Примеряй свои тени

      Это был дорогой урок, но он стоил всего

2 сентября, 2018 год.

Республика Интар, Кальярра.

      — Поговори со мной, Асия!       Крик Ирене эхом проносится по школьному туалету, отражается от стен и вбивается в мои виски торопливой очередью, заставляя морщиться. Звонок на урок дали уже пять минут назад, но эта неугомонная девица перегородила выход, не давая мне пройти. Если куратор узнает о пропуске, то мне влетит по полной. Как же сейчас хочется оказаться в гражданской форме и спокойно в одиночестве прогулять урок, выбравшись на улицу…       — У меня нет желания говорить о чем-то и ссориться тоже. Пропусти меня, — в очередной раз метнувшись вперед, я с угасающей надеждой наблюдаю, как проход в коридор закрывается прямо перед моим носом.       Рене одним прыжком опережает меня, наваливаясь спиной на дверь и вцепляясь в ручку.       — Мы с тобой подруги, — лихорадочно горящие глаза с вызовом выдерживают мой взгляд. — Нам нужно решить эту проблему.       — Ты сумасшедшая? — спрашиваю я совсем безэмоциональным голосом, склоняя голову набок.       И это меня то странной в классе называют… Уж лучше быть дикой и нелюдимой, чем как Рене.       — Да.       Не действует. Может, попрактиковать на ней рукопашные приемы, которые я у куратора наконец отработала до сносного уровня? Или мне все-таки выпустить из-под контроля эмоции и нарастающее раздражение? А получится ли? Еще в стенах дома меня четко вбили в жесткие рамки всегда держать себя в руках.       Что ей вообще нужно? Она думает, что раз мы с ней посидели вместе пару месяцев в конце седьмого класса, то все, лучшие подружки? Да мы даже летом не общались! И не важно, что я провела большую часть времени дома под строгим контролем матери.       Не хочется никакой дружбы, привязанности и лишнего бессмысленного контакта.       Я устала. Устала скрывать, притворяться, строить из себя того человека, рядом с которыми Ирене точно осталась бы. Устала находить вечные отговорки, чтобы не давать ей повода косо на меня смотреть, когда я в очередной раз не могу поддержать ее в авантюре из-за правил в семье.       Мне. Больше. Не. Хочется.       — Какую проблему? — прикинувшись дурочкой, я глубоко вдыхаю.       Ощущаю, как нарастающая буря постепенно подступает к горлу. Чувства… В последнее время они стали моей главной проблемой. И как только я раньше не замечала, что являюсь слишком… Эмоциональной? Как только могла надеяться, что это норма, а не странность?       Мама права. Каждый раз, когда ее голубые глаза на несколько оттенков светлели от вида моих слез, она была права. Права в том, что это ни у кого не вызовет сочувствие и жалость. Лишь презрение.       Не показывать.       Не говорить.       Не слышать.       Не слышать надрывные нотки в голосе Рене. Не показывать, как меня распирает от зависти за ее открытость. За ее готовность прыгнуть в тот водоворот ярких эмоций, который недоступен дочери Лейлы Кая — истеричного и жесткого человека, зацикленном лишь на работе. Не говорить о том, что мне на самом деле нравится безбашенность Ирене. Нравится, потому что через нее я могу прочувствовать то, что запретно мне.       Давай, Асия. Проглоти этот комок в горле и не подавай виду. Будь умницей. Хорошие дети не плачут.       — Почему ты мне не сказала, что тебя обижают? Я хотела тебя защитить… А ты… Просто послала меня! — она совсем по-детски упирает руки в бока.       А мне совершенно не по-детски обидно за то, что в мои четырнадцать лет жизнь начинает приобретать слишком мрачные краски. Мне бы тоже так хотелось. Хотелось бы капризно топать ногой, эмоционально добиваясь своего, а не учиться подмечать мельчайшие детали, которые в любой момент помогут скрыться. Выставить защиту.       Хотелось бы не теряться в догадках о том права ли я или же моя фантазия решила окончательно разрушить меня.       Я слышу ритмичный стук ее ногтей о деревянную поверхность. Моментально реагирую на настойчивый раздражитель и прикусываю язык. Перевожу все свое внимание на лицо новоявленной «подруги». В начале перемены ко мне в очередной раз пристал мой одноклассник. Однако в давно избитом сценарии появился неожиданный поворот — Ирене. Ее попытка отстоять мое положение в школьной иерархии не вызвало во мне ничего, кроме жгучего стыда. Стыда за то, что на самом деле все это должна была делать только я. Самостоятельно. Без чьей-либо помощи.       Глаза Рене покраснели, а красиво очерченные губы сильно искусаны. Когда она сильно нервничает, то начинает сдирать кожу, иногда до крови. Наверняка, ее уравновешенная часть личности ужаснулась бы от такого обращения со своей внешностью.       — Ты преувеличиваешь уже, я тебя не посылала, а мягко сказала не лезть, — я отхожу к раковине, включая холодную воду. — Тебе просто не нравится, что я не тянусь к тебе, как все остальные в классе… А то что «обижают» — это ты снова преувеличиваешь.       На травлю мне уже давно все равно, несмотря на то что внутри еще теплится голосок, который пытается внушить необходимость доказать всем им, что я не такое уж и ничтожество. Мне девочке даже повезло — сегодня в школьном коридоре я наблюдала, как моего земляка, парня на год старше, пытались достать местные ребята, считающие, что Интар не должен содержать иностранцев.       