин. Таз отмахнулся: — Сами справимся. Главное, в три готовы будьте, а так делайте, чё хотите! — И чтобы оба были с камерой!!! — добавил Локотков. Йося почесал затылок, размышляя, куда им с Худым податься, и только теперь обратил внимание: лениво потягивавший пиво из горла Давидян смотрел прямо на него. — Чё надо? — спросил Свинкин, воинственно расправив плечи. В ответ вяло бросили: — Выглядишь, как Нанаец для бедных. — Я?! — Ну не я же. — А ты… ты…! Опошленная версия Сержа Танкяна, понял?! Пойдём, Илюх! Не самое удачное оскорбление получилось, но других музыкантов-армян Йоська не знал. Дам это явно понял и только поржал им вслед, после чего вернулся к возлияниям в ожидании своего сета. Хотя, «возлияния» — это громко сказано. Измельчали нынче панки: даже у «Шайки ебантеев» в райдере не значилось ничего, кроме чая, воды и пары коробок пиццы. И банки джина для Таза, но это отдельный разговор. — Откуда вообще он взялся, блять, этот Нанаец, только под ногами путается, — ворчал Йося, таща Худого за руку. Тот криво улыбнулся: — Чё, не нравится, когда тебя сравнивают хрен пойми с кем? — Ой, не понимаешь — молчи! — Так понимаю как раз. — А, ну да… и всё-таки! Я за «Шайку ебантеев» четыре года гоняю, ещё с тех пор, как они играли по подвалам и никому нужны не были! — Да они и щас никому не нужны. — Это не важно! Я за ними и на мерч, и в фотопит, и в гримёрку, и в Орехово-Зуево! В ментовке вместе с ними сидел! — Не сидел. — Но мог бы! А этот…! — Свинкин резко остановился и абстрактно махнул рукой, — Появился откуда-то, ходит тут вечно, за ДАЛСом этим дебильным таскается, и меня ещё с ним сравнивают! Да когда я с Сэми по подвалам шароёбился — этот ещё пешком под стол ходил!! — Он вроде Лёшке ровесник. — Ну, а я о чём? Малолетняя выскочка… и я — его версия для бедных! Не, ну ты слышал? Я! Да это он моя бледная копия, ясно?! С усмешкой Илья прижал Йоську к себе и ещё с минуту тот возмущался ему в толстовку. А после — выдохнул протяжно, выплёскивая остатки злости, и обнял в ответ. Первая часть спектакля закончилась — актёры устали. — Насрать, чё этот хмырь там пиздит. Похожи и похожи. Но я-то знаю, что ты такой один, — сказал Худяков, чмокнув курчавую макушку. Йося хмыкнул ему в грудь и поднял раскрасневшуюся физиономию: — Чё, правда? — Ага. — А не врёшь? — Слово пацана! Такой ответ его, вроде, устроил, и Свинкин, приподнявшись на носочках, быстро поцеловал Худого в губы. Едва ли кто мог их заметить среди одинаковых брезентовых тентов, но рисковать почём зря совсем не хотелось. Они же не дома, где из свидетелей только Васька и Лёшка с Олегом, невольно слушающие всякие непотребства (и отвечающие потом ими же)! Пойди разбери здесь местный контингент: где обзывающий Сэми «заднеприводным» Давидян, а где — сладкая парочка Нанайца с Матюхой. Чёрт, опять он! — Ты чего? — брякнул Йося, когда Илья резко оттолкнул его от себя. Оба оглянулись: из-под сцены, на ходу подтягивая штаны, вылез Матюха, а за ним — не в меру радостный Нанаец в его джинсовке, накинутой на голый торс. В свете солнца особенно заметны были два красных шрама у него под грудью и капли пота, блестящие на похожем на поросячью мордочку лице. С разбега он запрыгнул Матюхе на спину и, подтянувшись, звонко чмокнул его в висок. — СОРОК МИНУТ! СОРОК МИНУТ ЕБАЛИСЬ!! И ДОЕБАЛИСЬ!!! А ты говоришь «куда вставлять?», «куда вставлять?»! Сразу надо было у Пахана спросить, хорошо, что показал! — Да я в дырках запутался, чё ты сразу? — фыркнул Матюха, потрепав Нанайца по крашенным в синий цвет волосам, — И вообще, Фенёк, в следующий раз сам всё делать будешь, раз такой умный! Нанаец кокетливо шаркнул подошвой кеда: — Ну вот ещё… как же я справлюсь без твоих ловких рук?  