Из жизни Стройносвинкиных

Ты, наверно, спросишь, мама, Отчего я перестал улыбаться, Зачем я повесил себе постер Джуда Лоу, Мама, смирись и расслабься, смирись и расслабься...

***

Последние пассажиры заскочили в вагон, и поезд, стряхнув с себя снежную пыль, тронулся с места. Впереди его ждало долгое путешествие на Урал, и вообще удивительно, как много человек ездит в такую даль в новогодние праздники. Красные огни исчезли из вида, и Худяков, прикрыв глаза, облегчённо вздохнул. На сегодня последний. Можно идти домой. В метро уже прошёл вечерний час пик, но даже в полупустом вагоне сесть было негде. Видимо, всё Чертаново сегодня на прогулку в центр выбралось, иначе такой аншлаг было ничем не объяснить. Вжавшись в угол, Илья листал ленту одной соцсети за другой и время от времени перематывал песню в наушниках. Домой хотелось ехать под что-то расслабляющее. Типа Slipknot. Среди обилия не очень жизнерадостных новостей мелькнул пост с белым платьем — очередная одноклассница выскочила замуж. Месяц назад… а чего так долго с фотками тянула? «Больше не Ласточкина, теперь — Цивилёва»… Выглядит счастливой. В белом полушубке посреди грязи, но улыбается так, как на выпускном не улыбалась. Букет красивый. С анемонами. Дорогущий, наверное… А вот выбор жениха подкачал (на Илюхин персональный вкус). Могла бы и покрасивее найти. Впрочем, ладно. Главное, чтобы любил. Ну и как же удержаться и не скинуть пост старой школьной подружке? Виделись они теперь крайне редко, но обсудить других — это пожалуйста, это за всегда. Санька просмотрела и ответила лаконичным «шлюха». Мда, с Ласточкиной они ещё тогда не ладили. — Чё весёлый такой, помер кто-то? — язвительно спросил Йоська с порога. Худой быстро поцеловал его в губы, скинул рюкзак и запер за собой дверь. — Если б помер кто, ты бы раньше об этом узнал! А так просто одноклассница одна замуж вышла, ничего особенного. — Во шалава! — Ой, а ты прям знаешь, о ком я говорю! — А зачем мне это? Понавыскакивают за кого попало, а потом ходят на «Беременна в шестнадцать», знаю я таких! Худяков со смехом стянул с себя куртку и повесил её в шкаф: — Йось, нам двадцать с лишним уже. В нашем возрасте люди женятся, это нормально! Демонстративно закатив глаза, Свинкин поспешил удалиться в кухню: больная тема, взрослая эта ваша жизнь! Работать мы можем, за убеждения отсидеть — пожалуйста, а вот семью создавать — это что-то на далёком. Для этого мы маленькие ещё. — Я пельмени пожарил. — Опять? — Не «опять», а «ешь чё дают, пока зарплату не выдали»! Я деньги не печатаю! — Как моя мама говоришь, — ухмыльнулся Илья, подперев голову ладонью; Йоська рассыпал пельмени со сковородки по тарелкам, — А ты как день провёл? — Бегал по помойкам в поисках картона. В комнату не заходи пока, там таблички сохнут. — Мы опять на пикет идём…? — Да какой пикет! «Шайке ебантеев» перфоманс на концерт понадобился, вот сижу, клею… Десять табличек с надписями типа «Долой диктатуру енотов!» и «Стирка в луже — не преступление»… господи блять, я в двадцать втором за митинг сидел пятнадцать суток, а теперь чем занимаюсь?! — А что, пятнадцать лет сидеть, по-твоему, было бы лучше? Йося помрачнел и наколол пару пельменей на вилку: — Не лучше. Но всё равно как-то обидно, за потенциал свой… По правде говоря, Худого такой расклад устраивал больше, чем шатания по всей Москве и поиски, на какую бы амбразуру грудью лечь (но для вида он согласно покивал, конечно же). Внутри ещё зудел маленький червячок «кто, если не я?», выгрызал куски из совести, напоминая, что перестать биться — значит, сдаться, предать, струсить, и Илюха пытался игнорировать его писк. Ни одна революция ещё не случилась без поддержки элит. Самопожертвования низших слоёв её не приблизят. Эта горькая правда отрезвляла его, но не Йоську: тот по-прежнему пытался вернуть себе свой 2022, время от времени находя приключения на жопу. Удивительно, что не в этот раз. Хотя, ещё не вечер: и концертные таблички при желании можно выдать за несанкционированный митинг. — «Жуков-бюрократов под суд»! Увидит кто, решат, совсем ёбу дал Свинюхин, — поморщился Йося, сидя на полу с табличкой в руках. Разлёгшись на кровати, Худяков устало наблюдал за ним, периодически отвлекаясь на телефон. — Да ладно тебе, подумай о плюсах: хоть куда-то скиллы свои наконец применишь. — О да! Как же Сэми со мной