Новый учебный год, все полны сил. Пройдет месяц-два, одноклассникам надоест цепляться ко мне. Система и закономерность существует во всем. Она даже присутствует в звуке поворота ключа в дверном замке. Слишком резкий и сбивчивый — мать в плохом настроении. Быстрый и без последующих тяжелых шагов — стоит надеяться, что она не станет на меня кричать за какую-то бессмысленную мелочь. Отчаянное бессилие, плескавшееся сейчас в глазах Ирене, было когда-то и у меня. Вот только роль спасателя ей вовсе не подходит. Никто ее не просит о помощи.       Рене вообще должна была пойти по очевидному сценарию: симпатичная новенькая, которая умеет найти со всеми общий язык и зацепить большинство. Из-за миловидного личика первым впечатлением было, что это очередная типичная кукла. Грубая ошибка с моей стороны — судить так. Она, конечно, моментами странная, но… Интересная. Только я это замечаю, и только меня это привлекает. Однако все равно таких сразу принимают в самую активную компанию класса.       И что в итоге? Ее потянуло на третий ряд, к самой тихой части класса. Потянуло именно к моей парте. За чуть больше полугода учебы в новой школе мне уже стало привычно сидеть одной, как и в кадетском корпусе упражняться при любой возможности самостоятельно. Не светиться, не блистать своими знаниями, не выходить лишний раз на контакт. Частая смена школ насильно приучила меня к одиночеству.       Но в один момент этот яркий лучик внес маленькую-большую частичку хаоса в мою жизнь. Даже в той части жизни, где я в праве хоть как-то управлять всем самостоятельно, ненавистные перемены достигли меня.       Ополоснув лицо, я смотрю на себя в зеркало. Презрительно кривлюсь, встречаясь взглядом со своим отражением. Ничтожество. Ты слишком сильно выделяешься среди других, Асия. Заперев себя на тысячу замков, ты все равно привлекаешь внимание. Одноклассников — своей отличающейся внешностью из-за национальности. Мать — неспособностью вести себя рядом с ней как не умственно отсталый человек. Дедушку — тем, что больше не сближаешься с ним, не пристаешь с просьбами присоединиться к нему за столом и поиграть вместе с его друзьями в карты.       Мне негде скрыться.       Рене подходит ко мне сзади. Она даже не обращает внимания на свои растрепанные кудряшки, не поправляет их с громкими причитаниями о том, как важно всегда неотразимо выглядеть… Неужели мой статус изгоя так сильно ее волнует? Если это действительно так, то про остальное ей тем более не надо знать. Она не поймет.       — Выговорись, — шепчет Рене, обнимая меня со спины.       — Тебе не стоит со мной общаться, — с нажимом повторяю я. — Какая-нибудь фифа нашего класса, та же Сандра, тебе больше подойдет.       Говорю чистую правду, искренне считая, что так будет лучше. Мне не хочется ей открываться, показывать свои странности, бояться выставить себя ненароком глупой.       — С ней не интере-е-есно…       Мысль разорвать объятия тонет под вырывающейся улыбки от ее попытки передразнить меня на последнем слове. Но я сдерживаюсь. Замираю всем телом, в то время, как она продолжает:       — Противоположности притягиваются. И мой самый первый расклад таро был на наше… Сотрудничество. Так выражаются на вашем языке реализма? Ну, короче, наш союз предсказан вселенной!       Противоположности не притягиваются. Это лишь сопливая романтика книг. Нужно заканчивать. Куратор ждет… И подступающая тяжесть в груди вот-вот даст о себе знать.       Нельзя плакать.       — Ты несешь бред.       — Я тебя тоже люблю.       Ее объятия становятся крепче. Тепло. Спокойно… И как же сложно. Сложно до такой степени, что ее забота вызывает во мне двойной ком горечи. Слишком мало сил остается на борьбу с навязчивостью Рене. Страх не сдержаться и в очередной раз показать свои эмоции, слезы и слабость настолько силен, что мое упрямство капитулирует. Раз у нее такое сильное желание снова дружить, то можем попробовать. Не сейчас, но со временем… Из принципа я докажу свою правоту. Рано или поздно ей наскучит, и весь интерес потеряется.       — Так уж и быть, ведьмочка… Или лучше шизотеричка?       — Не называй меня так! — мы пересекаемся взглядами в зеркале и одновременно смеемся. — Сходим после уроков в Бороду за сырными тостами?       В глазах начинает покалывать от вспыхнувшей радости на ее лице. Я прячу от нее глаза, вновь наклоняясь к раковине, чтобы умыться ледяной водой.       На сколько же хватит твоей энергии и желания на нас двоих, Рене?       — Сырные тосты? А они вкусные?       — Ты что их никогда не пробовала? — смешно выпучив глаза, она отстраняется и подает мне несколько бумажных полотенец.       — Нет.       — Мда-а-а… Тогда обязательно нужно пойти!       Выдох в стремительно мокнущую бумагу. Слезы быстро впитываются в полотенце. Несколько секунд. Мое лицо озаряет притворная улыбка. Я снова могу смотреть ей в глаза.

5 сентября, 2019 год.

Республика Интар, Кальярра.

