Примеряй свои тени

      Я скрываю бессилие, как благодать, что поможет мне стать полноценнее. Это маленький бой, и его не забрав, я в своих же глазах стану чернью. Нас с тобой воспитала система. Нас с тобой воспитали мирские орала. Ты слабый и это нормально — здесь быть удивительно кованным сталью 5 июля, 2021 год Республика Интар, Кальярра       Склад, зарегистрированный под хозяйственные товары, сегодня на редкость наполнен посторонними людьми. Каждый из присутствующих знает, что в контейнерах хранится далеко не законный товар. Каждый из присутствующих осознает, что переступив порог этого места — выхода обратно в прежнюю жизнь уже не будет. Только вперед ногами.       В специально оборудованном под переговоры кабинете сидят двое людей. Тяжелый, душный запах, пропитанный табаком, наполняет маленькое помещение. Новоприбывший гость старается не морщиться, не показывать своего дискомфорта. Он не имеет права возразить. Не имеет права показать, что буквально еще пять минут и задохнется в этом смрадном дыму.       — Мы хотим, чтобы вы нас приняли к себе и дали разрешение ссылаться на вас при решении вопросов, — небритое лицо сохраняет сдержанную маску, но карие глаза излучают долю тревоги.       Алепо не привык идти на подобные риски. Он на миг закрывает глаза, затем расправляет плечи и уверенно отвечает на пристальный зрительный контакт. Несмотря на страх, ему нравится открывающийся перед ним мир. Нравится, что он наконец дорвался до возможности отдать долг своей Родине.       — Что готовы предложить? — чистая ардаланская речь одного из главарей группировки звучит зловеще в тесном кабинете.       Говорящий вальяжно расселся в большом кожаном кресле. В его левой руке тлеет толстая сигара, а правая находится под столом. Абрахам готов в любой момент взвести курок и без сожалений прострелить яйца излишне самоуверенному мальчишке.       — Строительные фирмы, чистые. Шестеро крепких ребят, они ждут на входе уже готовые. И связи в ардаланском правительстве.       Глаза Абрахама на последних словах Алепо загораются. Он весь подбирается, затягивается сигарой и… По итогу спрашивает другое.       — Служили?       — Черногорье. По контракту.       — Откуда узнали о местоположении склада? О нас?       Абрахама не покидает мысль, что все-таки переводить пули на таких талантливых ребят не стоит. Достаточно привязать их намертво к себе и пополнение в отряде верных, как минимум, посредников обеспечено.       Наглость — второе счастье в криминальном бизнесе.       — Мы докажем вам свою преданность, — уклончиво начинает Алепо. — Как нашли вас — так найдем и других.       В голове молодого паренька крутятся тысячи вариантов ответа — правдоподобные причины, неопределенные объяснения, не имеющие и половину шанса на успех… Вопреки важности задачи он рискует. Чувствует, что мужчина сидящий перед ним оценит это по достоинству. Возьмет на вооружение, под пристальное наблюдение, но по итогу подпустит к себе ближе.       Возможно, Алепо слишком самоуверен. Возможно, не стоило пересекать границу Ардалана ради операции, на которой запросто можно будет похоронить свое тело на чужой земле. Возможно, вопреки опасности все получится.       Он не боится смерти. Однако еще сохранившееся юношеское сознание заставляет его тело покрыться липким потом от одного вида Абрахама Кара.       — Через два дня за тобой заедут. Приведешь сюда всю свою стаю еще раз — задавлю голыми руками, — и без того тонкие губы недовольно сжимаются в плотную линию, однако, голос Абрахама остается бездушным. — Свободен.       Алепо, сохраняя все то же каменное выражение лица, встает, чтобы наконец покинуть душный кабинет. За короткий период жизни в чужой стране, он еще не успел обзавестись новыми знакомствами, но на выходе парень сталкивается с еще одним человеком. Абрахам с интересом наблюдает за развернувшейся маленькой сценой, он молниеносно фиксирует промелькнувшее узнавание в глазах черноволосой женщины.       