повезло, что бы он без меня делал, а?!! — Вот видишь, какой ты ценный! Так, тихо, мне мать звонит… — Привет передавай. Последний раз они общались почти неделю назад — поздравляли друг друга с Новым годом. Потом она пошла звонить бывшей свекрови, передавать привет от внука, не забыла волгоградским родственничкам набрать и ещё какой-то своей приятельнице с тяжёлой судьбой (ещё более тяжёлой, по сравнению с судьбой Илюхиной маменьки). А Илья… отправился дальше шароёбиться по району в компании Йоськи, Олега и Лёшки, традиционно простывшего перед праздниками. И теперь мама звонила вновь, и предчувствия от этого разговора у Худого были самые скверные. — Мам? — Привет, волчонок. Как ты? Как праздники твои? — За работой, ты же знаешь… с первого числа на смену и пошёл два через два. — И зачем куда-то первого января ехать, мазохисты, что ли? — задумчиво протянула она в пустоту, — Ты это… не хочешь заскочить на недельке? Там тебе Люська подарок передала, и от меня ещё кое-что. Худяков приподнялся на локте и уставился на по-прежнему сидящего на полу Свинкина. Тот отвлёкся от раскрашивания очередной таблички и так же молча посмотрел на него. — Я попробую. Только это… ничего, если я буду не один? В ответ помолчали, а затем Илья с досадой заметил, как резко мамин голос утратил былой задор: — Ты с этим своим приехать хочешь? — Ты против…? — Нет, конечно, просто… ты каждый раз спрашиваешь, и я каждый раз надеюсь, что ты наконец придёшь с какой-нибудь девочкой… Пора бы уже, молодость — она же тоже не вечная… — А ты меня уже на пенсию отправить хочешь? — Не неси ерунду! — фыркнула она тем же тоном, каким отчитывала своих воспитанников в детском саду, — Просто не забывай хотя бы о том, что время идёт. Четверть века на носу — уже пора задуматься. — Хорошо, я тебя услышал, — прикрыв глаза, снисходительно улыбнулся Худой, — Так можно нам с Йоськой приехать? — Конечно, приезжайте… Достану его любимое варенье с балкона. — Спасибо. Люблю тебя. — И я тебя, родной. Этот разговор им обоим дался нелегко, впрочем, как и все прочие разы, когда мама звала его в гости. Сейчас почему-то было особенно тяжко. И обычно отшучивающийся после такого Илья лишь молча сбросил вызов и рухнул обратно на постель. Несколько секунд он лежал неподвижно, глядя куда-то в стену, и непроизвольно притихший Йося с трудом заставил себя подать голос: — Всё в порядке? — Мгм… — Точно? — Точно… «Кого ты лечишь?» — мысленно фыркнул Свинкин. В порядке всё, ага… кого другого так дури! Кинув кисточку в банку с водой, он поднялся с пола и подошёл к кровати. Худяков вздохнул и протянул к нему руку, приглашая прилечь. Йоська растянулся у него под боком и тут же ощутил пальцы, зарывшиеся в кудри. И трогательный поцелуй в макушку. — Опять она неудобные вопросы задавала? — Мгм… — Ясно… Какое-то время они молчали. Достаточно долго, чтобы Йося заметил: волосы ему перебирают не от внезапно нахлынувшей нежности. Антистресс себе нашёл. Значит, всё было совсем херово. — О чём думаешь? Худой ответил не сразу: всё никак не мог подобрать слова, не знал, как подступиться к теме, по факту мучившей его уже давно. — Надо ей всё рассказать… — наконец пролепетал он едва слышно, — Я же не могу её вечно обманывать… Свинкин поёрзал, пытаясь скрыть собственное смятение. Уткнулся носом в Илюхину майку и почувствовал, как тот вспотел. Ещё бы… удивительно, что он вообще озвучил такие вещи, а не закрылся, как обычно. Не сбежал и не отвлёкся на бесконечную возню по дому. То ли на работе устал, то ли что… — Ты… ты уверен…? Правда хочешь…? Илья помотал головой: — Она не прекратит спрашивать. Мне в этом году двадцать пять, и дальше будет только хуже. А я… не хочу, чтоб она питала ложных надежд. — Может… может, это и неплохо? Ты сам говорил, правда разобьёт её… — А неправда будет медленно отравлять и её, и меня. Да и тебе наверняка неприятно от этих наших разговоров… Йоська робко улыбнулся: — Если честно, меня куда больше волнует, что ты переживаешь из-за них… — А это её «скорей бы у тебя девушка появилась»? — Ну я же знаю, что она не появится. — Вот именно. Это прозвучало резко, как выстрел, и Свинкин мгновенно заткнулся. Тут ему нечем было крыть. В его семье всё поняли намного раньше и отнеслись если не с пониманием, то хотя бы с терпимостью. Отец был далеко не в восторге, «но что я, от собственного сына, что