Йоська с Илюхой одинаково поморщились: какая пошлятина. Под сценой щемиться, пока «Призрачное дитя» сверху чекается! У Худого б сердце остановилось от такого богохульства. Ещё и орга просить помочь «показать, куда вставлять»! Зачем тогда в трусы друг другу лезете, раз не знаете нихрена? Йосе вон Олег целую лекцию предварительно прочитал, и то страшно было! А тут — мало того, что на земле с клещами, так ещё и под сценой, господи прости, и не умеют нихрена. Слабоумие и отвага. А Свинкин думал, это у него инстинкта самосохранения нет. Куда там! Ещё и сосутся у всех на виду. Губы аж красные кусают, и Матюха мацает Нанайца за жопу, а тот ещё и хихикает. Нет, и даже Пахана не стесняются, совсем ненормальные… — Федька, блять! — гаркнул тот внезапно прорезавшимся голосом, — Провода распутал, молодец, а изоленту куда спёр?! — У Матвея в штанах она!! — не отрываясь от лобызания его шеи, Матюха достал изоленту из заднего кармана джинсов и швырнул в сторону Пахана. Маленький синий свёрток пролетел метра три и приземлился на притоптанную траву.  — Это, между прочим, для ДАЛСа твоего всё! Думаешь, кому Дам предъявлять будет, если всё наебнётся? — Ой, ля, Пахан, не ссы, — отмахнулся Нанаец, наконец отстранив Матюху от себя, — Сам ж знаешь, что если и наебнётся чё, всё равно этого никто не заметит! — Я тебя предупредил! Напоследок ткнув в сторону сладкой парочки указательным пальцем, дабы подчеркнуть внушительность своих слов, Пахан развернулся и ушёл обратно к бэкстейджу. Только когда его здоровая, похожая на медвежью фигура скрылась за сценой, Матюха схватил Нанайца за руку и потащил его, хихикающего, прочь. Илья постоял немного в полной тишине, а после тихо произнёс: — Во дают… и не боятся ведь… — Мгм… — протянул в ответ Йоська, — Ты думаешь о том же, о чём и я? — Зависит от того, о чём думаешь ты. — О том, что надо бы за ними проследить. — Тогда да. Свинкин поморщил нос, словно был разочарован тем, как легко на его авантюру согласились, и тяжело выдохнул: — Мы будем выглядеть как придурки. Худяков почесал затылок: — Я уже на Матюху на Щёлковской наехал… так что хуже уже не будет. — Ты… чё ты сделал? — Ничё. Пошли. Придурки, не придурки, а занять-то себя чем-то надо на ближайшие полдня, правда же? Тут посреди леса и так делать особо нечего: либо в проводах копаться, либо бухать, либо по кустам шкериться с любовными играми. Йоську с Илюхой не прельщала ни одна опция. Может, разве что, последняя, но с оговоркой: игры у них не любовные, а шпионские. Как в детстве, когда маленький Илюшка бежал за папой по всему посёлку, думая, что тот не видит, и двадцать минут сидел в крапиве, выжидая, когда он пойдёт обратно от ларька напротив станции. Сигареты купить было делом пяти минут, и то, если очередь есть, но батя всегда задерживался на поболтать с продавщицей тёть Надей. Не от общительности — сына проучить. Один раз домой приползёт весь в слезах-ожогах — будет знать. Метод грабель он такой… и на самого упёртого рано или поздно подействует. На Илью Владимировича… не подействовал. Даже спустя двадцать лет это оставалось очевидным. — Ай, блять! — Ты чё орёшь, дурак? — шикнул на него Йося, шлёпнувшись от неожиданности задом на траву. На джинсах его после этого осталось здоровенное зелёное пятно. — Да тут крапива, обжёгся… чёрт, больно! — Терпи! И сиди тихо, мне не слышно нихрена! Отвесив ему подзатыльник, Свинкин раздвинул ветки и принялся пожирать взглядом оранжевую палатку, в которой минутой ранее скрылись Нанаец и его ухажёр. Илья растёр воспалившиеся на руке волдыри: — И чё ты надеешься там