Лейла кивает своему клиенту и пропускает его в проход первым. Стук каблуков, дверь с тихим скрипом закрывается, щелчок замка, в кабинете остаются вновь двое людей.       Костюм кремового цвета скрывает все недостатки далеко не молодого возраста и последствия рождения двоих детей. Сегодня Кая оделась по особенному. Оделась так, как одевается только для него.       — Что он хотел? — Лейла подходит к Абрахаму, кладет ладони на его плечи, начиная их медленно разминать.       — Вступить в ряды. Предлагает фирмы, людей. Знаешь его?       — Делаю ему красный паспорт.       Сегодня Лейла излишне чувствительна к любым звукам и движениям. Даже к родному прокуренному голосу Абрахама. Ей хочется побыть наедине с собой хотя бы день, однако, работа не терпит отлагательств. Она буквально ощущает мурашками на собственной коже, как ее любовник чем-то взбудоражен. Он что-то недоговаривает. Но это не ее сторона работы, поэтому спросить напрямую у того же Алепо Лейла не может.       — Чистый? — Абрахам прикрывает глаза и слегка морщится от слишком сильного нажатия на плечи.       — По возможности… Он умный, но импульсивный, — за тридцать семь лет жизни и опыта различных критических ситуаций Лейла способна разработать план действий за секунды. И сейчас ее способности не подводят. — Сбежал из Ардалана от своей влиятельной семейки, из-за этого возникают некоторые трудности.       — Насколько влиятельной?       Накрашенные темно-красной помадой губы Лейлы Кая изгибаются в холодной улыбке. Она слишком явственно ощущает резко напрягшееся тело под ее руками.       — Правительство Гюмри.       — Присмотрись к нему. Обработай со своей стороны.       — Уже, — Лейла победно усмехается. — Такие связи и возможности нельзя упускать. Я уже нашла ему применение.       Добившись своего, Кая отстраняется, но остается сбоку от кресла. Ей не нравится внезапная скрытность Абрахама, а ловить с поличным пока не представляется возможным. Без стоящего повода она в итоге сама обратит весь разрушительный огонь на себя, вместо того, чтобы заиметь очередное преимущество над любовником.       Она найдет выход. Обязательно.       По маленьким крючкам выстроит крепкую ловушку и…       Абрахам встает, поворачивается к ней, по-собственнически хватая ее за острый подбородок.       — Почему я не знаю? — в его голос прорываются стальные нотки.       Лейла от подобных манипуляций сжимает кулаки.       — Мы на равных, дорогой, — она дергает головой, освобождаясь из хватки. — И это личные, семейные дела. Я же не лезу к твоей жене и детям.       — Ревнуешь? — темные, почти черные глаза, несмотря на внешнее недовольство, загораются неприкрытым вожделением.       — Нет, — ее дыхание становится глубже, прерывистее. Глубокий вырез блузки позволяет разглядеть часто вздымающуюся грудь.       За годы и годы их порочной связи сложно сказать поменялось ли что-то. За месяцы счастливо проведенного вместе времени Лейла расплачивалась тройной ценой. Кажется, ее долг перед жизнью — не только своей — теперь бесконечен. Кажется, что выхода из этого порочного круга нет.       Абрахам грубо разворачивает Лейлу, припечатывая лицом вниз к деревянной поверхности стола. Душнота в кабинете проникает в легкие Кая и та шумно выдыхает остатки еще не выбитого воздуха из легких.       — На равных? — издевательски тянет он.       Звук расстегивающего ремня, бляшка падает со звонким стуком на пол. Кажется, этот порочный круг действительно бесконечен.       — На равных, — Лейла призывно выгибается, задирая юбку до талии.       Нижнее белье отсутствует. Абрахама это раззадоривает только больше. Громкий шлепок, тихий вскрик. Красный отпечаток ладони начинает проявляться на светлой коже. Резкий толчок, без всяких предисловий и подготовки. Глухой женский стон наполняет кабинет.       — Что за личные дела? — Абрахам наклоняется к уху Лейлы, вколачивается в податливое тело еще несколько раз и специально останавливается.       — Мм… Асия…       — Асия? — он входит до основания и вновь замирает, ощущая на этот раз подступающую горячую волну.       Волну намного более приятную, чем та, которая возникла при виде декольте его любовницы. Абрахам в моменте забывает о интересующих его вопросах, вспоминая маленькую, такую милую молчаливую девочку со взглядом испуганного олененка. Лейла, поддаваясь бедрами назад и настраивая собственный ритм, отвечает охрипшим голосом:       — Алепо… И Асия… Я решила заключить брачный договор… Ммм. Прошу, Абрахам, не останавливайся.       Он больше не сдерживается. Низко порыкивая на ухо Лейлы, Абрахам полностью перехватывает власть и забывает о том, что под ним живой человек.       Толчок. Тихий голосок звучит в его ушах. Толчок. Карие глаза, наполненные отвращением и страхом, распаляют возбуждение до диких, животных ощущений. Толчок. Ее острые девичьи коленки, закрытые лишь легким пледом, слегка дрожащие тонкие руки. Такая маленькая, беззащитная, хрупкая…       Абрахам не слышит просьб двигаться аккуратнее. Перед его глазами предстает маленькая копия Лейлы Кая. Нет, не копия. Совершенство, превосходящее свою мать.       Он не слышит, как стоны удовольствия переходят в крики боли. Представляя в голове самый желанный за последние года объект, Абрахам до скрежета зубов с каждой секундой ускоряется все больше.       Хриплое несвязное бормотание, спертый запах секса, скрипящий стол. Нос с маленькой горбинкой, аккуратные губы, злой взгляд исподлобья, детский крик, наполненный яростью. Картина идеальной жизни, где они втроем наконец свободно и совершенно открытые в своей похоти и желаниях живут и…       Абрахам до мельчайшей детали вспоминает ту ночь, когда впервые коснулся ее там. Он уверен, что являлся тогда первым в этой маленькой шалости. Нетронутая, невинная, она сладко спала и ждала именно его. Лейла — лишь одна из ступеней для достижения цели.       Он тогда дотронулся до нее. И сошел с ума. Скользя пальцами между влажных складок, Абрахам безумно хотел выйти из надоевшего своей послушностью тела Лейлы, развернуться и взять свое. Такая чувствительная и умная… Девчонка ощутила опасность и проснулась. Убежала в другую комнату.       Абрахам желает этого до сих пор. Он хочет запереть Кая в этом кабинете, забрав ключи от ее дома, и уехать. Потом подняться на третий этаж, зайти в комнату его Асьи. В темноте увидеть очертания маленького тельца, аккуратно присесть на край кровати, невесомо погладить ее по щеке. В полной мере насладиться испуганным пробуждением. И после окончательно подмять под себя Асью, смакуя такие желанные эмоции.       Он уже был в ее комнате, но Абрахам смог насладиться лишь отдаленным сладким запахом духов. Лейла старалась свести на минимум их прямые встречи, несмотря на то, что Кая слепо поверила ему, что он испытывает лишь отцовские порывы. Материнские инстинкты хоть и тлеют за полуприкрытой железной дверью, вместе с остальной старой личностью, однако, на удивление, пока существуют.       Кара не стремится выбить из своей любовницы остатки человечности. Ему так даже веселее, интереснее. Абрахам испытывает на грани морали не только Лейлу, но и себя. Получится ли у него воплотить задуманное в жизнь?       Получится ли перенести идеальную картину в реальность?       Представляя в голове давно спланированный сюжет, Абрахам содрогается от накатившей жгучей волны. На этот раз оргазм выходит особенно ярким. Он обессиленно наваливается на Лейлу, понимая, что еще не время. Необходимо выждать еще немного.       Скоро. Очень скоро.