ли, откажусь???», мама довольно быстро смирилась, переложив бремя продолжения славной династии Свинкиных на младшего сына Веню. К моменту, как порог их рязанского дома переступил Илья, уже никто не ждал, что Йосенька заявится туда с особой женского пола. Ожидали только манерного твинка, а зашёл — Илюха. По словам родителей, даже лучше. Мать прочитала им лекцию про ВИЧ, батя на кухне внимательно изучил новоявленного «жениха», закидав его вопросами различной степени каверзности. Только убедившись, что перед ним «нормальный пацан» (ну, тот, который и кран починит, и полку повесит), он сказал «ну ладно, гаврики, встречайтесь». Вот и всё. И никакой драмы. С тётей Ниной всё обстояло куда сложнее. Мужа нет, вся надежда на сына. На единственного её Илюшку. И хоть Йося был далёк от понимания родительской жажды «продолжателей рода», свою вину за невозможность оправдать это ожидание он всё равно чувствовал. По отношению если не к своей семье, то к Илюхиной точно. А уж что сам Худой должен был испытывать… — Я поеду с тобой, — твёрдо заявил Свинкин, подтянувшись повыше: хотелось смотреть в глаза, а не в подмышку. Разницы, впрочем, не было: Худяков только мельком взглянул на него и снова задрал лицо к потолку: — Хорошо… но поговорю с ней я сам. — С моими ж мы вместе разговаривали! — Твои сразу знали, что я твой парень. — И чё? — А своей я должен признаться, что сплю со своим лучшим другом, и что квартиру мы пять лет не просто так снимаем. С одной кроватью. И что летом за стенкой мы не музыку слушали. И что ещё когда я в первый раз тебя привёл, мы в ванной вовсе не курили, — Йоська вспомнил и хрюкнул от смеха Илюхе в плечо, — Вот-вот. Такой разговор немного не предполагает компанию. Не находишь? — Пожалуй… только… ну… ты уверен, что справишься? — Не уверен. Но вариантов у меня немного. Что правда, то правда. Можно было сорвать пластырь рывком в надежде, что так быстрее отболит, и разбить матери сердце, зная, что даже намёки на нестандартные увлечения своего сына она всегда воспринимала трагически. Можно было не поднимать этот вопрос вовсе, пытаясь оттянуть неизбежное, и прыгать на старые грабли вопросов о девушке, свадьбе и детях. Илья разумно настраивался на первое, и решимость его была заметна невооружённым глазом. Йося, чего скрывать, гордился им за это. Раньше Худому в разы труднее давались такие решения. И всё же в последующие дни стало видно, как отчаянно он храбрился: пытался казаться весёлым, шутил, строил планы и вообще поддерживал иллюзию спокойной повседневной жизни. В одном моменте облажался только. Долгие стояния под душем в его «спокойную жизнь» не входили. — У тебя там всё нормально? — зайдя в ванную, поинтересовался Свинкин у задёрнутой занавески с рыбами. Та содрогнулась и деланно-спокойно ответила Илюхиным голосом: — Да, а чё? — Ты просто уже минут сорок тут стоишь. — Ой… ща, скоро выйду. Я быстро! — Спинку мож потереть тебе? — Давай. Йоська прикрыл за собой дверь и отдёрнул занавеску. Раскрасневшийся от жара горячей воды Илья протянул ему напененную мочалку, повернувшись спиной. — О чём думал? — В смысле? — Ты час торчишь здесь, а музыку не включил на фон, как обычно. Ясно же, что думки гоняешь стоишь. Короче, делись давай! Худяков тяжело вздохнул, уткнувшись лбом в холодную стену: — Да всё про субботу думаю. Не знаю пока, как лучше сказать… Где поясница потри ещё. — Мгм. А может, не думать? На месте сориентируешься, посмотришь, как у неё с настроением, нужные слова сами в голову придут. — Я не могу не думать, я нервничаю! И вообще, ты сам знаешь, какой я косноязыкий… — Вот и неправда. Возьмёшь себя в руки и всё сделаешь как надо! — А если-… — А раз «если», то ничего ей не говори тогда, — перебил его Йося, проведя мочалкой с такой силой, что Худяков зашипел, — Ну правда. Если не готов — просто сгоняй к матери на чай и всё. Не хочешь срать — не мучай жопу, как говорится. Илья поморщился, но кивнул. Мудрые слова. Сценарист камеди вумен молодец. Другое дело, что такой расклад Худого не устраивал совсем — достаточно долго «не мучил» уже, чтобы… ладно, хрен с ними, с туалетными метафорами. — На, и больше не думай о фигне, — улыбнулся Свинкин, вернув Илюхе мочалку, и напоследок игриво шлёпнув его по заду. Худяков не то ойкнул, не то крякнул и обернулся, расплескав по всей ванной капли воды: — Ну обязательно так