Разговоры по душам

      — За что ты винишь себя?       Ваньинь задал этот вопрос, когда они ещё толком не успели даже рассесться, и этим несколько выбил Сичэня из равновесия.       — О чём ты? — спросил он, хотя знал ответ. Просто попытался выиграть немного времени на раздумья, но, похоже, его уловка была замечена.       Цзян Чэн раздражённо цыкнул и нахмурился.       — Ты знаешь, о чём. Вся эта ситуация с Цзинь Гуанъяо. Когда вчера ты сказал, что тебя тоже преследуют призраки прошлого, ты ведь это имел в виду?       Сичэнь опустил голову и кивнул.       — Ну и? — Ваньинь впился в него взглядом. — В чём твоя вина?       Лань Хуань сжал губы, всерьёз задумавшись. Он понимал, что сам всё это затеял, и рано или поздно этот вопрос возникнет. Но всё равно с тех пор, как вышел из уединения, он бежал от этих мыслей. Ему казалось, что если он остановится, задумается об этом хоть на минуту, то снова потонет в той трясине, из которой его так старательно вытягивали, и уже не сможет выбраться.       Сичэнь терзался чувством вины, но даже не пытался разобраться, за что именно себя винит. Он думал, что это очевидно, но теперь, когда ему был задан вопрос, на который он, казалось бы, знает ответ, всё оказалось не так просто, и он впал в ступор. Оказалось, что он ничего не понимает, а чтобы понять, нужно снова заглянуть в бездну — и он страшился этого.       Прикосновение к ладони вернуло его в реальность. Подняв взгляд, Сичэнь увидел сочувствующий взгляд Вэй Усяня.       — Всё в порядке, Цзэу-цзюнь, — тихо сказал он. — Это всего лишь воспоминания. Они не имеют власти над вами.       Лань Хуань сглотнул, боясь отвести глаза, словно если он это сделает, оборвётся последняя нить, которая удерживает его над пропастью.       — Как ты смог справиться с этим? — горько спросил он. — С этой мукой?       Вэй Ин печально улыбнулся. Не так давно он тоже боролся с прошлым и болезненным чувством вины за собственные ошибки. Хотел бы он знать ответ на вопрос главы Лань…       — Я бы не справился один, — только и сказал он. — Но вы не одиноки, Цзэу-цзюнь.       Сичэнь глубоко вздохнул, зажмурившись. Он знал, что ему придётся найти ответ на этот вопрос. Не потому, что он должен следовать правилам «не умалчивать» и «не лгать», а потому, что должен был сам разобраться в этом. Нельзя вечно бежать от себя самого.       Вэй Усянь был прав. Лань Хуань был не одинок. Были дорогие его сердцу люди, которые не оставят его одного бороться с собственными демонами. Люди, ради которых этих демонов стоило побороть…       Сичэнь сделал ещё несколько глубоких вдохов и задумался, вспоминая названых братьев. За что он винит себя? Сейчас, оборачиваясь назад, он видел множество ошибок и упущенных возможностей. Множество ситуаций, когда он сделал не тот выбор или отказался выбирать вовсе, оставшись в стороне. Когда видел, но не обращал внимания.       Было бы тогда всё по-другому, поступи иначе? Смог бы он избежать произошедшего? Теперь никто не узнает. Возможно, нет. Было бы ему менее больно? Точно нет. Винил бы он тогда себя?..       — Я думаю, — осторожно начал Лань Хуань, — я думаю, я виню себя за то, что не заметил тьму в сердце А-Я… Цзинь Гуанъяо. За то, что мог, мне кажется, что-то сделать, но не сделал. За то, что за красивыми сладкими речами не заметил лжи…       Ванцзи, внимательно слушавший брата, внезапно качнул головой и сказал:       — Не то. «Запрещено ставить себя выше других» — одно из правил на Стене Послушания, мы оба знаем. Никто не видел его лжи. Ты не можешь считать себя проницательнее всех. Подумай ещё.       Сичэнь опустил голову. Лань Чжань был прав: подумав над этим ещё немного, он понял, что не чувствует вины за это. Лань Хуань был проницателен, но то была проницательность иного рода: он умел понять, когда человеку нужна помощь, умел увидеть боль в его сердце, умел ободрить и поддержать, умел увидеть свет, затуманенный страданиями. Но далеко не всегда он умел отличить ложь от правды, и признавал это.       Немногие умели, на самом деле. Разве что…       — Минцзюэ видел, — тихо сказал он. — Минцзюэ не терпел двуличия и лицемерия и всегда умел разглядеть их. Он пытался мне сказать, пытался предупредить, но я не поверил ему. Вернее, не так… Каждый из нас увидел в Цзинь Гуанъяо то, что умел различать лучше всего: благородство, скрытое за грязью, и тьму, прикрытую благородством. Но я решил, что мои суждения верны, а старший брат заблуждается. Я поверил себе и Гуанъяо, и из-за этого Минцзюэ погиб…       Вэй Усянь хмыкнул, задумчиво почесав подбородок.       — Если это действительно оно, то вашей вины тут точно нет. Цзинь Гуанъяо — искусный лжец, а бывшего главу Не под конец жизни вряд ли можно было назвать абсолютно здравомыслящим человеком, и уж точно он не был непредвзят. Кроме того, как вы и сказали, каждый судит по-своему. Ничего удивительного, что вы знали разного Цзинь Гуанъяо. Цзэу-цзюнь, когда меня затянуло в сопереживание, я буквально видел его глазами Не Минцзюэ. И почему-то мне кажется, что этот образ был так же далеко от настоящего, как и тот, что создали для себя вы. Теперь никто не узнает, каким был Цзинь Гуанъяо на самом деле, но я уверен, что это и то, что видели вы, и то, что знал Чифэн-цзунь. То, что он показывал всем, и то, что он пытался скрыть, и ещё многое другое. Возможно, он сам о себе знал не всё. Я хочу сказать… То, каким его знали вы, было не менее правильным, чем то, что говорил вам глава Не, понимаете? В конце концов, вполне может быть, что с вами Цзинь Гуанъяо был действительно искренен. А раз все одновременно правы и далеки от истины, то нет смысла винить себя за то, что вы поверили кому-то не тому, потому что тот, кому вы поверили, был так же прав, как и другой. Особенно вам не стоит себя винить, если тем, кому вы поверили, были вы сами.       Лань Хуань задумчиво улыбнулся.       — Вы удивительный человек, господин Вэй. Пожалуй, в ваших словах есть зерно истины. Спасибо…       Сичэнь глубоко вздохнул, размышляя над услышанным, когда в этот поток вклинился голос Цзян Чэна:       — Это всё?       В ответ на недоумённый взгляд Ваньинь недовольно дёрнул плечом и пояснил:       — Это всё или есть ещё что-то, за что ты себя винишь?       Сичэнь сжал ткань на коленях. Всё ли?       Он задумался, вспоминая Гуанъяо. Всю его жизнь, его преступления и свою роль в них.       Но он ничего не мог с собой поделать, когда вместе с именем названого младшего брата в голове всплывали и другие воспоминания. Его мягкая улыбка и печальный взгляд с затаённой болью внутри. Его негромкий голос, умевший убедить любого. Тяжесть испытаний, выпавших на его долю, его стремление доказать всем, что он лучше.       И то, что он всегда приходил на помощь Сичэню. Как спас его во время Аннигиляции Солнца, когда весь клан Вэнь охотился за наследником (главой, но тогда Лань Хуань, равно как и запертый в пещере Сюань У Ванцзи, ещё не знал об этом) клана Лань, чтобы навеки отнять надежду на будущее Облачных Глубин. Как после войны, когда собственное положение Цзинь Гуанъяо в Ланьлине было ещё зыбко, он всё равно отстаивал интересы Гусу едва ли не с большим рвением, чем сам Сичэнь.       Как оттолкнул тогда, в храме Гуаньинь.       Лань Хуань не мог поверить, что всё это было ложью. Зачем всё это? Просто чтобы завоевать расположение главы Лань? Незачем было так рисковать, достаточно было и куда меньшего. Сичэнь знал это и был уверен, что такой прозорливый и расчётливый человек, как Цзинь Гуанъяо, тоже знал. А эти дозорные башни? Какая в них выгода? Была ли и в их создании какая-то скрытая эгоистичная цель? Или всё же не все поступки Цзинь Гуанъяо были злом?       И в то же время, нельзя было отрицать, что зла он совершил немало. Сколько людей погибло ради его амбиций… В том числе дорогих для Лань Хуаня людей.       Он вспомнил вновь тот день в храме. Как он раз за разом повторял, чтобы Гуанъяо больше не звал его братом… и всё равно готов был дать ему шанс.       Сичэнь сжал губы, чувствуя, как в горле встал ком. Наконец он понял, за что больше всего винил себя всё это время.       — За то, что, даже зная обо всех его злодеяниях, я не могу найти в своей душе ненависти к нему.       Цзян Чэн громко фыркнул в ответ на эти слова.       — Это глупо. Я имею в виду… Это то, каким ты его знал. Не важно, что для всего мира он — зло во плоти. Не важно, сколько кошмарных поступков он совершил и скольких людей убил. Не важно даже, был ли он искренним с тобой. Для тебя он был любящим братом, заботливым, готовым всегда прийти на помощь и всем пожертвовать ради тебя. Не важно, каким его видели другие, для тебя он был таким. Разумеется, ты не можешь заставить себя ненавидеть его. Даже зная всю правду. Даже спустя столько времени.       Ваньинь говорил, отвечая Сичэню, но при этом не сводил взгляда с Вэй Усяня. Наблюдавший за ним Лань Ванцзи не был уверен до конца, кому были адресованы его слова.