***

      — Асия? Что ты тут делаешь?       Свет режет по глазам, но я упорно продолжаю смотреть на женщину перед собой. Просидев около двух часов в ожидании матери в абсолютно полной темноте, все-таки удалось собраться и привести мысли в порядок. Буквально через несколько часов мне вставать на работу. Можно и пожертвовать сном. Если не сделаю этого сейчас, то просто утону в собственном гневе, растеряв необходимый эффект.       Сегодня мама выглядит элегантно. Даже уставшее лицо не портит образ женственности. Все понятно. Снова Абрахам.       — Не занята? Нужно поговорить, буквально минут десять, — я не узнаю свой голос, чувствую, как легкая улыбка сама по себе наползает на губы.       — Вообще-то уже поздно, но хорошо, давай поговорим, — она кладет сумку на журнальный столик и садится напротив меня.       Вижу, что мать не сосредоточена на реальности, голубые глаза будто стеклянные. Размышляет о чем-то другом. Мне же выгоднее. Прямым вопросом с первых секунд я выбью ее из колеи.       Ощущение истинной холодной ярости ласково подпитывает мою выдержку. Новое открытие в себе вызывает восторг, который я старательно сдерживаю. Сначала разговор. Сначала произнести заученные предложения.       Может быть, потом у меня получится самостоятельно противостоять ей… Но пока я рада той возможности, которую мне дал Маркус. Его поддержка и советы с трудом, но до сих пор держат во мне защитную стену, что сдерживают все страхи и порывы забиться от матери подальше в угол и никак с ней не контактировать.       — Брачный договор между мной и Алепо. Это правда?       Мать мгновенно застывает. Ее осознанный взгляд упирается в меня. Ироничная улыбка на моих губах расцветает еще шире.       Значит, правда.       — Кто тебе это наплел?       — Алепо, — на секунду прикладываю руку к груди, чувствуя под тонкой тканью футболки кулон волчонка. Я задираю подбородок, заставляю себя поверить в то, что сейчас скажу. — Я попросила друга меня встретить, поскольку мне было страшно, — выжидаю, пока ее лицо вытянется от удивления, и продолжаю. — Не волнуйся, это парень Рене, он мне иногда помогает с историей для поступления на юридический. Женишку это тоже объяснили. Так что никто не подпортит твоей дочери репутацию.       Наступает пауза. Мать переваривает информацию слишком долго. Тишина, словно натянутая струна, звенит между нами. Одно лишнее движение или слово — произойдет бум. Либо она сейчас устроит его самостоятельно. Но не мне.       — Завтра ему позвоню и назначу встречу, — губы матери оттягиваются, открывая вид на белоснежный ряд ровных зубов. — Урод! Какой еще брачный договор?!       — Мам, не нужно, — отказ звучит непринужденно, как нужно. — Я уже разобралась. Сама. Спасибо. Ты мне скажи, это правда?       — Нет конечно!       — Ну и отлично. Значит, он сослался на это, лишь бы морду не набили. А то было бы совсем смешно… Он и я. Мы же уважаемая семья, нищий в шлепках совсем не вписывается в наши ряды, — я изображаю вполне искреннее смущение и выдаю последние, самые трудные слова. — Спасибо, мам. Я верила в то, что ты меня не подведешь.       Стеснение в груди доходит практически до осязаемых ощущений и заметного жара на щеках. Говорить ей даже самое простое «спасибо», даже не искренне, а во имя благой цели не ввязать себя и Маркуса в новые проблемы, слишком тяжело. Мне проще сорваться, накричать, обвинить ее, в конце концов заплакать и получить ожидаемый выплеск ее разрушающей агрессии, чем это…       Мать сужает глаза, прищуривается. Она изучающе смотрит на меня и выдает ожидаемый вопрос.       — А что за друг? — от былой вспышки агрессии не остается и следа.       Как-то быстро у нее сменяется одно состояние на другое… Или же я ищу подвох в том, где его и в помине нет. Вспомнить хотя бы, как меня весь день сегодня швыряло из одного настроения в противоположное. Видимо, генетическое.       — Помнишь, я тебе звонила с автобусной остановки? — она кивает. — Тогда я на эмоциях высказалась ему, он предложил помочь.       — Как зовут?       «Волчонок, обо мне никому. Они узнают мое имя. Но не от тебя».       Я не стала Маркусу задавать логичные вопросы, хотя очень и хотелось. Просто чувствую, что он не объяснит. Либо я уже слишком сильно устала разбираться, что выбрала тупо последовать его просьбе, а там уже будь что будет…       — Томас. Томас Яницкий, — его фейковые инициалы из сети приходятся как никак к месту.       