      Куратор решает провести физкультуру на улице. Сославшись на плохое самочувствие, я отделяюсь от класса и разваливаюсь на брусьях, наслаждаясь последними деньками теплой погоды. После нескончаемой летней жары Ардалана, частого общества отца и его семьи, по прилету домой Кальярра до сих пор кажется чужой.       Но родное болото все еще остается привычным. Оно дарит краткий миг умиротворения и тишины. Этого катастрофически не хватает в последнее время. Я чувствую, насколько глубоко тону каждый раз, пытаясь справиться с эмоциональным балаганом, который каждый раз крутится вокруг меня, порождая неконтролируемую бурю во мне.       «Ты так похожа на Лейлу», — темные, почти черные глаза пристально разглядывают меня через зеркало заднего вида машины.       Год назад мне хотелось бы не теряться в догадках о том права ли я или же моя фантазия решила окончательно разрушить меня. Год назад, несмотря на свои подозрения, я даже и не могла подумать, что… В отчаянии мотаю головой. Уйди, уйди, уйди. Прочь из моей головы, Абрахам.       Нельзя было соглашаться на то, чтобы он подвез меня сегодня до школы. Но что я могла сказать против слова матери? Против ее непреклонного взгляда и похолодевшего голоса, как только она заметила мое поменявшееся выражение лица.       Так не может продолжаться… Я слезаю с брусьев вниз, сажусь на траву, обхватывая себя за колени. Направляю расфокусированный взгляд на свой класс, наворачивающий круги на стадионе.       Это так странно. Проживать сейчас самый обычный учебный день, ощущать слегка грустное настроение, пытаться вспомнить, что есть дома из еды и придется ли мне готовить самой… И при этом прокручивать в голове цепенящие страхом по венам события. Будто бы разум кричит бежать, а внутри все настолько за прошедший год онемело, что остается лишь одно желание. Во мне и так практически ничего не осталось, так пусть теперь сгорит и оболочка.       Никому нельзя знать. Не поверят, либо я буду опозорена. Ты должна с этим справиться самостоятельно, Асия. Забыть, стереть из памяти, сделать вид, будто ничего не происходило… Что угодно, лишь бы это не съедало меня холодной оторопью внутри.       Рене чувствует изменения во мне. Как всегда, сильно тревожится и давит с упрямой настойчивостью своими расспросами. Раньше не отходила ни на одну свободную минуту, следовала по пятам и пыталась развлечь в перерывах между попытками вывести меня на откровение.       Это раздражало. До такой степени, что однажды агрессия вылилась в слезы, как только я оказалась одна. Ее присутствие начало вводить меня в неконтролируемые состояния, за которыми неизменно следует чувство поражения.       Прошел все тот же чертов год с того момента, как мы начали тесно общаться. В последние два месяца что-то пошло не так. Первый, в июле, после похорон дедушки я провела в Ардалане вместе с бабушкой, поэтому напряжение, возникшее в наших отношениях, ощущалось не настолько сильно. Однако в последний месяц лета мы встречались всего лишь несколько раз. Каждая ее шутка, искрящийся весельем взгляд или кокетливый взмах руки понравившемуся парню настолько начали меня раздражать, что я отдалилась.       После начала учебного года мы не сидим больше за одной партой. Не ходим после школы в наше любимое кафе. Лишь напряженно перекидываемся иногда пустыми репликами, когда гордость Рене играет наравне с моим неопределенным состоянием. Иногда она поднимает белый флаг в попытке разобраться, но… Настойчивый шепот в голове твердит мне стоять на своем.       Так лучше… Но почему тогда что-то безостановочно свербит в груди каждый раз, когда я замечаю рыжую макушку? Почему даже проклятый Абрахам с матерью не вызывают ничего, кроме леденящей пустоты, а Рене неведомым образом будит во мне обратные чувства? Даже бледное лицо дедушки, выглядывающее из открытого гроба, не вселяло ничего кроме оцепенения и холодного понимания.       Стройная фигурка отделяется от небольшой компании класса, направляясь в мою сторону. Я только сейчас замечаю, что за этот год она стала выше меня на еще несколько сантиметров. Фигура приобрела уже более женственные изгибы, а из взгляда зеленых глаз исчезли детские смешинки… Забавно, все вокруг постепенно взрослеют. Но я все еще чувствую себя отдаленно от своих сверстников. Понимаю, что мои мысли далеки от того, что должно быть в голове у девятиклассницы.       — Фу-ух… Полный треш, — тянет Рене, заново собирая растрепанный пучок. — Ваш куратор просто монстр. Аська, ты как это выдерживаешь?       Очередной поднятый белый флаг.       — Этого старого садиста мало кто выдерживает.       Во внезапном решении начать все менять в себе, я в восьмом классе решила податься в кадетский корпус. И до сих пор не жалею об этом, несмотря на то, что наш состав вечно меняется из-за учеников, не выдерживающих нагрузок. Уже как год мне на удивление удается с легкостью держать планку перед бывшим воякой.       Только вот мама очень недобро посмотрела на меня при заявлении, что я хочу выйти из гражданской формы. Через массу ссор, выноса мозгов и упреков, что я даже не учусь толком, с пугающим равнодушием допуская тройки по большинству предметов, она все-таки подписала согласие. В тот раз мое упрямство победило ее непоколебимость. Маниакальное желание выбраться из привычного устоя просто выключило во мне все страхи… Только хватило меня ненадолго.       — Может, уже все-таки поговорим нормально? — Рене на этот раз сразу заходит с главного вопроса.       Подруга теряет терпение и выдержку с каждым разом все быстрее. А ведь даже ничего еще не произошло… Злобная усмешка, смешанная с перманентной болью, рвется уродливо раскрасить мои губы, но я сохраняю каменное выражение лица.       — О чем? — боковым зрением замечаю, как она дергается от моего безэмоционального тона.       Укол вины отдается острыми иголками в районе лопаток. Я съеживаюсь, прячу лицо за распущенными волосами, ощущая распространяющуюся по всему телу усталость от собственной же переменчивости.       