услышать? — Подумай. — Ёблю? — Нет, как они деньги считают. — Я всегда знал, что ты еврей. — Таки я всегда тебе об этом говорил. А теперь цыц! Худяков криво усмехнулся и решил подползти ближе — с такого расстояния всё равно хрен что услышишь, а Йоська весь обзор собой перегородил. Надо сказать, что за почти двадцать лет без практики навыки шпионские он не растерял — палился всё так же, с треском. Только если раньше его выдавало детское неумение вести себя тихо, то теперь — 187 сантиметров роста. И старая добрая неуклюжесть. Запнувшись о собственные ноги, Худой с воплем исчез в густых зарослях папоротника — только пара листьев ещё покачивалась, когда полураздетый Матюха высунулся из палатки посмотреть, что случилось. — Ой дебиииил, — шёпотом протянул Йося, прячась за кустом. Ответа не последовало. Зелёная Матюхина голова, тем временем, снова исчезла в палатке. Не упади Илюха в папоротник, может быть, успел бы что-то увидеть сквозь трепыхающуюся на ветру дверцу… Но не теперь, не теперь! Теперь Нанаец решил вообще все лазейки для любопытных глаз прикрыть и застегнул молнию аж до самой земли. «А то ходят тут всякие!» — Да ладно тебе, мы ж ничего такого не делали! — осклабился Матюха, позволяя ему оседлать свои бёдра, — А если увидит кто — да и хуй с ними. Можно подумать, в первый раз! Фенька поёрзал, пытаясь усесться удобнее, и сурово взглянул из-под налипших на лоб синих кудрей: — Да бесят просто! Щас какой-нибудь Арбуз с пузырём завалится — опять бухать придётся, ну сколько можно уже?! — Я припомню тебе это в последний день. Иди сюда. Нанаец улыбнулся и подался вперёд, позволяя Матюхе скользнуть ладонями под пояс джинсов. Удачно он сегодня не надел ремень! До полноценного секса у них, конечно, вряд ли дойдёт, но им и так неплохо. Феньку уже от ощущения чужих рук на заднице трепет вовсю пробирает. — А меня сегодня в шлюханстве обвинили, — томно шепчет Матюха Нанайцу в приоткрытые губы. Тот едва-едва целует его и к торсу голому жмётся, нахал: — Кто посмел? — Тот носатый, что с Сэми приехал. Думал, я тебя на его барашка променяю. — А ты чё? — А я говорю «Меня цивилы не интересуют!», вот! Фенька фыркает и смотрит своими смеющимися карими глазами так мягко, что Матюхе его сожрать хочется прям здесь и сейчас. Повалить на криво разложенный спальник, зацеловать всего, а потом, может, и пёхнуться уже по-нормальному, без этих вот полумер. Фенька, конечно, не даст — тут и душ неудобный, и на мерч ему надо, и вообще у ДАЛСа выступление, будь оно неладно… а Матвей, между прочим, по-джентельменски его в палатку потащил, спальник расстелил! Другие по кустам шароёбятся, как дикари, да к бутылке прикладываются, а потом выясняют, откуда столько презиков везде валяется (хорошо, если валяется, а то сколько ещё за фестиваль без них чпокнуться успевают!). А тут, считай, королевские условия почти. А Нанаец всё ломается. Принцесса. — Если у тебя ща встанет, я эту проблему решать не буду, — ехидно мурлычет он, а сам о Матюхин пах потирается, зараза, всё делает для того, чтобы «эту проблему» создать… — Тогда её придётся решать ебантеевской барашке. — Ты ж сказал, тебя цивилы не интересуют! — Что поделать, я в безвыходном положении! — Ах вот как?! — возмущённо восклицает Фенька и плюхается задом на Матюху так, что у того аж яйца звенят, — Мож ты ещё и на звёзды с ними смотреть будешь? А Матвей… смеётся. Сквозь вопль и боль, но смеётся с того, что за чушь иногда городит его Фенёк. Ну какие звёзды, а? На звёзды он и один посмотреть может, вон, из глаз сыпятся прямо щас. А если серьёзно, то-… — … ну ты тоже давай не охуевай там, да? — жмурясь, сипит он и мстительно сжимает Фенькин зад в ладонях, — А то ща как заставлю свою «проблему» решать! Нанаец картинно закатывает глаза и нагибается ниже, к самым губам, так, что массивная цепь на его шее больно бьёт Матюху в подбородок. Щёлкает его пальцем по носу. И долго, тягуче целует, стискивая пальцами зелень волос.