делать, да?! — А я любя!! Грохнула дверь, и Илья задёрнул шторку для душа обратно. Горячая вода стекала по коже, унося пену в слив, и место шлепка слегка побаливало. Не хотелось признавать, но Худому, наверное, даже нравилось такое обращение… чтобы от Йоськи, чтобы «любя». Чтобы выйти из душа и знать, что сейчас сзади запрыгнут на спину и случайно сорвут полотенце с бёдер. Чтобы, засыпая, отбирать одеяло и чувствовать щетинистую щёку, уткнувшуюся в плечо. И ещё кое-что, пониже — прям под задницей. Чтобы всё понятное и родное, с такой же (или хотя бы похожей) историей, проблемами, травмами. Чтобы они — одно, вопреки всему и против всего мира. Не просто романтические чувства и секс, но что-то большее. Стоя завёрнутым в полотенце, Илюха прикрыл глаза и попытался представить на месте Йоси кого-то другого. Кого-то женского пола. Он давно так не делал и сейчас ни на что не надеялся, но проверить ощущения всё равно стоило. Ради мамы. В последний раз попробовать представить себе красивую девчонку (типа своего альтер-эго), мысленно взять её за талию, поцеловать, отвести в спальню… Почему в спальню…? Что у них, больше ничего общего быть не может? Да и зачем это всё? С тяжким вздохом он сдался: незачем себя мучить, ему даже прикасаться к ней не хотелось. Не то. Никакого трепета, лишь чувство дискомфорта и вообще какой-то кабалы. Он и раньше это испытывал, но думал, что, в целом, если прижмёт, он сможет так жить. Найти себе даму сердца, создать семью… убеждать себя, что так правильно, что она делает его счастливым и полноценным, обеспечивая ему статус и одобрение общества. А теперь и этого не было. И дело не в том, что «она» — не Йося. Просто Илья никогда больше не сможет быть с женщиной. Не счастливым — просто быть. Жить в одной квартире, спать в одной кровати, иметь близкие отношения и семью. От одних только мыслей об этой перспективе тошнота подкатывала к горлу, и Худякова уже почти не волновало мнение матери. Ей придётся научиться жить с тем, что ни она, ни её сын при всём желании не смогут изменить. Им обоим придётся смириться. За эту мысль он цеплялся до самой субботы, и, когда роковой день наконец настал, её убедительность только усилилась. Он всё расскажет. Всё, кроме уж очень интимных подробностей. Будет ругань, скандал, может быть, даже истерика. Оскорбления посыпятся градом на него и на ни в чём не повинного Йоську, но зато с почти пятилетним враньём будет покончено. Между ними тремя не будет больше никаких секретов. — Нормально выгляжу? — робко поинтересовался Илья, выйдя из комнаты в кухню. Он не то чтобы старался, так, хотел одеться подомашнее, всё-таки, к маме собрался. Запрятал своё тощее тельце в джинсы с безразмерным худи да волосы заколкой подобрал. Даже не побрился с утра, чтоб не казалось, что он спецом готовился к чему-то. Свинкин окинул его таким взглядом, будто сидел в жюри «Модного приговора», не меньше, и непонятливо наклонил голову: — Крабик — это чтоб у неё точно вопросов не возникло? — Нет, это просто крабик. От всех вопросов я тащу тебя. — Понял-принял, пойду тогда переоденусь, что ли… — А чем этот свитер плох? — Он не розовый. — Ты хочешь, чтоб она нас прокляла, что ли? — Пускай попробует! У меня прабабка ведьма, я сам кого хочешь прокляну! Худяков фыркнул: знаменитые одесские ведьмы! Гоголевщина какая-то… небось ещё и с хвостами все. Понятно теперь, почему они «Свинкины». Розового Йося у себя ничего не нашёл — единственная толстовка оказалась закинутой в стирку, — и ехать ему пришлось в не таком провокационном наряде, как ему бы хотелось. Слава небесам. По пути от станции они с Илюхой почти не разговаривали, если не считать междометий (главным образом, матерных), с которыми они месили усыпавший все тротуары снег. Он шёл с самого утра, падал крупными хлопьями, танцуя в растянувшихся над проспектом жёлтых огоньках гирлянд. Немного празднично, немного трогательно. «Почти как в детстве, когда всей семьёй гулять ходили» — стоя на светофоре, поделился Йоська, но Худому сравнить было не с чем. «Гулять» они с мамой ходили разве что по каким-нибудь делам. На подходе к дому Илья замедлился и, задрав голову, уставился на окна своей квартиры. На кухне горел свет. Мама ждала гостей. — Если растеряешься или передумаешь — помни, что я рядом, ладно? — попросил Свинкин, слегка сжав его руку. Худяков натянуто ухмыльнулся