Хватит, Ирене, пожалуйста. Прошу, оставь меня в покое. Я устала.       — Что с тобой происходит? — она садится рядом, едва касаясь меня плечом. — Я хочу помочь тебе, но ты закрываешься от меня.       — Синдром спасателя до хорошего тебя не доведет.       Как и твоя тяга к эмоционально закрытым людям, которых ты не интересуешь… Говорить ей это, конечно, не стоит. Слишком много в последнее время недосказанных слов. Впрочем, другой вариант просто отсутствует.       — Ты меня уже достала своими заумными терминами, — Рене пытается сдержаться и не перейти на крик. — Какой, нахрен, синдром спасателя? Ты моя лучшая подруга. Я что, должна наблюдать, как ты все дальше отдаляешься от меня и остальных?!       Гадкое ликование от того, что она выходит на эмоции, расцветает в груди. Собственные чувства гасятся, уступая привычной пустоте.       — Никто тебя не заставляет бегать за мной, — я поднимаю голову и с издевательской усмешкой на губах заглядываю подруге в глаза. — Тебе же это самой нравится.       — Хватит уходить от ответа!       Картинный вздох, скучающий взгляд в голубое небо… Я медленно перевожу внимание на стадион, где куратор строит в четкую линейку класс.       — Хочешь конкретный ответ? Хорошо, — я склоняю голову, будто бы действительно интересуясь, что же сейчас старый садист устроит моим одноклассникам. — Меня просто бесят твои ангельские порывы помочь всем подряд, — произношу каждое слово четко, с паузами, чтобы до нее наконец дошло.       Рене замолкает. А меня начинает забавлять, как Арон отсылает несколько неприличных жестов в спину куратора. Сосед по задней парте как будто бы чувствует мой взгляд и следующее послание адресуется уже в нашу сторону. Я в ответ размахиваю ладонью, показывая, чтобы отвалил от меня. Его присутствия мне сполна хватает и на уроках в кабинетах.       — Вот как… — спустя время тихо тянет Рене. — Поэтому ты начала общаться с Рут? Она тебя не бесит, в отличие от меня, да? — от просачивающейся глубокой обиды в ее голосе на момент у меня возникает порыв быть помягче с ней.       Но уже поздно.       — Именно, — согласие выходит из меня легко, окончательно замораживая все внутри.       С Рамуте легко. Нет, неправильное выражение, словно… Словно я ищу замену. Она просто такая же тихая девочка в классе. Мы сошлись на малом — обсуждении наших любимых книг. Этого достаточно. Общий интерес и любовь к вымышленным мирам, иное видение и интересные размышления, благодаря прочитанному. Самое главное — отсутствие попыток затронуть личные жизни друг друга. С ней удобно.       — Чем она лучше?       Я перевожу взгляд на наручные часы. Несколько минут до конца урока, пора закругляться.       Чем лучше? Абсолютно ничем.       — Не надо пытаться разобраться в этом, Рене, и не думай, что ты меня знаешь, — я устанавливаю пристальный зрительный контакт, вновь улыбаясь лишь одними губами.       Перед глазами полупрозрачной пеленой вновь предстает бледное лицо дедушки… Странно, что чувства просыпаются только сейчас, спустя время. Горячим потоком по венам разливается стыд. После того цепенящего равнодушия в июне у меня нет права испытывать чувства.       В те редкие моменты, когда я позволяю себе выговориться о своих переживаниях, меня охватывает страх. Желание быть понятой и принятой перерастает в нескончаемую тревогу… А после я трясусь от отвращения, будто становлюсь чужой самой же себе. Мне больше нечего сказать. Одиночество является лучшим решением. Полная погруженность в себя без лишних мыслей о других — такая жизнь доставляет намного меньше проблем.

      20 сентября, 2019 год.

Республика Интар, Кальярра.

      Вдалеке сверкает молния, как выстрел рокочет гром. Я содрогаюсь под напором сильного ветра, ускоряю шаг. Время почти полночь. Первые капли дождя падают на экран телефона, сбивая мне вызов.       Решимость. Принятие того, что уже поздно отступать. Прежде чем что-то делать нужно было тысячу раз подумать, когда я старалась как можно тише унести ботинки и куртку в комнату, чтобы втайне одеться и после сбежать из квартиры.       Нужно было найти другой выход.       «Либо ты перестаешь плакать, либо проваливай!».       Нужно было просто в очередной раз проглотить обидные слова.       — Блять! — сенсор экрана покрытый влагой отказывается слушаться.       Специально избегая открытых мест рядом с дорогой, я поворачиваю в темный двор. Вновь дергаюсь от новой настойчивой вибрации телефона. Вдох. Это уже шестнадцатый звонок от матери. Отклоняю и снова набираю номер Рене. Ну же, возьми трубку, молю…       Я на миг заставляю себя остановиться и поднять голову к небу, зажмурив глаза. На миг все затихает. Только затяжные гудки ведут свой равнодушный отсчет.       В какой момент жизни у меня настолько все пошло под откос? Год назад? Два? Или еще в начальных классах, когда мать вернулась с войны?       Мир угрожающе сжимается, давит на сознание. Мгновение, и на лицо обрушивается ливень. Горячие слезы перемешиваются с холодной водой, мои тихие всхлипы тонут в непрекращающихся раскатах грома. Молнии вспыхивают почти непрерывно, вызывая в душе отчаянный отклик. Сердце учащенно бьется в ответ небесной канонаде.       Хочется опуститься на стремительно мокнущий асфальт и сжаться в маленький комочек. Спрятаться под опавшими грязными листьями так, чтобы меня больше никто не искал. Чтобы не приходилось сейчас лихорадочно перебирать варианты куда же мне можно спрятаться.       — Асия? — сонный голос Рене вызывает такое облегчение, что я больше не могу сдерживаться.       Всхлип… Еще один и еще… Я даже не могу выдавить дежурное «привет».       — Что случилось? Где ты?! Асия!       Где-то там, на глубине, просыпается совесть и шепчет, что я вовсе и не сомневалась в ней. Рене всегда за меня волновалась, значит, не откажется от меня и сейчас… Настолько гадкой и ничтожной я себя никогда так не чувствовала.       