***

— Ну чё там они? — Судя по воплям, ебутся, — уверенно констатировал Йося, глядя в «бинокль» из рук. Илья сидел рядом, тщетно пытаясь стереть грязищу с худи. А говорили «чёрную бери, чёрную» — тьфу! — Чёт долго они… — А ты не завидуй! — Неправда, сам знаешь, я долго могу! — По сравнению с кем? — С тобой. — Ой, всё, заткнись! Свинкин показал ему язык, а Худой только ехидно поморщился: уделал. Хотя, если честно, это не Йоськина вина. Просто Илюху, кхм, легко удивить. Иногда. — Выходят. Худяков стянул с себя худи и обернулся: вражеское формирование выбралось из палатки (Матюха при этом отвесил Нанайцу игривый поджопник) и, воркуя, удалилось из лагеря в направлении сцены. — А кто там щас играть должен? — «Призрачное дитя», кажется, а чё? — Так погнали туда! Ибо нечего своими обжиманиями срать Илюхе в детство во время выступления его любимой группы! Ну, не такой любимой, как Nine Inch Nails, конечно, но с «Призрачным дитя» у него воспоминаний связано больше. Лето, батина машина, Илюшка на заднем сидении в бастионе из рассады, а спереди — мама на папу орёт, что тот «опять этих своих ненормальных включил» — ну красота же! И так каждую поездку на дачу. И с дачи тоже. И даже зимой, только без рассады. А потом Сэми их познакомил лично, и тут уж Худой потёк окончательно… ладно, не об этом история. На поле народу было немного: все сползлись к сцене и затягивали первый робкий сёркл-пит. Все, но только не Матюха с Нанайцем. Вдвоём они сидели прямо на траве, Матвей — уткнувшись подбородком в Фенькину макушку и слегка приобняв его со спины. Нафига пришли, непонятно. — Неженки, — поморщился Свинкин, глядя на них. Глубоко в душе (а может, и не очень глубоко) ему самому хотелось так же, но он ни за что бы в этом не признался, скованный комплексами и отсутствием поддержки от Илюхи. С последним всё совсем плохо было. Там тараканов в голове ещё гонять и гонять. И хотя им двоим хватило ума расстелить на землю позаимствованный у Метёлкина плед, рядом они не сели — выдержали сантиметров тридцать дистанции, «а то мало ли что». Йося мерзко косился на мирно сидящих поодаль «конкурентов», Илья — не сводил с них глаз, неторопливо жуя банан. — Ну смотрятся они, конечно… фу! — Мгм… — Но мы же не такие? — Не такие. — Мы лучше… — Конечно. — Да! — согласно воскликнул Йоська, задрав нос, — А ты это… в слэм не хочешь сгонять? Ну, мало ли… вдруг… Худой помотал головой: — Я этих одних не оставлю. И вообще я ем, какой слэм? А у самого глаза такие, что аж жалость пробирает. Хочет же, зараза, и желание это невооружённым взглядом видно — круче только, когда Йося перед ним по дому щеголяет в шортах на голое тело, и у Илюхи уже по натянувшимся треникам понятно всё. Не умеет он скрывать такие вещи, ну не умеет же! Пошёл бы уж, делать всё равно нечего. Иначе нахрена они в такую даль пёрлись столько времени? Зачем в такую рань вставали? Слава яйцам, Нанаец тоже в мошпит собрался, иначе Худякова бы всю жизнь сожаление мучило. А так он вроде совместил приятное с полезным: и в слэме потолкался, и за этим синим чучелом проследил, и в морду ему локтем заехал. Случайно. Честное слово. — Всё хорошо? — спросил он по возвращении, но, судя по кислющей свинкинской физиономии, дело было дрянь. — Я боюсь, тут не мы одни с тобой шпионим… — А кто ещё? Илья проследил за Йоськиным молчаливым взглядом