Моя страничка там закрыта, поэтому даже при большом рвении мать не сможет найти его у меня в друзьях. А даже если и случится невозможное — информации в его профиле слишком мало, чтобы что-то понять.       Мать еле заметно морщит нос. Не нравятся интарские инициалы?..       Мелькнувший на секунду вопрос в голове, какая у Маркуса настоящая фамилия, сбивает меня с концентрации. Следующую атаку матери я встречаю, ощущая покалывание в шее.       — Где познакомились?       В горле начинает першить.       — …Когда мы с Рене в начале июня катались на день открытых дверей в ВУЗе. В кафешке рядом и познакомились. Точнее, они познакомились, ну и потом начали встречаться, — я перекидываю одну ногу на другую, отмечая свежий засос на шее матери.       Ее распущенные волосы от резких движений откинулись назад, делая ярче глубокий вырез на блузе и линию ключиц. Все понятненько.       — Не ври мне, Асия, — голос матери тяжелеет, наполняется обидой. — Ложь — это самое худшее, что может быть.       — Я тебе говорю честно. Думаешь стала бы соглашаться на помощь Томаса, без готовности рассказать тебе? — я не теряюсь от прямой претензии, но… Черт. Еще парочка таких геройских фраз, несвойственных ее действиям, и я сама сорвусь.       — Собирай вещи, — мать одергивает рукав пиджака и резким тоном выписывает приговор. — Первым же рейсом летишь в Ардалан к бабушке, — в ход идет одна из самых последних угроз, что еще ни разу не воплощалась в жизнь.       — Хватит, мам, я уже устала.       «Даже если она все будет крушить вокруг себя. Всегда оставайся спокойной».       — Предупреждение, что ты должна держаться подальше от гулянок Рене было? Было!       Я поджимаю губы, сдерживая себя от желания встать на защиту подруги. Нужно жертвовать чем-то малым, что кажется для другого более важным.       — Ты должна вообще благодарить меня за то, что я разрешила с ней общаться, — мать переходит на шипение. — С каждым годом она становится все более легкомысленной девкой! И ты такая же!       Ирене хотя бы не скрывает свой активный образ жизни. А ты, мама, вечно прячешься за масками и считаешь, что спать с женатым мужиком с педофильскими наклонностями — верх истинной и настоящей любви.       — Это нельзя, — я скучающе оглядываю потолок и большую люстру. Вот бы эта стекляшка упала прямо на мою голову. В миг все стало бы проще — То нельзя. Я разве допустила хоть одну ошибку, чтобы меня отправлять на «перевоспитание» в Ардалан?       «Лови на несостыковках. Так, чтобы говорила ты, а не она. Главное, держи уверенный тон».       — Что мне сделать? Запереть себя дома? А потом выслушивать твои оскорбления? О том, что я отсталая, не умею разговаривать с людьми, вечно торчу дома, бла-бла-бла… Не надоело? Ты вечно меняешь свое мнение. То сиди дома, то иди гуляй, то ни с кем не общайся, то Рене становится самой хорошей девочкой, которая больше всех подходит на роль моей подруги, — я растягиваюсь в кресле поудобнее, ярко показывая, что никакие вещи в Ардалан собирать не буду. — На-до-е-ло.       В тебе нет никаких положительных чувств, мама.       Я кривлюсь от гадкого ощущения превосходства в груди. Когда вся эта жесть стала доставлять мне удовольствие?       — Ты совсем охренела… — мать качает головой и разворачивается ко мне всем корпусом, упираясь в меня новым взглядом… Более осмысленным?       Словно она начинает изучать меня по новому. Словно шестеренки в ее голове наконец начинают шевелиться, а все планы насчет меня перестраиваться. Действительно походу работает…       — Мне было четырнадцать… Или пятнадцать, не помню, — напускное равнодушие помогает мне не сорваться в ту бездну, которая впервые раскрывается перед матерью. Упасть должна она. Не я. — День моего рождения, я упрямо заявила, что не желаю видеть никого постороннего на празднике. Это был мой день. А потом я услышала, как ты говоришь бабушке, что жалеешь. Жалеешь о том, что не забрала Артура, вместо меня. Ты говорила эти слова еще несколько раз мне в лицо. Поберегу тебя и не стану напоминать те дни.       Дни были с Абрахамом. Затрагивать эту тему невыносимо больно. Если сейчас начать разбирать параллельно другое грязное белье, то никто отсюда живым не уйдет. С каждым предложением, с каждым откровением ярость внутри разливается во что-то нечеловеческое, пугающее даже саму меня.       