Использовать, манипулировать людьми… Каково тебе, Асия, постепенно становиться копией матери?       — Я… Я почти у твоего дома… М-можно зайду? — отчаяние упрямо топит любые попытки совести привести меня к ответственности за свои слова и действия совершенные по отношению к Рене.       — Сейчас спущусь к тебе, жди.       Ни паузы, ни запинки, ни сомнения в голосе. Я не заслуживаю такого отношения. Не после того, что она услышала от меня в наш последний разговор…       Ноги машинально тащат меня под козырек, который хотя бы немного укрывает от ледяного ливня. Под мнимой безопасностью тело цепенеет. Притупленные ощущения позволяют мне не обращать внимания на промокшую насквозь одежду, на разъедающую глаза тушь, которая наверняка размазалась уже по всему лицу. Я будто не существую в собственном теле. Как сторонний наблюдатель смотрю на развернувшуюся дыру в груди и не понимаю, когда это все успело произойти…       Когда это успело дойти до таких объемов? До жестокого равнодушия и одновременно неконтролируемого гнева. До спешного бегства без плана.       Я никак не реагирую на оклик Рене, когда она открывает дверь в подъезд. Низко опустив голову, прохожу мимо нее, сжимая подрагивающие губы в тонкую линию. Поднимаемся мы в тишине. Подруга не задает даже вопросов о том, почему я отказалась заходить в лифт. Ее тяжелое дыхание, бесконечные лестничные пролеты, приглушенный звук дождя — все это постепенно успокаивает… Нет, это лишь притворное спокойствие. Плохой компромисс с самой собой. Попытка обыграть саму же себя.       Будто внимательный взгляд матери уставлен на меня и сейчас. Будто она сидит внутри меня и в очередной раз напоминает, что нельзя проявлять слабость… Обреченность немного стихает, когда в нос бьет родной запах. Ее квартира пахнет домашним уютом. Спокойствием. И лавандой. Это запах Ирене.       — …Я принесу тебе сменную одежду, — кажется, до этого она говорила что-то еще.       — Не стоит.       Я прикусываю язык, сдерживаясь от безумного желания гадко улыбнуться. Горечь заполняет рот. После всех тех произнесенных слов вот так потом нагло завалиться ночью домой… Браво, Асия.       Может лучше уйти?       — Хочешь заболеть? Хотя бы сейчас не спорь со мной, — в голосе Рене проскакивает раздражение, от которого хочется стыдливо сжаться.       Я машинально имитирую удивление во взгляде, пытаясь в очередной раз выстроить лживую оборону. Она не замечает не реагирует. Или делает вид. Подруга витает в своих мыслях, пока разувается и ищет мне подходящую сухую одежду. Мне остается только молча следовать за ней, не зная что сказать. Все вокруг словно в замедленном режиме.       — Держи, — Рене протягивает мне пижаму. Подрагивающая рука все-таки выдает ее. — Можешь переодеться в ванной.       — Не спросишь, что случилось?       Она впервые смотрит на меня в ответ. Выдерживает паузу и, усмехнувшись, произносит:       — А ты разве ответишь?       Вопрос, наполненный смирением. Горечью от бессилия. Собственной росписью в проигрыше.       — Нет.       Это вовсе не попытка бегства, просто вгонять Ирене в ожидание не хочется, поэтому дверь ванной тихо скрипит, когда я прикрываю ее за собой. Не смотря в зеркало, на собственное отражение, я развешиваю мокрую одежду и переодеваюсь в яркую пижаму. Цветастая ткань резковато бьет по чувствительному зрению, и я дерганым движением закатываю рукава до локтей. Почти исчезнувшая тонкая белая полоска на запястье — отголосок моего глупого детского баловства, когда я решила таким образом привлечь внимание, слегка поцарапав лезвием кожу — как никогда сейчас выделяется на смуглой коже.       Ком в горле все крепчает, омерзение к матери, к дому… В конце концов к себе достигает пика. Сухое горло царапает подступающий всхлип, я с трудом сглатываю его. Отдаленные звуки с кухни бьют по сознанию сдерживающим фактором.       Мы не одни, Асия, так что держи себя в руках. Контролируй себя, даже если ты пять минут назад облажалась с этой задачей. Даже если ты облажаешься вновь.       Взгляд останавливается на душе… Если сейчас я зайду под воду, то точно останусь там на несколько часов. Хочется побыстрее покончить с этой неловкостью между мной и Ирене. Поэтому лишь ополоснув лицо, так и не стерев до конца остатки туши на лице, я выхожу из своего не особо надежного укрытия.       Сегодня можно даже почувствовать себя немного героем.       Старая версия меня никогда бы не сбежала из дома. Не позвонила бы подруге, с которой в ссоре. Не вышла бы сейчас из ванной, лишь бы расставить все точки.       Старая версия меня никогда бы не справилась с зарождающимся отчаянием внутри.       И пусть это иллюзорное спокойствие лишь временная передышка. Пусть через час или же завтра, когда все-таки придется вернуться домой, меня накроет как прежде. Чувство, что что-то новое открылось во мне, отныне навсегда останется со мной. На пару с отвращением и осуждением к себе же, но останется…       — Еда, кофе, чай? — спрашивает Рене, как только я захожу на кухню.       — Кофе.              — Как всегда, со сливками и банановым сиропом?       Мои пальцы ощутимо впиваются в край стола… Она помнит. Хранит дома все необходимое, несмотря на то, что сама не особо любит кофе.       — Да, побольше сиропа.       Я сажусь на стул, вытягивая ноющие ноги перед собой. Достаю пачку сигарет, вопросительно взглянув на Рене. После одобрительного кивка открываю окно и закуриваю, глубоко затягиваясь.       — Не знала, что ты начала курить.       — Арон недавно угостил, ну я и подсела. Запрягать прохожих жутко неудобно и стыдно, но эти сигареты того стоят.       Я цепляюсь за возможность пообсуждать хоть что-то, лишь бы немного оттянуть момент откровения. Оттянуть до тех пор, пока никотин, все еще слишком тяжело бьющий по горлу, не придаст мне еще чуточку смелости.       — Арон?! — восклицает Рене, чуть не сбив бутылку сироп со стола. — У вас же взаимная школьная вражда, все такое…       Краткие секунды проходят сквозь мысль-вопрос о том, почему ее реакция такая яркая. Измотанное состояние мигом вытаскивает меня на поверхность — к основной сути сказанного Рене.       — Для взаимной вражды мне на него слишком пофиг, назовем это временным перемирием, — я благодарно киваю в ответ на протянутую кружку кофе. Делаю глоток и продолжаю. — Или же моментом, когда он не находится под влиянием своих скинхедовских взглядов и всячески не намекает мне езжать обратно на родину.       — Это все потому, что с каждым годом ты становишься все симпатичнее, — Рене неуверенно мне улыбается. Словно щупает границы, насколько мы сейчас способны болтать о всякой чуши, как раньше.       — Хочешь сказать, что я раньше была страшной? — я расплываюсь в ехидной усмешке, наблюдая, как она достает яйца из холодильника и ставит сковороду на плиту.       Из-за кривоватой улыбки кожа лица скрипуче натягивается. От количества пролитых слез до сих пор немного пощипывает щеки, и гудит голова.       — Вовсе нет. В тебе просто намного больший потенциал. И я не только про внешность.       Дедушка говорил так же. Я лишь скептически хмыкаю в ответ. Наступает пауза, которую каждая из нас боится нарушить неправильным вопросом.       На самом деле, если бы не Рене, то никаких внешних изменений и не было бы. Она каким-то чудесным образом влияла на меня, побуждая интерес к экспериментам над внешностью. Даже самооценка постепенно поднималась до комфортного уровня.       — Да-да, потенциал. Я не обижусь на это, — я решаю продолжить нелепую клоунаду. — Просто запомню.       — Как это в стиле львов, — Ирене закатывает глаза.       Несколько секунд напряженного зрительного контакта… И мы обе смеемся. Расслабляемся, забыв о ссорах, о том каким образом я тут оказалась. Краткий миг быстро прерывается, как только осознание всей абсурдности ситуации ударяет по мне.       — …Прости меня, — признание свистящей стрелой проходит через меня.       Я не сдерживаюсь и закрываю покрасневшее лицо руками. Мотаю головой, отгоняя мысли, которые, словно вулкан, рвутся наружу. Столько невысказанного… Даже сейчас моя трусость не позволяет открыться полностью. И вовсе я не герой. Может быть, начало и положено, однако мне все еще тяжело говорить… Так открыто.       Да и заговорила бы я, если бы не нужда в срочном укрытии и поддержке?       Тишина давит на плечи, заставляя горбиться сильнее. Ладони намокают от вновь идущих слез, но я упрямо не убираю руки. Из-за глупого, детского порыва, что никто не должен видеть мою слабость.       Вот ты и облажалась, Асия. Ты показала эту чертову слабость еще тогда, когда пришла к двери человека, которого сильно обидела. Ты просто импульсивная идиотка, не знающая чего хочешь.       — Почему ты так поступила со мной? — спустя минуту вопрос отчетливыми шагами подкрадывается ко мне сзади, метясь прямиком в напряженную шею.       Каждый раз мне хочется сказать Рене, насколько я ценю ее глупые рассказы, странные наклонности и колкий юмор… Но жгучий стыд и ком в горле мешают произнести заветные слова.       Пытаюсь собрать всю свою волю в кулак, не удерживаюсь и всхлипываю. Слова вместе с эмоциями вперемешку рвутся наружу, оставляя за собой лишь раздирающую пустоту внутри. Ничего не будет как раньше. Я не умею себя контролировать. Не умею осознавать в моменте, что обманываю саму же себя, лишь бы удовлетворить свои эмоциональные порывы на ком-то сорваться. Ищу причины, чужие ошибки, с ядовитым удовольствием целюсь в уязвимые точки, лишь бы что?.. Ударить побольнее? Или неадекватно показать насколько мне завидно при виде чужой, самой обычной жизни?       — Я… Я словно в ловушке, — я поднимаю на нее взгляд, открыто показывая всю накопившуюся боль. Рене подрывается пересесть ко мне ближе, но одергивает себя. — У меня не получается понять саму себя… Все пытаюсь что-то вынести для себя, какой-то урок, чтобы стать лучше… Чтобы чувствовать себя полноценной. Но у меня не получается, Рене… Прости, я несу чушь, наверное… Вопрос был совсем другим…       Я обессиленно опускаю голову на руки, больше не в силах выдерживать тревогу и жалость в округлившихся зеленых глазах. Видимо, такова моя судьба. Терять все в момент обретения. И только потом осознавать ценность упущенного. Так было всегда. И я не понимаю, как это можно изменить.       Рене все-таки подсаживается ко мне. Легким прикосновением безмолвно просит посмотреть на нее. Она аккуратно вытирает слезы с моего лица и тушит сигарету, почти догоревшую до фильтра.       — Все совершают ошибки, — тепло улыбается она.       — Мои состояния цикличны, — истина слетает с языка прежде, чем я успеваю удивиться тому, что все еще пытаюсь отстранить ее от себя, не подпускать слишком близко.       Подруга качает головой, в ее взгляде появляется… Принятие?       — Папа мне в детстве вечно рассказывал одну сказку про богинь, живущих на небесах, которые плетут нити судеб… По началу эта история меня бесила, но потом, когда я выросла… — ее голос начинает заметно дрожать. Кто знает, что она сама от меня скрывает? Я ведь никогда и не интересовалась особо… Рене берет мою ладонь, начиная выводить замысловатые узоры на внутренней стороне. Несмотря на возникшую заминку, она уверенно продолжает. — Эти нити мы наблюдаем в виде линий на руке. То есть, где бы ты ни оказалась — тебя ведет эта нить. Понимаешь?       — Ну-у-у… Не особо.       — Наши судьбы сплелись в единое целое, Асия, — тепло от ее руки распространяется по всему телу, когда она крепче обхватывает мою ладонь. — И я не планирую разрывать нашу связь… Давай попробуем начать все заново?       Неверие, наверное, отражается в моих глазах. Мир вокруг внезапно обостряется. Ливень за окном становится громче, собственный стук сердца четко отдается в висках, отражаясь дальше по всему телу, шумное дыхание подруги заходится в такт с моим.       — Сказками меня еще никто не уго… — я сбиваюсь, глотая невыносимо тяжелый ком в горле. Зажмуриваюсь, в попытке удержать новый поток слез, и понимаю, что не смогу сейчас сказать ничего.       