Я ее любил. Я его любила

«Право на ошибку» – простое выражение, всего несколько слов, но кто тебе скажет, есть ли оно у тебя? Кто, кроме тебя самого? Анна Гавальда

Ночь любит заглядывать в окна, ей нравится смотреть на людей, которые живут и не подозревают ни о чем, что очевидно ночи. Вот светится тусклым светом торшера окно, за которым такая тонкая женщина в забавном домашнем костюме с лисичками лениво смотрит в мерцающий экран. Она там и не видит ничего, тем более не осознает увиденное. Ее раздумья сопровождает, то легкая улыбка, то характерный недовольный изгиб мягких губ. Женщина никого не ждет, а между тем, ночь видит, что через город летит такси, в такси сидит нервный мужчина и приглаживает волосы тем жестом, которым люди, думая, что успокоят себя, только еще больше будоражат. Что бы эти двое ни полагали сейчас, ночь уже знает: им суждено встретиться внутри нее и наконец-то сказать друг другу что-то, без чего жизни нет. По крайней мере нет той жизни, которую стоит жить. Ночь знает, что сейчас, укрытые темнотой, тысячи людей в сотнях мест говорят о главном, кто-то плачет, кто-то радуется, кто-то заканчивает свой путь вместе, а кто-то начинает, у кого-то жизнь летит под откос, а кто-то решает начать все с самого начала. И все же ей интересны только эти двое: нервный мужчина в такси и задумчивая женщина на диване у телевизора. Машина останавливается у освещенного подъезда, пассажир расплачивается, на секунду замирает в нерешительности. Он думает, что еще может повернуть назад, удивив снова таксиста, но ночь знает - этого не произойдет. В конце концов, все случается тогда, когда должно случится. И ни днем позже. Потому именно сейчас этому человеку суждено подойти к дверям подъезда, позвонить в домофон и ждать ответа. А женщине, которая, впервые сосредоточивается на картинке на экране ТВ, не желая выяснять, кто же ее потревожил, суждено после третьего настойчивого звонка от двери подняться и пойти выяснять, кто же тревожит ее во втором часу ночи. И зря ночной гость волнуется, что бы сказать, при вопросе: “Кто там?”. Он в любом случае даст правильный ответ, даже, если этим ответом будет: “Это я. Открой!” Она откроет, потому что сквозь все искажения электроники знает, чей голос просит. А ночь знает, что не открыть сейчас нельзя. - Что-то случилось?- удивляется высокая блондинка, рапахивая двери в квартиру, мужчине. - Да,- кивает тот,- ты мне все еще нравишься, Этери. Ночь любуется. Ее удивлением, его опасениями. Тем, как в полумраке он становится ближе, а она растеряннее. - Это хорошо, Дань, но… Договорить ей никто не даст. Так в партитуре судьбы не написано, потому мужские пальцы обхватили собачку молнии на домашней кофте и прижимаются к груди, чтобы почувствовать, как бьется о ребра сердце. - У тебя сердце,- почти шепчет Даня. - Есть?- едва ли насмешкой, скорее с опасением, выглядящим ехидством. - Спешит,- и тянет молнию ниже, а губы приближает к изогнутым в усмешке губам. Ночь знает, что его не оттолкнут. Даже если и должны, даже если бы это было правильным и важным, даже если все закончится еще до рассвета. В темноте он проскользит короткими поцелуями от губ вслед за рукой, расстегивающей молнию, и окажется на коленях, обдавая горячим влажным дыханием вздрагивающий впалый живот. И будет касаться его, пытаясь попасть в ритм дрожи, не попадая, дразня кожу щекоткой губ, влагой языка, очерчивающего узоры, силой сжимающих рук на бедрах. Пока легкие длинные ладони не захотят забраться под одежду, чтоб тоже ловить дрожь отвечающей на ласку кожи того, кто больше, чем рядом, кто становится частью тебя в каждой обожающей капле нежности, превращающейся в страсть. Ночь видит, как отступает женщина, чтобы поднять на один уровень любовника, чтобы снять все то, что мешает узнаванию, чтобы позвать за собой в пустоту спальни, которую заполнит танец двух тел. Ночь слышит, ускоряющееся дыхание, нежные бархатные стоны, шершавое бормотание ни о чем, восхищенное совершенством, данным полностью в его власть. И то, как она то ли удивленно, то ли восхищенно вздыхает, когда он перестает быть отдельным от нее. И то, как он опускает взгляд, когда она перестает быть отдельной от него, чтобы увидеть, что там, на лице. А там ничего, как бывает с человеком, который весь погружен в мелодию. На тонком лице именно это выражение, погружение и вслушивание: в него в себе, в себя обнимающую его. Все, что предлагается мужчине, следовать за звучанием этого ощущения вместе. Он идет за ней, он ведет ее за собой, то ускоряясь, то замедляясь. Композитор и его муза, мелодия и меломан. Ночь любуется движением двух очарованных тел, созвучием двух истомившихся душ. И смеется вместе с молодым любовником, прижимающим слишком серьезную после всего произошедшего женщину к себе, а та, кажется, ничего особенного и не говорит, всего лишь: - Нам надо это обсудить! - Завтра, все разговоры завтра, Этери,- тонет в ночи посмеивающийся баритон,- спи, неугомонная женщина. Нежный поцелуй опускается на острую ключицу. И, кажется, даже сон их накрывает одновременно. Ночь окутывает постель, где двое не разомкнули объятий. Прикрывает их тела сумраком, а души умиротворением. Им слишком трудно будет принять рассвет, чтобы сейчас пожалеть для этой пары немного бережения и покоя. Пусть спят. **** Утро еще застало нежную сцену, в которой тела прижимались нежили друг друга едва заметными движениями, не пробуждаясь. Первый луч лизнул темный висок, упал на сомкнутое веко и замер. Даня пошевелился, открыл глаза, проморгался и осознал, что он не у себя, не у Оли, а рядом спит до боли желанная и еще острее знакомая женщина. Утро с интересом наблюдало, как аккуратно выбрался из объятий любовницы молодой мужчина, стек с постели, бесшумно собрал вещи, оделся, не тревожа спящую подругу, и тихо выскользнул за порог квартиры. Утро усмехнулась и ждало. Лишь только хлопнула входная дверь, глаза блондинки на кровати тут же открылись. На губах появилась недобрая и горькая усмешка. Еще пару секунд она была тиха и неподвижна, а потом раздался болезненный смех, истерический, надрывный: - Сукин ты сын, Глейхенгауз,- прорвалось сквозь этот смех, и чуть позже,- Твою ж мать, Этери! А наутро Золушка проснулась и поняла, что дворец, принц и фея-крестная были лишь миражом. Вот и сказочке конец!