и крепко стиснул его ладонь в ответ. — Не тот подход. Мне, может, пощёчина щас нужна вообще! — Пощёчина будет, когда в квартиру поднимемся. А пока рановато ещё! — Тогда пошли, хорош тянуть резину. Шестнадцать лестничных пролётов вверх до самого последнего этажа — прошлые ошибки помним, в лифт не заходим. Худой по старой памяти чуть было не побежал, но страх преждевременной встречи с маменькой и необходимость присутствия Йоськи притормозили его. А Йосю — утраченная на оливье и безработице физическая подготовка. До пятого этажа он ещё дошёл через одну ступеньку, а вот дальше передвигался уже ползком. После восьмого — лежал в направлении цели. Ну, висел на перилах, водрузив одну ногу на ступеньку повыше. — Соберись, полтора пролёта всего осталось! Ну чё ты как тряпка, а?! — Ты дыхание-то побереги, а то точно не дойдёшь никуда, — с мягкой насмешкой крикнул ему вниз Илюха. На последних этажах он всё же оторвался, подумав, что всё равно простоит под дверью хрен знает сколько, не решаясь позвонить, а так может хоть время сэкономит. Лишние три с половиной минуты. Свинкин за них совсем изнылся, но таки дополз до нужного этажа — настоящий мужик. Лучше бы в обоссанном лифте поехал. — Мальчики! — воскликнула распахнувшая дверь тёть Нина. Видать, Йоськины вопли было слышно даже у неё в квартире. Ну, зато звонить не пришлось… — Привет, мам… — Здрасьте! Как поживаете? — с излишним энтузиазмом спросил Йося. В ответ с улыбкой закатили глаза — в хорошем настроении тёть Нина всегда относилась к нему на грани презрения и большой любви: — По старому — крутимся-вертимся. Не стойте на пороге, проходите давайте! Она сделала пару шагов назад, чуть не наступила на кота (вслед умчавшемуся вглубь квартиры Гере отправилось много нелестных выражений), крепко стиснула в объятиях сына и слегонца приобняла вошедшего следом Йоську. Неплохое начало для заведомо плохого вечера. — Вы голодные? Я там курочку пожарила. — С пюрешкой? — С пюрешкой. — Мы голодные, — ультимативно заявил Свинкин. Уж что-что, а на перекус его уговаривать не надо. Особенно, на курочку с пюрешкой. Хотя, признаться, от вида её золотистой корочки, присыпанной чёрным перцем, и у Худякова слюнки потекли. В их скромном скваде такими кулинарными навыками мог похвастаться разве что Олег, и только Лёша удостаивался привилегии вкушать подобное на ужин ежедневно. Им же с Йоськой, как ребятам более простым, приходилось довольствоваться чем-то вроде жареных пельменей. Тоже неплохо, конечно, но с маминой едой не сравнится. В такие моменты даже хотелось приезжать к ней почаще. — Обратно поедете — с собой вам заверну. Хоть пару деньков нормально поедите, — задумчиво пробормотала Илюхина мама, наблюдая за ними. Худой прожевал и успокаивающе улыбнулся ей: — Да нормально мы там едим, чё ты… — Ой, а то я вас двоих не знаю! Вам, мужикам, дай волю — одними пельменями с дошираком бы питались. — Между прочим, я ещё классные салаты готовить умею, — парировал Йося, гордо задрав голову. — Огурцы с помидорами — это не салат. — А если маслом заправить? — Так, всё, замолчали оба и смотрим каждый себе в тарелку, — вдруг прикрикнула тёть Нина, для острастки даже замахнувшись на них кухонным полотенцем, — Вот поэтому, Илюш, и нужна женщина в доме: чтоб не «огурцы с помидорами и маслом» были, а нормальная еда. Худяков не стал с ней спорить, но невольно поник: вся решимость, которую он взращивал в себе последние дни, легко испарилась под гнётом маминой непробиваемости. А он-то думал, что готов выдержать скандал… а тут от вскользь брошенной фразы больно стало. Под столом его что-то коснулось: пришедший на кухню Гера тёрся о ноги, пытаясь вывести чуждый Васькин запах. — Мам, Герыч пришёл… Тёть Нина обернулась и, наклонившись, заглянула под стол. Свинкин, до того утешительно поглаживавший Илюху по бедру, с перепугу одёрнул руку и больно ударился о столешницу. — Герка! Иди сюда, иди, мой хороший, я тебе курочку дам! Только убедившись, что оставил на хозяйских джинсах как можно больше шерсти, кот вылез к ней и громогласно затребовал еду. А теперь время для не очень уместных пассажей… — Хоть кто-то в этом доме ценит настоящий женский труд! — ну вот, что и требовалось доказать. Нина Михална, Вы так предсказуемы! — Илюш, я там на твоей кровати оставила кое-что, посмотри. Это от Люськи тебе. Ну, от Людмилы Сергеевны. От