Единственным вариантом остается только сжать ее руку в ответ и наконец подавить внутренний голос, который шепчет, что я вновь облажалась. Усталость от самой же себя наваливается на внутренний омут, приглушая навязчивые мысли.       — Обещаю тебе, я больше не буду давить на тебя, — Рене привлекает меня в объятия, пряча свои собственные слезы в моих еще не высохших волосах. — Но если тебе захочется выговориться, я буду рядом.       Я вновь шепчу извинения в ответ и закрываю глаза, растворяясь в запахе лаванды. Отдаленная вибрация телефона сотрясает пространство подступающей тревожностью.       — Может, возьмешь трубку? — Ирене отстраняется, шмыгая носом. — Тебе мама звонила уже раз пять, пока ты была в ванной.       Я достаю вторую сигарету, колесико зажигалки слушается не с первого раза. Язычок огонька облизывает край сигареты и желанная горькая дрянь проникает в горло. Звонок обрывается.       — Позвони ей, — она продолжает мягко настаивать. — Скажи, что ты у меня и пусть не волнуется… А я схожу мусор пока что выкинуть.       — Мусор? Посреди ночи?       — Позвони, — лишь повторяет она.       Слова о том, что моя мать не ее и разговоры тут не имеют никакого смысла, застревают на языке. Я отдергиваю себя от желания пустить горькую колкость и намек о том, что Рене в отличие от меня повезло.       Подруга берет не до конца заполненный пакет и уходит. Она больше действительно не давит на меня. Позволяет свободно поговорить с матерью наедине… Достойна ли я такого отношения?       Вдох. Затяжка. Выдох.       Дисплей телефона выдает тридцать два пропущенных звонка. Упрямо подавляемый мною страх начинает переворачивать внутренности с двойным упорством.       Тридцать два звонка. Сказочный мазохизм со мной в главной роли. Гарантировано, что мать меня заставит рыть могилу со связанными руками. По сравнению с этим, чайная ложка покажется самым удобным инструментом.       Я спешно докуриваю сигарету, наслаждаясь тем, как болезненно сжимаются легкие, и дрожащими пальцами нажимаю на вызов. Не проходит и нескольких секунд, как я привычно вздрагиваю от разъяренного голоса в трубке.       — Где ты?!       — У Рене.       Господи, я знаю, что не самый преданный твой последователь… Честно говоря, вовсе не верующая, но дай мне сил.       — Кто тебе разрешал уходить из дома?! Я не понимаю, ты такая тупая или…       — Ты сама поставила передо мной выбор, — впервые в жизни я так нагло перебиваю мать, тело начинает трясти еще сильнее.       «Либо ты сейчас перестаешь плакать, либо вали из моей квартиры на все четыре стороны», — взбешенный взгляд голубых глаз, ее приподнятая рука, готовая дать мне пощечину, маячивший на фоне Абрахам, наблюдающий за нами с непроницаемым лицом.       Картина произошедшего все еще свежа. Прокушенную губу пронзает шипящая боль, когда я зубами цепляю шероховатую поверхность.       — Ты сейчас же соберешься и придешь обратно! — новый крик разрывает трубку. Я сжимаюсь от нечеловеческих интонаций в голосе матери. — Даю тебе пять минут, ты меня слышишь?! Только попробуй что-то еще вытворить, сука. Я подниму всю полицию в городе и пострадает, в том числе твоя подружка.       Мне настолько все это надоело, что… Хочется поднять руки и вслух признать о своем поражении. Внутри ничего не остается. Так пусть горит и весь мир.       — Делай что хочешь, — мой голос на последнем слове срывается.       Я горько усмехаюсь, качая головой. Знала бы Рене настоящее отношение к ней ее любимой тети Лейлы. Ее лицемерие, нелогичность в поступках и вечно меняющееся настроение уже в конец осточертели мне. Лживые обещания, манипуляции, контроль… Сколько это все будет продолжаться?       В ответ — такое несвойственное ей молчание. Неужели матери необходимо доводить меня до такого состояния, чтобы я нашла в себе волю противостоять ей? Чтобы у меня получалось сбивать ее с толку и давать ей верные ответы в конфликтах?       А правильно ли я вообще поступаю?       Может быть я действительно такая никчемная?       Ни на что не годная, испорченная и неблагодарная?       И что мне делать дальше? Сбросить вызов или дождаться ее ответа? Она даже и не торопится с ним. Тишина в трубке перемешивается с тиком часов на кухне, и я начинаю ерзать на стуле. Мыслишки лихорадочно подкидывают мне короткие осколки осознанной реальности, что отказываются складываться хоть в какое-то подобие плана: адреса Ирене она не знает, только район; завтра школу пропустить не получится, куратор назначил важный экзамен; если я вернусь домой, то высока вероятность, что сначала я получу физическое наказание, а после… Свободно выйти из дома у меня получится нескоро.       Выхода нет. Я не знаю, что делать.       — Что мне сделать, чтобы ты вернулась? — спокойная… нет, безэмоциональная интонация в ее голосе хуже всякой настоящей пощечины проходится по мне.       От резкой перемены настроя становится по-настоящему страшно. Привычный сценарий настолько въелся в нашу реальность, что услышав, казалось бы, самый простой вопрос, я окончательно теряюсь. Отголоски моего тихого бунта подкреплены лишь одной причиной… О которой у меня язык не поворачивается сказать вслух. Тем более ей.       Мне уже не нужно ее любви. Понимания. Поддержки.       Просто я хочу, чтобы он ушел. Пусть все будет по-прежнему: крики, скандалы, манипуляции и нелепая ложь от меня в попытке хоть как-то оградиться и защитить себя. Я на все согласна, лишь бы его не было.       — Асия, — зовет мать. — Пожалуйста…       Я стискиваю челюсть, крепко зажмуриваясь и отпуская безмолвную мольбу о том, чтобы это все наконец закончилось.       Говори, Асия. Давай.       Возьми свою смелость в руки и наконец скажи.       — Абрахам… — слезы градом по новой начинают скатываться по щекам. Пространство мутнеет, и я судорожно вдыхаю. Предчувствие нехорошего все никак не покидает меня, однако слова так неуверенно рвущиеся из глотки все равно не остановить. — Я не х-хочу его больше видеть.       