и наткнулся на Матюху, с ухмылкой поглядывавшего на них поверх Фенькиной макушки. Издалека казалось, что черты его лица угрожающе заострились — всё больше он напоминал Илюхе ядовитую змею. Даже окраска зелёная, предупреждающая. Длинная гремучая змеюка. Всё звенит цепями да звенит. Главное, чтоб ночью подушкой не задушила. — Прекращаем наблюдение…? Йося незаметно закивал: — Определённо… Мда, эго они себе потешили уже сполна. Самоутвердились так самоутвердились на чужой открытости — два пуганых дурачка, что с них взять! А вообще, хорошо, что их спалили, не то 90% Йоськиных снимков составляло бы не выступление «Шайки ебантеев», а обжимания Матюхи и Нанайца возле уличных туалетов. Там, конечно, зрелище тоже стоящее было, но вот объяснять потом Сэми наличие такого рода контента… ох, не. Лучше уж удушение подушкой ночью. Но, к счастью, объяснять ничего не пришлось (кроме того, почему Мир такой толстый на половине фотографий и как Свинтус, криворукий, ухитрился нафоткать Сэми так, что тот на всех кадрах похож на козла, которому яйца прищемили) и душить никого — тоже. По крайней мере, пока. После этой ночи город рисковал проснуться не в полном составе — конец первого дня, как не отметить? Во-первых, Пахана уважить (он в честь этого и сам за воротник заложил), во-вторых, избавить Таза от мучений соседствовать с тремя ящиками пива всю дорогу домой, и так, мол, натерпелся, пока сюда ехали. — Ты ж говорил, у вас в райдере только чай и пицца… — неловко улыбнулся Худой, приняв у Локоткова открытую бутылку тёмного. — Ну так то в райдере. А это мы сами притащили. — А чё в райдер не внесёте? Тратиться ещё… — Ой, не задавай мне тупых вопросов! — Это мы так всей группой с алкашкой завязываем, — хохотнул Мирон, — Как видишь, пока не особо выходит. Сэми отмахнулся: — Ничё, ща пьянки по кошельку ударят — мигом завяжем. Зуб даю! А пока давайте, за успех — две тыщи человек собрали сегодня! Звон стекла облетел палаточный лагерь, кто-то тихонько заметил, что две тыщи они собрали только потому, что после них выступал «Дистемпер», но Сэми предпочёл сделать вид, что не слышал этих гнусных слов. К тому моменту, как их шумная компания из полного состава «Шайки», Йоськи с Илюхой и трёх ящиков пива (и время от времени наносящего визит Пахана) собралась у костра, уже давно стемнело, и лишь свет пламени выхватывал из черноты последние отголоски цивилизации — силуэты палаток и далёкие опоры электропередач. Сбоку убегала за горизонт освещённая звёздами лента реки. Вокруг почти никто не спал: ежеминутно то там, то здесь тишину разрывали тосты, смех и низкочастотные вопли, и весь этот шум создавал атмосферу какого-то странного единения, становившегося тем сильнее, чем больше открывалось бутылок. Худяков попытался отказаться, когда за первой ему всучили вторую, а потом… они пили, и пили, и пили, и пили, а вторая бутылка всё никак не заканчивалась. И у Свинкина тоже. У-ди-вительно. — Таз… ты не помнишь, какая это по счёту…? — спросил Илья, еле ворочая языком. Таз смерил его масляным взглядом и, хитро улыбнувшись, похлопал по плечу: — Вторая, друг. Чесслово. — Чё ж она всё никак не закончится-то… Йося поднялся со своего места, кое-как доковылял до Худого (заодно чуть не рухнув прямо в костёр) и, сев рядом, положил голову ему на плечо: — Знаешь, я так тебя люблю… ты не представляешь просто… Илюха обхватил его свободной рукой и чмокнул в макушку: — И я тебя люблю пиздец… — Давай съедемся? — Да мы вроде и так вместе живём… — Реально?! — Прикинь, я сам в шоке. Пять лет уже! — Охренеть… ну, тогда за совместную жизнь! — торжественно воскликнул Йоська и стукнул своей бутылкой