меня там тоже, в пакетике. Я помню, ты собираешь, в общем, глянь. Мама подарила «Гранатовый альбом» Сплина. CD, не винил. Значит, точно будет, где послушать, хотя диски у них коллекционировал всё же Йося. Это не был Илюхин любимый альбом, «Раздвоение личности» нравился ему куда больше (и ещё парочка помимо него), но мамина забота грела душу, да и сам Худой не привык привередничать. На подарок воспиталки только поморщился — внимание дорого, но с килограммовым пакетом «Мишек в лесу» они в жизни не справятся. Особенно, он со своей аллергией на орехи. Крикнув в кухню «спасибо», Илья осел на кровать и взглянул на своё отражение в зеркале шкафа. Нет, всё-таки, чем-то «пидорским» от него за версту несло. Конкретных признаков Худяков назвать не мог, но чётко это ощущал. Из зеркала на него смотрело существо, которого женщина явно никогда не касалась (что, в принципе, неправда), зато в мужской компании оно могло оказаться куда вероятнее. И, в общем-то, оказывалось. Одного даже с собой притащило. Нет, скрывать бесполезно — всё на лбу написано. Прямо под выбившимися прядями, слегка закрывающими глаза. Три буквы, которые батя развивал до более оскорбительных, но на лоб его сына они, увы, не влезли бы. — Ты чё так долго, я уже устал ей про Сэми с его драмой рассказывать! — шикнул внезапно появившийся в дверном проёме Йоська. Худой вздрогнул и, судя по уставившемуся на него взгляду, мог уже и не отвечать. Говорил же, всё на лбу написано. — Нужна пощёчина? — Нет… пока. — Тогда что стряслось? — Думаю, может, не надо ей ничего рассказывать… посмотри на меня, по мне ж и так всё видно! Свинкин сочувственно улыбнулся и присел рядышком: — Не бойся, не видно. Уж точно не рядом со мной. И ты же хотел с ней поговорить не только ради признания, а чтоб все точки над i расставить. — Но я-… — Илюш, послушай меня, — перебил Йося, взяв его ладони в свои, — Даже если она всё видит, это не помешает ей надеяться, что всё иначе. Что ты не гей, что девушка у тебя появится, что её уговоры тебя исправят, что это просто «мода такая» и прочий бред. Ты же её знаешь. Сам говорил, что не хочешь, чтобы она питала ложных надежд и тебе мозг выносила. Поговори с ней. Обозначь раз и навсегда, что «по-другому» ничего не будет. Что даже если мы с тобой расстанемся, никакой «девушки» магическим образом не появится. Худяков встрепенулся: как это, жить без Йоськи? — Ты ерунду-то не говори. Ты мне предложение с сушкой делал! — А ты не передёргивай, я своё слово держу. А теперь иди к ней. Я побуду здесь. Он сказал это тихо и твёрдо, глядя в самые глаза. Ни на мгновение не запнулся. От его уверенности и у Худого весь страх резко схлынул: сам не заметив, как это случилось, Илья потянулся за поцелуем, и шанс быть застуканными матерью его больше совсем не пугал. Может, так было бы лучше. Не надо самому разговор заводить, думать, как подступиться. Только от полотенца кухонного уворачиваться да на ходу аргументы выкрикивать — всё, что на ум придёт, всё, что вспомнится из накиданного за неделю огромного списка. И ощущать на губах привкус Йоськиной гигиенички с клубникой и жира от курицы. А под пальцами — жёсткую ткань покрывала со своей кровати. Стискивать его со всей силы. И гнать глупую сентиментальную мысль о том, что до этого никогда не делал ничего подобного в этой комнате. — Всё, — бросил Свинкин, с громким чмоком разорвав поцелуй, — Теперь точно иди, хорош тянуть время! Худяков кивнул, вытирая губы рукавом толстовки. И правда пора… Произошедшее в спальне развеяло последние остававшиеся сомнения. Никакого «по-другому» — точка. И в этом он не один. Йося рядом. Всегда где-то рядом. Партнёр по преступлению, всегда вместе с ним. Тот, от кого Илюха не откажется даже под дулом пистолета. Оставалось сказать об этом в лицо человеку, прочность связи с которым даже Йоська при всём желании был не в состоянии затмить. — Мам, можно тебя? — Да, что такое? Не тот альбом всё-таки взяла, да? — озабоченно забормотала тёть Нина, отвлёкшись от мытья тарелок. Илья замер на пороге кухни и робко помотал головой: — Н-нет, всё супер. Я просто… можно с тобой поговорить? — Конечно. Что случилось? — Ты лучше это… давай присядем? Она тяжело вздохнула, но, наспех вытерев руки полотенцем, всё же опустилась на стул. Худой придвинул второй, сел напротив неё и… ни слова больше не смог произнести. Даже