Ногтями я болезненно впиваюсь в ногу, пытаясь вытеснить жгучее чувство стыда из груди. Реальность мигает пеленой воспоминаний, когда я сидела точно также, прикрытая легким пледом и вместо моей руки по коже медленно и цепеняще проходились его пальцы…       — Что он тебе сделал, что ты его так не любишь? — обвинение и обида, сочащиеся из ее голоса, начинают душить меня.       Мать всегда меня обвиняла в том, что я просто ревновала ее ко всем мужчинам, которые были вхожи в семью. Это действительно было так. Но не с Абрахамом.       Впервые этот вопрос звучит напрямую. Выговоры, наказания, презрение во взгляде — было все, кроме простого разговора. Кроме простого снисходительного взгляда, что я еще ребенок и не понимаю, что некрасиво устраивать истерики и препятствовать личному счастью матери.       Говори, Асия.       Она моя мама… Она должна понять.       — Он… Он п-приставал ко мне… Все это время, пока ты уходила по делам или когда он приезжал к нам что-то забрать для ресторана… К-когда тебя не было дома. Он приставал ко мне, мам…       Внутренние стены в одночасье рушатся. Я больше не подавляю эмоции и рыдаю в голос. Не в состоянии произнести и слова, с надеждой прислушиваюсь к тишине в трубке.       Ноги немеют. Не в силах оставаться на месте и одновременно держаться я сползаю на пол, сжимаясь в комочек. Начинаю раскачиваться из стороны в сторону, безмолвно задаваясь лишь одним вопросом.       Почему ты молчишь, мама?       — Скажи хоть что-то…       Не просьба. Мольба. Последняя надежда на то, что она действительно моя мать.       — Ты уверена в этом? — растерянность звучит в ее голосе. — Асия, это очень серьезное обвинение.       Я всхлипываю, не в силах ответить даже короткое «да». Нехорошее предчувствие острыми иглами вонзается по всему телу и сожаление о сказанном бьет под дых. Рука мертвой хваткой удерживает телефон у уха. Конечности окончательно немеют.       — Я поняла тебя, дорогая. Ничего не говори, умойся холодной водой и успокойся… Ты меня слышишь, Асия? Позвоню тебе через пять минут, жди.       Гудки отбоя. Вой вырывается из моей грудной клетки. Я сгибаюсь пополам, в беззвучном крике, прижимая ладонь к сердцу. В попытке хоть как-то унять боль, сжигающую все изнутри.       Она услышала меня… И поверила?       Я ложусь, ощущая спиной холод пола. Все еще держу телефон у уха, не желая оставаться наедине с собой. Все еще не верю, что этот разговор произошел.       Раньше я думала, что самое раздирающее ощущение внутри — это отвращение.       «Как дела?», — грубые руки забираются под одеяло, щупая мои оголенные ноги. Я отодвигаюсь, ярко показывая, что мне неприятно. Абрахам следует за мной. Тогда отвращение завладевает моим сознанием впервые. А пожирающая все вокруг искренняя ненависть стабильно сидит внутри все остальное время.       «Открой дверь, Асия», — не зная куда спрятаться, я запираюсь в ванной. Сначала он выключает свет. Полная темнота в маленьком пространстве кажется мне особо неуютной. А потом простенький замок тихо щелкает. Абрахам открыл его простой монеткой.       «Не надо звонить Лейле», — он шутливо поднимает руки, делает вид, словно ничего необычного сейчас не происходит. Словно я не трясусь от страха. Словно он не смотрит на меня таким голодным взглядом, что хочется вскрыть себе глотку, задохнувшись в подступающей ненависти. Абрахам выпускает меня из узкого прохода ванной и позволяет уйти в комнату. Хлопок входной двери. Эмоции накрывают с головой.       «Ты так похожа на свою маму», — раннее утро, я опаздываю на кадетское построение. Он вызывается подвезти. Мы спускаемся на лифте. От запаха мужского одеколона начинает болеть голова. В тот момент тесное помещение вновь кажется неуютным. Абрахам повторяет эти слова еще несколько раз в машине. Больной блеск в глазах вбивается в сознание на долгое время.       «Асия? Кто тебя обидел?» — хриплый голос дедушки наполнен тревогой. Несмотря на свою болезнь, он был готов до конца защищать меня. В ту ночь, спрятавшись в его комнате, мы говорим с ним в последний раз.       «Лучше бы тогда забрали тебя, а не Артура. Мерзавка!» — полный ненависти взгляд матери. Ступор. Всплеск эмоций. Опустошение. Я прихожу в себя на холодном полу на кухне. Бабушка вызывает скорую, что-то кричит матери. А ставшая в тот момент мне чужим человеком Лейла Кая невозмутимо допивает кофе.       Раньше я думала, что самое раздирающее внутри ощущение — это отвращение. Но годы молчания, грубо прерванные внезапным откровением, распахивают все закрытые двери.       Я понимаю, что не в силах справиться с чувствами. Я слишком эмоциональна. Я наивна. Я безнадежна.       И однажды это погубит меня.       Минута тянется за другой. Настойчиво жужжащая мысль на втором плане, что скоро может прийти Рене, подталкивает меня подняться. Встать, даже если нет сил и попытаться привести себя в порядок.       Телефон больше не вибрирует. Тиканье часов возвращает свой обычный не замедленный ход. Я медленно поднимаюсь. Опираясь рукой о стены, дохожу до ванной. Смотрюсь в зеркало и думаю о том, что остаюсь все таким же жалким ничтожеством. Остатки туши размазались чем-то черным по лицу, круги под глазами проступают четче, оголяя ту страшную внутреннюю пустоту. Оголяя раскаленные провода.       — И даже не смей думать, что ты можешь не выдержать, — шепчу я своему отражению давно заученную мантру.       Уже не мотивация. Пустая привычка, проходящая по оголенным нервам хлыстом осуждения.       Я ведь уже не выдерживаю…       Умыться, убрать опухлость с лица, нарисовать улыбку на лице. Никто не должен знать, что внутри все мертво.       Телефон вибрирует от уведомления. Прошло больше пяти минут.       Мама:       «Оставайся у Ирене. Поговорим завтра.       Никакого звонка, только одно сообщение. Теперь все стало предельно ясно. Ничего не поменяется. Мама не поверила мне.