об Илюхину. От количества выпитого уже сильно плыло в глазах, и что-то подсказывало Худякову, что Таз ему где-то напиздел. Вон, аж до признаний в любви дошло! Да ещё и при таком количестве свидетелей… впрочем, что это за мужская дружба, если в ней нет капельки гомоэротизма, верно? — Срочно все поднялись, я САМЫЙ важный тост буду говорить! — скомандовал Сэми, вставая; Илья опустил взгляд: его бутылка снова была полной, хотя он мог поклясться, что минуту назад осушил её до дна… в очередной раз за вечер, — Дорогие, родные мои ебантеи… Тихо! Так вот… Дорогие, родные мои ебантеи! Сегодня мы превзошли самих себя, хотя обстоятельства, казалось бы, были против нас… это я про одну гримёрку с ДАЛСом, кто не понял! Короче, выпьем за то, чтобы в следующем году мы собрали столько же, а то и больше! Все чокнулись, а Худяков аж дважды. Второй раз — глубокой ночью, когда даже Сэми уже видел десятый сон в соседней палатке. Две (или сколько там он выпил) бутылки пива сработали похлеще пол-литра кофе и Худой был на двести процентов уверен, что не уснёт до утра. А ещё — что Йося пиздец какой красивый, намного красивее всяких там Нанайцев с синими гнёздами на головах. Вон, даже спит очаровательно: к стене отвернулся, одна задница из спальника выглядывает. В Илюхиных трениках, между прочим. — Мх, уйди, от тебя пивом несёт, — отмахнулся Свинкин, поведя плечом, но Илью уже было не остановить. Он уже придвинулся и отползать обратно не собирался категорически, что за произвол? Он будет жаловаться! В небесную канцелярию, змию зелёному или кто там его действиями руководит… вот они во всём виноваты, а Худяков не причём! Он вообще, может, только поцеловать по-быстрому хотел… да! Не получилось, только шею Йоське обслюнявил, что тот аж захихикал от щекотки. И руки сами полезли туда, куда не надо. В трусы ему. — Прекрати, дурак, щекотно же! — а сам лыбится, хихикает. Илюха знает этот смех. Йося всегда как припадочный ржёт, когда стесняется. Значит, всё можно. Как там по правилу светофора? Свет синий. И не надо стесняться. Вроде в песне какой-то было… Худой жмётся к Йоське с похотливостью пса, пытающегося трахнуть ногу хозяина. Свинкин чувствует и это, и чужой стояк, красноречиво уткнувшийся ему промеж булок. Что ж, они в одной лодке, это приятно. Оба возбуждённые донельзя и бухие в щи. Не лучшая комбинация для отдыха на природе. Но что делать, если природа сама зовёт? — Пойдём, а то щас всех тут перебудим, — ступать босиком по земле, откровенно говоря, неприятно, но на то, чтоб напялить кеды и ещё что-то там завязывать, никого из них не хватит — положение не то. Спасибо, что догадались метёлкинский плед захватить и крем для чего-то (хрен знает, для чего, Йося его для всего использует). Остальное — лишние раскидывания мозгой. Растущие рядом кусты оказались заняты — там Таз занимался оправданием своего погоняла. А говорил, вторая всего, ага… В поисках укромного места ребята не заметили, как дошли до реки и остановились на краю резко уходящего вниз берега. Там, у самой кромки воды, сидели Матюха с Нанайцем и молча смотрели на звёзды. Фенька поправил накинутую на плечи джинсовку и протянул своему парню термос с чем-то горячим, видимо, с чаем. На какое-то время Йоська с Ильёй даже забыли, зачем припёрлись сюда посреди ночи, босые и пьяные в стельку. Не очень надолго: Худяков очухался первым и, обхватив Свинкина за талию, потащил его в ближайшие камышовые заросли.  На следующий день их обыскалась половина лагеря с Сэми во главе. Фенька с Матюхой ничего не сказали, даже если и видели (хотя скорее слышали), а Йоську ночью какая-то тварь покусала за жопу. И имя ей — не Илюха.