глаза не поднял. — Что за взгляд побитой собаки? Давай, признавайся, чё натворил? Да он бы и рад, но слова всё никак не шли… вообще всё вылетело из головы, кроме недавнего поцелуя. И снова — этого дикого, дичайшего стыда. Он опять не оправдал ожиданий. — Илюш, чем дольше ты молчишь — тем больше я переживаю. Если там уголовка, ты лучше скажи, я не хочу узнать об этом от следователя! — Нет, там… там не совсем… я… щас… Зайти издалека, зайти издалека! Через её же постоянные вбросы. «Когда там у тебя уже кто-нибудь появится?» — Помнишь, ты спрашивала, когда я наконец уже кого-нибудь приведу… — Ну…? — протянула она с настороженностью. Илья прикрыл глаза и сглотнул. — Я привёл. Уже. Давно. Тишина, повисшая следом, длилась не дольше пары секунд, но для Илюхи они растянулись в вечность. И успели закончиться войны и начаться новые, построились города и разрушились империи, взорвалось солнце, потухли звёзды, и даже в России сменился наконец президент. И сам Худяков успел состариться на этом стуле, одряхлеть до такой степени, что едва смог расслышать мамино растерянное: — Не поняла… Худой распахнул глаза и вдруг почувствовал, как что-то оборвалось внутри. Может, душа ушла в пятки, может, последние остатки уверенности, но он резко обмяк и только сильнее ссутулился. От него ждали ответ, но… он не готов был произносить это вслух. Не прямым текстом. Нет. Он всё знал про себя, он перестал питать иллюзии, но самому ставить на себя клеймо?? Ни за что. Он не станет. Это пóшло, это стыдно, это неправильно. Ему не поверят или сразу возненавидят, он этого не переживёт. Нет, правда, не переживёт. Надо аккуратнее, надо… надо иначе. Надо не так. — Мам… я и Йося… — Нет, — севшим голосом перебила она, — Не смей. Не смей произносить это вслух. Он и не произнёс. Не понадобилось. Она всё поняла. Может, и правда давно, просто не хотела это признавать, предпочитала обманываться. Как сам Илья долгие годы до этого. Но он перестал. А значит, пора было перестать и ей. — Прости, — выдавил из себя он, подняв наконец жалобный взгляд. К его удивлению, в глазах напротив не было ненависти или раздражения. Радости, впрочем, тоже не было. Печаль и бессилие. Такое понятное и необъятное, невыразимое, но узнаваемое. Наверное, так она смотрела на врачей, когда умер папа. — Я не знал, как сказать… пожалуйста, не ненавидь меня. И Йоську. Он тоже не виноват. Честно, было бы легче, огрей она его полотенцем. Он бы сразу понял: невзлюбили, не приняли. Лежал бы потом сутки, не вставая, а на работу ходил бы чисто на автопилоте. Не пришлось бы сидеть сейчас перед ней, дрожа губами и пытаясь проглотить ком в горле. Смотреть в её бездонные голубые глаза и гадать, о чём она думает. — Мам…? Она не шелохнулась. Только губу прикусила так сильно, что непроизвольно дёрнулось нижнее веко. А ещё минуту спустя произнесла совсем тихое: — Сильно любишь его? И дальше контролировать себя стало физически невозможно: закивав, Худой всхлипнул в ладонь, и на этом ему резьбу сорвало окончательно. Сколько можно насдерживать слёз за пять лет…? Видимо много, потому что плакал Худяков так, что остановиться не мог. За все годы обмана, за тайны, за недомолвки, за поцелуи украдкой и секс с зажатым ртом, чтобы не услышала. За семью и детей, которых не будет, и за папу, так и не сумевшего уберечь сына от ужасного бытия «пидора». За боль и за стыд. За позор семьи. Илья размазывал слёзы по щекам и лил их снова. Рыдал в два голоса, уткнувшись лбом в пышную материнскую грудь… стоп. Не сразу, но он заметил руки, нежно гладившие его по спине. Как тогда, почти двадцать лет назад, и тоже зимой. Плакал и он, и она, на этой же кухне, и точно так же за окном завывала метель. На маме был голубой свитер, ещё пахнущий морозом, а сейчас — фиолетовое домашнее платье, купленное давным-давно, в отпуске. Илюха всхлипнул сквозь зубы и стиснул в кулаках его мягкую ткань. На жалобное «не прогоняй меня» его не хватило, но хотелось верить, что мама поняла его и так. Вроде бы, поняла… что-то шептала сквозь слёзы, целовала макушку и гладила, гладила спину. От этого на рыдания пробивало сильнее. — Ну чё ты там стоишь?! — вдруг гаркнула она, но настолько беззубо, что даже Худой не поверил, — Заходи давай, дверь прозрачная! Скрипнули петли и в кухню проникли шаркающие Йоськины шаги. Наверное, надо было обернуться, что-то