Мать все еще молчит, отводит взгляд в пол. Тема Артура всегда ее сбивает с толку и вводит ступор, несмотря на то, что она всем равнодушно твердит о наличии только одного ребенка — меня.       — Знаешь, каково было такое услышать от собственной матери? И ты еще говоришь о чести? О семье? О том, чтобы я тебя слушалась?       Вновь молчание в ответ.       К черту твое эго, мама. К черту твои попытки воссоздать копию послушного Артура, который не представлял свой день без маминой юбки. У тебя есть я, твоя дочь.       «Миру все равно, что нечестно. Все равно на твои слезы. И на рассуждения о том, что ты тоже человек».       Я ухожу в рассуждениях не туда. Маркус оказывается прав, нужно давить фактами, а не чувствами. Стучаться с подобной правдой в закрытые двери бессмысленно. Этим можно только добить. Лишь бы она исчезла, отстала от меня на время…              — Я всю жизнь пыталась завоевать твое расположение. Может и неправильными способами. К примеру, когда я расцарапала полицейскую машину в пятом классе. Это все было лишь для того, чтобы ты приехала из Кальярры, из которой меня же насильно и увезла. И к чему мы на сегодняшний день пришли?       Итог подведен. Она это тоже понимает. Вместо долгожданного ответа, мать встает и выходит из гостиной. Хлопок входной двери. Дома наступает тишина.       Смотрю на часы, с начала разговора прошло ровно десять минут. Как и рассчитывала… Наверное, мне завтра позвонит бабушка и в обвинительной позиции выставит меня тираном. Мол, я своими словами довела мать до таких слез, что та аж плакалась ей в трубку несколько часов. Самая изощренная манипуляция — выставить меня виноватой — применяется только в последнюю очередь. Когда матери действительно нечего противопоставить мне, кроме блефа и угроз… Однако все равно странно. Она же может сделать мне действительно плохо. Имеет возможность. Но сейчас использует ее все реже и реже. Раньше все было по-другому.       Он пульсирующего кокона мыслей, что непрерывным потоком опоясывают и душат меня, в глазах мутнеет. Оглушительная тишина в доме мерзко нашептывает мне, что можно больше не сдерживаться… На пошатывающихся ногах я добираюсь до ванной, включаю воду в раковине. В полном мраке сползаю по кафелю вниз, на холодный пол, зарываясь руками в волосы.       «Сначала думай. Потом делай. А следом можешь поохреневать с происходящего, выпустить эмоции. Именно в таком порядке. Не наоборот».       — Пиздец…       Это все, что я могу сказать. Описать накатывающие эмоции.       «Либо преврати свой страх в гнев. Либо отбрось его. Ты управляешь своими чувствами. Не они тобой», — Маркус сейчас ответил бы именно так…       Одно я определила для себя точно. Если у меня когда-нибудь появится свой дом, семья, то не будет никаких угроз, вспышек агрессии, криков и разбитых вещей. Никакого страха. Никакой боли. Я прерву эту наследственную цепочку на себе.       Остается всего лишь год, Асия. Победи в мотогонках, отложи деньги и жди. Потерпи, девочка. Не смей думать, что можешь не справиться.       Слезы начинают катиться, когда я представляю другую жизнь. Свободную жизнь. Грудную клетку будто перекрывает, дышать становится труднее. Шум воды давит на виски. Все воспринимается чуждым, непривычным.       Срываюсь. Кусаю губы. Затылком глухим стуком упираюсь в кафель ванной. Глубже запускаю пальцы в волосы… Сдаюсь окончательно и звоню Маркусу, молясь всем богам, чтобы он не спал.       — Асия?       Кажется, я падаю вместе с его тихим сонным голосом. Пусть. С ним не так страшно.       — Маркус…       Меня вновь прорывает. Горячие слезы капают с подбородка на оголенные колени, желание разнести все вокруг себя, залить керосином этот гребанный дом и сжечь, наталкивает меня на гадкие мысли, что я совершенно как мать. Полная копия ее поведения.       Маркус моментально включается в ситуацию и начинает рассказывать что-то успокаивающее. Он говорит со мной до самого конца, без остановки, пока всхлипы не превращаются просто в рваные вдохи, а на щеках не высыхают слезы.       — Успокоилась?       Стыд за то, что Маркус сейчас возится со мной глубокой ночью, вместо того, чтобы спать, наполняет пустоту внутри.       — Прости…       — Стоп, давай без этого. Повторяю, я понимаю тебя. Все хорошо. Ты поговорила с матерью?       —П-поговорила… Мама все отрицает. Диалог выстроила как нужно, никаких косяков нет. Кроме того, что она мне не поверила по поводу друга…       Сбивчиво я пересказываю Маркусу весь диалог и обессиленно прижимаюсь спиной к стене, поднимая голову к потолку.       — Жестоко ты. В целом неплохо, умница. Как ты чувствуешь, врет или нет?       — Врет. Но надеюсь на обратное…       Маркус тянет задумчивое «хмм…» и мягко просит:       — Объяснишь? Хочу послушать тебя.       Я прочищаю горло, поджимая пальцы на ногах. Сил думать и фильтровать информацию совсем не остается.       — Ну… Там несколько причин. Она ему делает документы…       — Какие документы? — он резко перебивает меня.       — На гражданство, — обессиленная, на остатках последних резервов, я напрягаюсь от его посерьезневшего голоса и решаюсь обойтись кратким определением. — Юридическое сопровождение, консультации. Делает не в прямом смысле, все законно.       — Понял, продолжай.       — Она слишком ярко выразила свой гнев, когда услышала про договор. Мать так злится только на близких людей. К примеру, я или бабушка. Посторонних же чисто рабочими методами устраняет. Не знаю, может накручиваю себя… Интуиция говорит, что врет. Пока что она меня еще не подводила, — вспоминаю последние минуты разговора и решаю высказаться о своих переживаниях до конца. — А еще мне кажется, что мать в очередной раз угрожала мне Ардаланом, потому что почувствовала, что на этот раз я веду диалог. Забоялась?       — Вполне возмо-о-ожно, — он зевает, напряжение из его голоса уже улетучивается, словно он не отреагировал секунду назад слишком резко, как только услышал про документы. — Она может заметить подобное только при одном условии. Если ты не совместила тактику со своим повседневным поведением. А вот к себе нужно прислушиваться всегда. Но оперируй фактами. Интуиция тебя должна лишь направлять. Не более.       — Мое повседневное поведение — это открывать рот перед матерью максимально редко и ограничиваться короткими фразами. В любом случае, сейчас что-то делать бессмысленно. Если будут еще какие-то движения, — я невольно начинаю пародировать слог Маркуса, — то уже подумаю. Подумаем.       — Согласен с тобой. Ну а ты как?       Вопрос среди серьезной темы выбивается из колеи и выглядит лишним. Как же быстро он переключается…       — Ну… Хочется сдаться. Страшно от неизвестности. И детское желание, чтобы кто-то пришел и успокоил, — откровение выходит из меня легко. Никакого стеснения в груди или сомнения, сковывающего все адекватные мысли.       — Все хорошо, волчонок. Ты на правильном пути. Самое главное научиться отдыхать, когда устаешь. Не сдаваться.       И вправду… Внезапное осознание такой важной мысли вызывает приятный мандраж.       — Да Вы истинный философ, сударь, — хрипотца в голосе все никак не исчезает, поэтому как бы я не пыталась вкрутить в голос веселые нотки, сказанное все равно слетает с губ обреченным шелестом. — Забираю свои слова назад и полностью соглашаюсь с Вашими.       — Мадемуазель не желает пойти спать? — он зевает еще несколько раз подряд.       На этот раз я перенимаю заразное действие и под ехидные комментарии Маркуса пытаюсь избавиться от навязчивого желания. Смотрю на экран дисплея и досадно вздыхаю.       — До будильника осталось часа два, нет смысла. Пока помоюсь, лягу, засну…       — Твое решение. Выбор плохой.       — Знаю, — острым краем ногтя начинаю выводить круги на коленке. — А ты что делать будешь? Спать?       — Не. Уже не засну.       Однако, его тело говорит об обратном. Почему он не хочет ложиться? На месте Маркуса я бы с удовольствием забылась во сне, да подольше. Но раз мы сегодня в каком-то смысле проводим вместе ночь — стоит попытаться кое-что предложить.       — Я в ванной, думаю шум воды ты слышишь. Не хочешь поконцентрироваться вместе? Как ты рассказывал, — ноготь впивается глубже в кожу. — Уютно помолчим друг другу в трубку.       Легкий смешок. Его еле слышимый вдох. Моя спина покрывается мурашками в ожидании ответа.       — Короче, с тобой связываться ночью нельзя. Дай несколько минут, спущусь на первый этаж. В той ванной это удобнее делать.       Внезапная догадка проходится горячей волной по телу. Неужели я настолько сильно ушла в себя, когда ждала мать, что не услышала подъезжающий мустанг?       — Ты же сейчас в соседнем доме, да?       Новый смешок и молчание в ответ говорят сами за себя.