сказать ему, хоть кинуть взгляд, но… Илью будто пригвоздило к материнскому бюсту, и руки её так нежно поглаживали его по голове, что Худяков не стал даже пытаться сопротивляться. Ему из мамкиных сисек и невдомёк было, как поджалось Йосино очко, когда тёть Нина с порога впилась в него взглядом. Испепеляющим, красным от слёз — тяжёлым, как свинкинский груз ответственности за всё, что здесь произошло. Йоська стоял в дверях, сцепив руки в замок, и не решался произнести ни слова. Извинения тут не помогут. Оправдания тоже. А Илюха уже сказал всё, что должен был, и добавить тут Свинкину было нечего. — Значит, слушай сюда внимательно, — отчеканила тёть Нина, глядя ему в глаза, и тут уже даже Худой притих, — Ток попробуй мне его обидеть. Он у меня один остался. Если вдруг узнаю, что с ним что-то случилось, — я тебе устрою. Понял меня? Йося молча закивал. Хорошо, что она только сейчас ему это сказала — три года назад эти угрозы стали бы реальностью уже через пару месяцев. Он бы, конечно, рассказал, как они вдвоём с Метёлкиным героически вытащили Илюху из ментовки, а потом жрали шавуху возле метро, а дома Йоська лично прикладывал пачку замороженной цветной капусты к худяковскому фингалу, но что-то подсказывало ему, что пизды бы он получил ещё в начале своего спича. Так что хорошо, что Илюха решил признаться только сейчас. Целее будут. — Платочек тебе дать? — ласково спросила тёть Нина у сына, но Свинкин уловил в её голосе и нотку иронии; Илья помотал головой, продолжая шмыгать носом ей в грудь, — Ну всё, всё. Поплакали и хватит. Ты у меня мужчина или кто? — Папа бы сказал, что нет, — раздалось в ответ тихое нытьё, и только здесь маменька всё-таки сорвалась на презрение: — Ох, да твой папа, знаешь ли…! — Он не такого для меня хотел… — А дед твой тоже для него хотел другого. Ну что, послушал он? И я за ним всю дорогу «Володя! Володя!», ну и где он теперь? А ты как он, упёртый. Живи уж с этим своим лучше, чем шляться где попало, не знаешь, вернётся он домой или нет… При мне ток содомию эту свою не разводите, ясно? — Ясно, — ответил за них двоих Йося, подумав про себя, что пошёл Илюха, всё-таки, в маму. Сам-то он, может, где попало и не шляется, а вот его вторая половина… кхм, неважно! — Посмотри на меня. Ооо, какая моська красная! Иди давай умойся, а ты — за вареньем сходи, чай будем пить. Бери, какое нравится, там разные есть. Йоська отвернулся, улыбнувшись одним уголком рта, — не хотелось портить момент своей вдруг вспыхнувшей поросячьей радостью. Он проследил, чтобы Худяков дополз до ванной, и рванул на балкон, в порыве чувств даже позабыв про пуховик. За промёрзлыми стеклами завывала метель и ветер гулял в щелях, но Свинкину не было холодно. Он стоял напротив заставленного банками с вареньем стеллажа и думал совсем не о них. О недавней сцене. О том, что переживать больше не о чем, что недосказанностей не осталось, и о том, что тёть Нина наконец перестанет донимать Илюшку дурацкими расспросами, какого фига он снова притащил к ним домой своего соседа. Теперь всё будет по-другому. По-правильному. О чём-то таком думал и Илья, утирая остатки слёз мягким полотенцем. Глаза сильно покраснели и опухли — он редко плакал, а уж когда так рыдал последний раз, вообще не помнил. Изначально Худой не планировал поддаваться эмоциям, решив оставить это матери, и сейчас за разыгравшуюся в кухне сцену ему было стыдно. Немного. Батя бы сказал «не по-мужски это, на жалость давить»… а как иначе выразить искренность в такой ситуации…? Удержать и родных, и любимых, не потеряв ничьего доверия? А Илюхе вроде бы удалось. И он даже не чувствовал себя униженным. Наоборот, внутри будто бабочки запорхали, и захотелось выйти на улицу, прям так, в одной толстовке, и плясать под снегом, и, поскальзываясь, падать в сугробы, и петь, как долбанная диснеевская принцесса. И похер уже на заплаканные глаза. И на морду отёкшую тоже похер. — Я вишнёвое взял. Будешь? — крупно дрожа, спросил у него вернувшийся с балкона Йося. Худяков только мельком взглянул на литровую банку в его руках и слегка усмехнулся: — Это та, что летом осыпалась со страшной силой? — Вроде того, написано «июль 2024». Помню, что оно было без косточек. — Тогда буду, — ответил Илья и быстро, чтоб не заметила мама, чмокнул Йоську в губы. Без косточек — это хорошо. Без косточек Илюхе всегда нравилось.